Период тишины

Кавьяр З.

ХХ.09.200Х

      Мне не нравился этот класс. Нет, не люди – людей я ещё не знала. Новый учебный год, новая ступень, новый класс, новая школа и вообще общество. Меня сводили с ума запахи, в плохом смысле: мокрые тряпки, мел, дешёвые учительские духи. И парты, вечно липкие. И то, что меня посадили с каким-то мальчишкой, который на первой же перемене уронил пенал и сказал «упс».       «Упс». Кто вообще так говорит?       Он был большой для своих лет – такой широкий, с ёжиком крашеного белого-белого блонда и азиатскими глазами, которые смотрели куда-то вбок, даже когда он смотрел на меня. Голова у него была огромная. Наверное, потому что мозгов много. Или наоборот – воздуха.       Мы не разговаривали две недели.       На третью он ткнул ручкой в плечо – не больно, а так, привлечь внимание. Я медленно повернула голову, готовясь уже осадить.       – У тебя косички кривые, – сказал он.       – А у тебя лицо кривое, – злобно ответила я.       Он вроде не обиделся, по крайней мере, в лице не изменился. Вместо этого протянул зеркальце, совсем маленькое и потёртое, с трещиной на стекле.       – Посмотри. Левый хвост ниже правого.       Я посмотрела. Он был прав. Чёрт.       – Я специально. Это такой стиль.       – Врёшь, – сказал он и улыбнулся. Широко, во все зубы, отчего его глаза стали совсем узкими.       Я почему-то улыбнулась в ответ.       С того дня мы сели вместе навсегда. Учителя, конечно, пересаживали иногда для «дисциплины», но Лев всегда возвращался ко мне. Как пёс, которому всё равно на заборы.       – Привет, щербинка, – говорил он каждое утро, хотя моя щербинка была крошечной и заметна только если специально присматриваться!       – Привет, головастик, – отвечала я, хотя его голова была не больше обычной.       Однажды после уроков Лев ждал у выхода, зачем, не знаю. Шёл дождь, у меня тогда сломалась молния на рюкзаке, и я злилась на весь мир.       – Я провожу, – сказал он. Не спросил, сказал!       – Не смей.       – А я всё равно пойду.       И реально пошёл. Своей большой широкой тушей загораживал от ветра, как живой зонт. Я как дурочка смотрела себе под ноги и улыбалась. Дурацкая улыбка. Щербинка на виду.       Уже у подъезда он вдруг сказал:       – Ты не такая, как все.       – Это оскорбление? – спросила она.       – Ну-у… это лучшее, что я мог сказать, – хмыкнул он.       Я тогда ничего не ответила, сразу забежала в подъезд, хлопнула дверью. А дома села на пол, прислонилась к батарее и долго смотрела на свои кеды.       Кажется, у меня появился друг. Я испугалась, потому что друзей у меня никогда не было.

Субботин Л.

ХХ.09.200Х

      Я заметил её в первый же день. Не потому что она была красивая (хотя да, очень красивая). Потому что она сидела за партой с таким видом, будто весь класс – это недоразумение, которое скоро рассосётся.       «Упс», – сказал я, когда уронил пенал, и чуть не умер от стыда. Она не засмеялась. Даже не посмотрела. Я себя тогда таким дебилом почувствовал. Потом две недели собирался с духом. А ещё потом ручка сама ткнула её в плечо.       – У тебя косички кривые, – сказал я, и это было самым глупым, что можно было придумать. Но она ответила и, удивительно, не убила взглядом.       Когда мы сдружились, я подолгу показывал ей мои любимые научные статьи Фоменко и Носовского, а она читала и говорила «чушь». Не подумайте, я не приверженец подобных теорий, просто иногда хочется ознакомиться с чем-то безумным.       Зоя всегда читала до конца то, что я ей показывал на переменах. Однажды я даже специально напечатал для неё дурацкую статью «Генератор торсионного поля на асимметричном конденсаторе». Зоя прочла, закатила глаза и сказала: «Ты идиот». И мило улыбнулась.       Провожал её в тот дождливый день без всякой надежды на что-то. Просто потому что не мог представить, как она идёт одна под этим ливнем, с её-то чёлкой. Она сказала «не надо», но я всё равно пошёл.       И когда она скрылась в подъезде, я постоял ещё минуту, мокрый до нитки, и думал как же я влип.

Кавьяр З.

ХХ.10.200Х

      Где-то через месяц после злополучного дождя я решила впервые пригласить его к себе домой. Дура! Пока стояла и караулила у входной двери, сто раз успела об этом пожалеть. Ждала звонок в домофон, а внутри будто поселился рой ос. Предложение вырвалось случайно, когда Лев опять начал восхвалять какие-то свои супергеройские комиксы. Ну и я ляпнула, мол, да ты вообще ничего не понимаешь в стиле, я тебе дома покажу комиксы. А он согласился. И всё.       Теперь он поднимался по лестнице и уже искал глазами квартиру «11». Хорошенькое число, кстати.       – Привет, – задорно сказал Лев, когда дверь открылась. Он был ещё больше, чем в школе, будто дома вырос на полголовы.       Крашеные волосы торчали в разные стороны, на нём была растянутая толстовка с каким-то потёртым принтом и джинсы, которые он уже перерос. В руках пакет.       – Это тебе, – сказал он и сунул пакет в руки. Внутри оказалась банка апельсинового сока и пачка печенья с предсказаниями.       Я провела его через гостиную – идеально прибранную, с хрустальной вазой на комоде и фотографиями семьи в рамочках из икеевских рам. Лев посмотрел на фото, где маленькая я в балетной пачке, и ничего не сказал, но уголок его рта дёрнулся. Я, конечно, сделала вид, что не заметила. Когда мама вообще успела сфоткать? Меня после первого же занятия выперли из студии. Хах, и ладно, если бы дело было в поведении или чём-то таком, но из-за личной неприязни старой карги? «Балерина должна уметь быть незаметной до нужного момента»!       – Прошу, моя комната, – объявила я, торжественно открывая дверь в мой маленький мир.       В комнате было немного тесно. На подоконнике цветы в горшках, на стенах плакаты: какие-то метал-группы, я уже и сама не помню их названий, а над кроватью вырезанная из журнала фотография кратера вулкана. На полу валялась гантеля, на стуле лук для стрельбы, разобранный. И тикал будильник в виде черепа.       Лев сел на край кровати, осторожно, будто боялся, что она сломается.       – Уютно, – сказал он.       – Да ты врёшь.       – Немного, – признался он. – Но мне нравится, в этом есть характер.       Я не знала, обижаться или благодарить. Некий оскарблимент. Я села на пол, прислонилась к шкафу, вытянув ноги. Так было проще, не смотреть на него сверху вниз.       – Хочешь сок? – я спросила, кивнув на пакет.       – Ага.       Я открыла банку, разлила по двум кружкам, тем, которые редко использовала. Лев взял свою, отпил. Его адамово яблоко дёрнулось, как живое.       – Я думал, у тебя комната будет в чёрном, – сказал он.       – Это расизм по отношению к готам.       – Я не… – он запнулся. – Просто у тебя обычно всё чёрное.       – Вообще-то не всё, – я взглядом показала на пушистый коврик у кровати. Он был фиолетовым. Лев посмотрел на него так, будто увидел привидение.       Повисла пауза. Тикал будильник, где-то внизу включилась стиралка. Мы оба боялись сделать лишнее движение. Слишком громко сказать, слишком близко сесть. В школе было легче, можно было толкнуть, назвать «головастиком», отвернуться. А здесь тишина и сок в кружках.       – А ты… – начал Лев и замолк.       – Что?       – Ничего, – он уставился в кружку.       – Колись, хотел что-то пошлое спросить?       Лев чуть не поперхнулся.       – Да ну нет же! – Он растерялся ровно на секунду, но быстро взял себя в руки. – Я хотел спросить, почему ты носишь чёрное, если любишь фиолетовый коврик.       Я не знала, что ответить. Честно не знала.       – Наверное, потому что фиолетовый коврик никто не видит, – ответила я наконец. – А чёрное видят все.       Лев поднял голову, долго смотрел в мою сторону. В его азиатских глазах было что-то такое, от чего я захотела съежиться и одновременно выпрямиться.       – Ты странная, – сказал он.       – Сам странный. К тому же я готка, мне положенно быть странной!       – А что это значит?       – Это значит, что мир – дерьмо, но мы всё равно красивые.       Лев подумал секунду.       – Тогда я, наверное, тоже гот?       – Нет, – я не сдержала улыбку. – Ты просто идиот.       Он улыбнулся своей широкой улыбкой, от которой глаза превратились в щёлочки.       – И это тоже лучшее, что ты могла сказать.       Мы засмеялись — уже легко, без того напряжения, которое висело в воздухе минуту назад.       В дверь постучали. Я подскочила, Лев чуть не уронил кружку.       – Девочка моя, – раздался голос мамы, – у тебя гость? Может, напоить его чаем?       – Всё хорошо, мам! – крикнула я, чувствуя, как загораются уши. – У нас есть сок.       Дверь приоткрылась, и мама заглянула внутрь с вежливой улыбкой, прямиком со светских мероприятий. Мама окинула взглядом комнату, гантелю, лук, потом Льва, сидящего на кровати, и её улыбка стала чуть шире.       – Какой большой мальчик, – сказала она.       Лев покраснел. У меня тоже горели теперь не только уши.       – Мам, мы уроки делаем, – соврала я.       Мама кивнула, прикрыла дверь, но оставила щёлку, на случай, если «большой мальчик» окажется опасным.       Мы сидели молча, пока шаги не стихли.       – Она всегда так? – спросил Лев.       – Только когда видит мальчиков в моей комнате.       – А я первый?       Я кивнула, не поднимая глаз. Мне только шестнадцать и в моей комнате действительно ещё не сидел никто, кроме подруг.       Лев почему-то не стал шутить. Просто допил сок, поставил кружку на пол.       – У тебя классные комиксы, – сказал он. – Можно посмотреть?       Я кивнула, достала с полки потрёпанный томик про Сабрину. Мы листали вместе, больше не говорили о неловком. Просто смотрели комиксы. Потом Лев опять рассказывал про какую-то безумную статью про конденсатор и энергию из вакуума.       А я смотрела на его огромную голову и думала, что, кажется, люблю этого идиота. Не романтически, по-другому. По-дружески.       Через два часа он ушёл. Я закрыла за ним дверь, прислонилась спиной к косяку и выдохнула. В руках была пустая банка из-под сока, а в голове его слова – «Ты странная. Но мне нравится».

05.11.201Х

      Зоя пришла с мокрыми волосами. Опять. Лев уже не спрашивал, почему она не пользуется зонтом, бесполезно. Она говорила, что дождь её «очищает», а он смотрел на её прилипшую ко лбу чёлку и думал, что чище она быть не может.       – У тебя есть что-то тёплое? – спросила она с порога. Не разуваясь, прошлёпала по коридору в комнату, оставляя мокрые следы на полу.       Лев уже стягивал с себя серый и мешковатый свитер, тот, в котором он выглядел особенно огромным и мягким, как старый диван. Кинул ей. Зоя поймала не глядя.       – А ты?       – Я в другом, – соврал он. Второго не было. Он просто привык мёрзнуть.       Зоя натянула свитер. Он доходил ей почти до колен. Рукава закрывали пальцы. Из гигантского ворота торчала только её маленькая голова с двумя растрёпанными косичками и короткой чёлкой, которая уже начала сохнуть и виться колечками.       – Ты похожа на ребёнка, который украл папину одежду, – сказал Лев.       – А ты похож на папу, которого не было, – пошутила Зоя.       Она забралась на диван с ногами, поджалась в комок – как кот, как ёж, как что-то маленькое и колючее, что вдруг разрешило себя погладить. Лев сел на другой конец, оставив между ними пространство. Он умел оставлять пространство. Это было его главное умение – не нависать, хотя его тело было создано для того, чтобы нависать.       За окном шёл дождь. Не тот, что в её любимых «дождливых днях». Не уютный, а бесконечный, ноябрьский, который затекает за шиворот и не обещает прекратиться. На кухне тихо гудел старенький холодильник. Где-то в доме, Лев не знал где, но всегда слышал, капала вода из крана. Кап. Кап. Кап.       – Расскажи что-нибудь, – попросила Зоя.       – О чём?       – О чём угодно. Только не про карты, не про пауков и не про ананасы.       Он задумался. Очень серьёзно. Так, будто она попросила его придумать смысл жизни.       – Вчера я смотрел одну старую французскую комедию, – начал он медленно. – Там главный герой надел пиджак с леопардовым принтом, потому что думал, что это круто.       – И что? – Зоя чуть повернула голову.       – А оказалось, что это пиджак его покойной бабушки. И он ходил в нём по Парижу целый день, все думали, что он так выражает скорбь.       – Выражал. Через леопарда.       – Через леопарда, – кивнул Лев.       Зоя фыркнула. Потом засмеялась, негромко, чуть хрипло, тем смехом, который она обычно прятала даже от себя.       Лев смотрел на неё и чувствовал, как внутри расправляется что-то тугое, что было завязано с утра. Он не знал, как это называется. Не любовь, нет – он уже прошёл через это с Линой и наелся. Не дружба – слишком мало слов, слишком много тишины. Просто… Зоя. Когда она рядом, можно не бояться, что мир рухнет. А если рухнет, она первая заметит и скажет.       – Лев, – позвала она через несколько минут.       – Мм?       – Мне нравится, что ты никакой.       – Спасибо?       – Я в хорошем смысле. Ты не строишь из себя того, кем не являешься. Ты просто… есть. И когда я с тобой, я тоже могу просто быть. Не изображать благополучную девочку из благополучной семьи.       – Мне нравятся твои косички, – сказал Лев. – Даже когда они кривые.       Зоя посмотрела на него долго. Так долго, что он почти начал перебирать в голове, что сказал не так.       – Хочешь посмотреть фильм? – спросила она.       – Какой?       – Любой. Где никто не умирает в конце.       Лев включил что-то про роботов, она не запомнила название. Оказалось какой-то старый французский роуд-муви про двух роботов, которые ехали через пустыню к морю. Один робот был болтливый и всё чинил, второй – молчаливый и всё ломал. Они ни разу не починили друг друга, но к финалу оба сломались окончательно. И это было почему-то смешно. И грустно. И совершенно непонятно, зачем они вообще ехали.       Зоя уснула на середине, так и не узнав, доехали ли они до моря. Через полчаса её голова опустилась ему на плечо, тяжёлая и доверчивая. Он не шевелился. Даже когда затекла рука и его собственные веки начали слипаться. Лев всё же досмотрел до конца. Море им только приснилось. Он не станет ей рассказывать. Завтра он скажет, что всё закончилось хорошо, а она поверит.       За окном всё ещё шёл дождь. На кухне капала вода. Где-то далеко, в другом мире, у людей были какие-то дела, куда-то спешили, о чём-то спорили. Лев закрыл глаза и подумал, что это, наверное, и есть счастье – не бояться, что человек рядом исчезнет, пока ты спишь.