Период тишины

Милкович А.

19.01.202Х

      Я почти не сомкнула глаз. Всю ночь ворочалась, прислушивалась к звукам в квартире. Ничего необычного: тиканье будильника, дыхание Йовы за стенкой, редкие шаги на лестничной клетке. Но стоило закрыть глаза – перед внутренним взором всплывала та фраза:       «Пустота не терпит одиночек». Строчки, которые исчезли к утру.       Когда Йова загремела посудой, я поняла, что вставать всё равно придётся. Вышла на кухню. Пахло жареным хлебом и апельсиновым соком – она иногда баловала меня завтраком, когда замечала, что я себя плохо чувствую. Сегодня был именно такой день.       – Ты выглядишь как мокрая ворона, – сказала она, глядя, как я плетусь к столу. – Не спала?       – Спала, – соврала я. – Просто снилось что-то мутное.       – Тоша. – Она редко называла меня по имени. Если говорила «Тоша» – значит, не отстанет.       – Сама разберусь.       – Может, тебе стоит выйти, проветриться? – предложила Йова, жуя тост.       – И что мне там делать?       – Ну, не знаю. Сходить к Льву? Он в чате звал посмотреть какой-то старый фильм. Или просто прогуляться до парка. Пока не завалило снегом.       Я отпила чай, он был тёплым и безвкусным. От мысли выходить на улицу заныло под ложечкой. Но сидеть взаперти тоже не вариант. Перед глазами была брошюра, которую я вчера решила отдать Льву. Может, он уже нашёл кого-то, кто разберёт текст?       – Ладно, – сказала я. – Схожу к нему. Заодно отдам эту дурацкую книжку.       – Хочешь, составлю компанию?       – Не стоит, у тебя же универ.       Йова кивнула, не став спорить.       Я оделась потеплее, намотала на шею и голову новенький шарф, он был такой большой, что я решила его использовать в качестве шапки. Когда я вышла, на лестничной клетке было тихо. На улице тоже. Снег выпал свежий, нетронутый. Никто не ходил, не ездил. Даже дворник куда-то пропал.       Я шла через двор, стараясь не смотреть в сторону скамейки у подъезда. Девочки там не было. Пусто. Только вмятина на снегу – будто кто-то сидел совсем недавно. На полпути к остановке мне позвонил Лев.       – Ты где? – спросил он без приветствия.       – Иду к тебе. Хочу показать брошюру. Вернее, то, что в ней появилось. И исчезло.       – Исчезло? – он зевнул. – Слушай, тут такое дело. Не надо пока ничего показывать.       – Почему?       – Я сегодня утром нашёл в своей почте письмо. Без обратного адреса. Конверт старый, бумага пожелтевшая. Внутри листок с символами, похожими на те, из брошюры. И приписка, типа «Знаешь, что делать».       Я остановилась посреди тротуара. Мимо прошла женщина с коляской, пожалуй, единственный человек, которого я встретила за всё время. Она не посмотрела в мою сторону.       – Это не шутка? – спросила я.       – Я думал, шутка, но от кого? У меня таких знакомых нет. В общем, давай встретимся все вместе. Сегодня вечером у меня. И захвати ту штуку.       – Хорошо.       Я развернулась и пошла домой. Прогулка отменяется.       Мы собрались у Льва впятером. Даже Адам приехал, хотя было заметно, что он устал и не в духе. Комната у Льва маленькая, с книжными полками до потолка, плакатами и запутанными гирляндами, которые работали от батареек. Он зажёг их, чтобы не сидеть в темноте – опять отключили электричество.       – Показывай, — сказала Зоя, едва переступив порог.       Лев разложил на столе конверт и листок. Бумага и правда старая, пожелтевшая, с рваными краями. Символы точь-в-точь как в брошюре. Те же круги, те же линии.       – И здесь «Сивилла»? – спросила Йова, наклоняясь.       – Нет, здесь другое слово, – Лев показал пальцем. – Я разобрал только пару букв. Что-то вроде «Ис...» или «Ос...».       – Может, «Источник»? – предположила Зоя.       – Может. А может и «Исчезновение». А может, нам просто скучно, и мы сами себе придумываем проблемы. – Сказал Адам.       Мы замолчали. Я достала из сумки брошюру, положила рядом. Перелистнула на последнюю страницу – чисто. Никакой фразы. Только старый рисунок дома.       – А ты говорила, было написано что-то, – Лев поднял бровь.       – Было, честное слово, – ответила я.       – Я тоже видела, — подтвердила Йова. — Когда мы читали вместе.       Зоя кивнула. Адам молчал.       – Ладно, – Лев потёр переносицу. – Значит, есть кто-то, кто кладёт такие записки и пишет в брошюрах. И этот кто-то знает, где мы живём и как нас найти.       – Девочка, – сказала я. – Та, с косами. Она появляется там, где мы.       – Мы не знаем, что это она, – возразил Адам. – Может, просто совпадение. Люди говорят, она из приюта или что-то такое.       – Слишком много совпадений, – тихо сказала Йова.       Мы посидели в тишине. Гирлянды мигали. Батарейки скоро сядут. За окном было черно, ни одного огня.       – Может, нам стоит съездить на дачу? – предложил Лев. – Там мы были вместе, там спокойно.       – Или наоборот – там всё началось, – заметила Зоя.       – Зато подальше от этого города, – парировал Лев.       Я смотрела на брошюру, лежащую рядом с таинственным письмом. Два листа, два символа, одно ощущение.       – Давайте не будем принимать решений на ночь глядя, – сказала я. – Проспимся, а завтра решим.       Никто не спорил.       Расходились молча. На лестничной клетке я оглянулась, на перилах сидела ворона. Как она сюда залетела? Чёрная, блестящая, с умными глазами. Она не каркала, просто смотрела, как мы спускаемся.       Зоя погладила меня по плечу:       – Всё будет хорошо.       – Ага, – отрезала я.       И мы вышли на улицу, где снег падал сверху, а не из туч, будто кто-то стряхивал его с невидимого одеяла.       Тихо. И ни души.       На следующее утро я проснулась поздно. Йовы уже не было – она ушла на пары, оставив на столе записку: «Чай в заварнике, хлеб на столе. Не сходи с ума. Цок». Я сварила себе кофе. Свет дали, но не обещали надолго. Села у окна.       За стеклом было бело и тихо. Снегопад кончился, но небо осталось низким, ватным. На скамейке напротив подъезда – никого. Я почти обрадовалась.       Позвонил Лев.       – Есть новости, – сказал он без приветствия. – Я показал фотки страниц одной знакомой. Она занимается реставрацией старых книг. Говорит, что символы похожи на масонские или какие-то цеховые знаки. Но точнее сказать не может, нужно смотреть оригинал.       – Может, пришлём ей скан?       – У неё нет интернета. Да и у нас, сама знаешь. Поэтому я подумал – может, съездим к ней сами? Она живёт в пригороде, на той же ветке, что и наша дача.       Я замялась. Последняя поездка оставила неприятный осадок.       – А кто она? Откуда ты её знаешь?       – Подруга матери. Старая, но адекватная. Верит в приметы, но без фанатизма. Если кто и разберёт этот бред, то она.       – Давай спросим у остальных.       Лев вздохнул:       – Это лишнее. Если соберёмся всем табором, она не откроет дверь. Терпеть не может шумные компашки вроде нашей. Я предлагаю так: ты, я и, может быть, Адам. Он спокойный.       – Зоя будет обижаться.       – Зоя поорёт, но потом поймёт. Мы ненадолго. Узнаем, что это за символы, и назад.       Я согласилась. В конце концов, нужно же что-то делать. Договорились через два дня, в выходные.       В эти дни я почти не выходила из дома. Листала книги, смотрела старые фильмы на ноутбуке, батареи хватало буквальго на полтора часа, переписывалась с ребятами в мессенджере, который то работал, то нет. Йова вечерами возилась с растениями на подоконнике. Они почему-то чахли, хотя она их поливала и удобряла.       – Цветам тоже нужно электричество? – пошутила я.       – Им нужно тепло, – ответила она серьёзно. – А его нет.       В пятницу вечером Зоя пришла ко мне расстроенная. Она узнала о планах Льва и обиделась.       – А почему меня не зовёте? Я что, самая громкая?       – Ты не громкая. Просто эта женщина не любит много людей.       – Но я умею быть тихой! – Зоя надула губы, но потом махнула рукой. – Ладно. Но вы мне всё расскажете.       – Разумеется.       Зоя ушла поздно. Я заперла дверь, выключила свет. Электричество теперь давали только до десяти. Легла. В темноте мне слышались шаги – лёгкие, почти неслышные. Я зажгла фонарик на телефоне, проверила все комнаты. Никого.       Только окно на кухне было приоткрыто. Веяло морозом. Я закрыла его. Йова могла забыть, у неё такая привычка, проветривать перед сном. Да, наверное.       В субботу утром мы с Львом и Адамом поехали на электричке. Сели рано, когда ещё только светало, – хотели успеть до обеда. Но поезд тащился медленно, подолгу стоял на полустанках, и в итоге на месте мы оказались только когда солнце уже перевалило за полдень. День был солнечным, но обманчивым. Ветер пронизывал до костей. Женщина жила в старом частном секторе, за полчаса ходьбы от станции. Дом деревянный, с резными наличниками, утопал в сугробах.       – Тихо здесь, – заметил Адам, оглядывая улицу. – Даже собак не слышно.       – Она говорила, что все переехали, – ответил Лев. – Остались только старики.       Нам открыла женщина лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок. Очки в тонкой оправе, вязаный свитер. Ничего странного. Она внимательно посмотрела на нас, кивнула, пропустила в дом.       Внутри пахло травами и старыми книгами. Стены были увешаны иконами без ликов – только тёмные пятна на дереве, где когда-то была краска. На полках стояли фарфоровые фигурки – не куклы, а какие-то уродцы: горбатые, безликие, с длинными руками. У двери висела связка сухих лап – то ли птичьих, то ли чьих-то ещё. В углу на стуле сидела чучела ворона с выпученными стеклянными глазами, которые, казалось, смотрели в любую точку комнаты одновременно. Я не знала, что именно меня пугало – а может всё сразу.       – Ну-кось, – сказала она, и голос у неё был низкий, с хрипотцой. – Показуйте, шо там у вас.       Лев достал фотографии страниц, которые мы распечатали на всякий случай, и саму брошюру. Старуха взяла её двумя пальцами, будто боялась испачкаться. Покрутила, поднесла к глазам, потом резко отодвинула. Покрутила, поднесла к глазам, понюхала – я даже не знала, что так делают с бумагой.       – От этось вы там нашли? – спросила она, не глядя на нас.       – Да, – ответила я. – В заброшенном доме.       – Я бы на вашем месте эту погань выкинула да забыла, де нашла. От так от. – Она посмотрела поверх очков, и взгляд у неё был острый, как нож.       Повисла пауза. Лев переглянулся с Адамом. Я молчала.       – Что это? – спросил Адам.       Она не ответила. Вместо этого вышла в другую комнату и вернулась с толстой тетрадью в кожаном переплёте. Тетрадь была старой и потрёпанной, с потускневшим корешком, на котором едва угадывались буквы. Углы обложки обтрепались, кое-где кожа облупилась, открывая картон. Пахло от неё сыростью и чем-то кислым, как от старого погреба.       Она открыла тетрадь, полистала, потом начала сверять с нашими листами. Медленно, водя сухим пальцем по строчкам. Ворон в углу смотрел на неё. Я не могла понять, жил ли он когда-то или всегда был чучелом.       – От, – сказала она наконец и закрыла тетрадь. – Это старый дневник. Людей, которые в чужие сны лезли. Они себя ещё сивиллами обзывали. Жили у том доме, де вы побывали. Ещё до революции. Тех, хто это вёл, давно нет в живых.       – А что с ними случилось? – спросил Лев.       – А то и случилося, – она глянула на него жёстко, словно проверяла, выдержит ли. – Хто истлел, хто ушёл… А хто остался – там и сидит. У стенах. Или у земле под домом. Не все мертвые по погостам лежат, милок.       Она отодвинула от себя брошюру, будто та могла укусить.       – Забирайте. Не буду я это переводить.       – Но вы же могли бы хотя бы объяснить, что за знаки… – начала я.       – Могла б, – перебила она. – Але не стану. Бо если я скажу, вы полезете туда снова. А туда уже нельзя. Вы там сгинете.       – Почему? – спросил Адам.       Она посмотрела на него долго. Так долго, что я начала считать морщины у неё на лице.       – Потому шо вы там были. И оставили там шо-то своё. Голос, тень – не знаю. Оно теперь вас знает. А если обернётеся – оно не отпустит. Поминайте мои слова.       Она встала и направилась к двери. Приоткрыла её молча настежь. На пороге холодный воздух ударил в лицо.       – Ступайте, – сказала она. – И не возвращайтеся. Ни к дому, ни ко мне. Вы уже начали то, чего не поймёте.       Мы вышли на крыльцо. Дверь захлопнулась за нами – не хлопнула, а будто закрылась сама, плотно и бесшумно, как заслонка в печи.       – Странная бабка, – сказал Лев, когда мы отошли на пару шагов.       – Она знает больше, чем говорит, – ответил Адам. – И это самое страшное.       Я молчала. Смотрела на закрытую дверь, за которой мы только что слышали её шаркающие шаги. Снег падал на крыльцо, заметал наши следы.       – Поехали, – сказала я наконец. – Здесь нам больше ничего не скажут.       Уже за спиной, в приоткрытое окно, донёсся неразборчивый шёпот, как молитва. Или не молитва.       На обратном пути мы молчали. В электричке было пусто, только в соседнем вагоне глухо играло радио, часто проскакивали помехи. Адам всю дорогу смотрел в окно, Лев спал, положив голову на рюкзак.       На станции нас встречала девочка. Сидела на лавке у входа, косички разметались по плечам. Когда мы проходили мимо, она подняла голову и сказала:       – Хорошо, что вы съездили.       Лев очнулся, открыл рот, но не успел спросить. Девочка встала и пошла прочь – быстрым шагом, почти бегом. Скрылась за сугробом.       – Это она? – спросил Адам.       Я кивнула.       – Кто она, чёрт возьми? – тихо спросил Лев. В его голосе не было иронии. – Откуда она знает, куда мы ездили?       – Реально чёрт, – пошутил Адам, чтобы отогнать неприятность происходящего.       – Не знаю, – ответила я. – Но она знает нас. И это пугает.       Мы постояли ещё минуту, глядя на пустую лавку. Ветер поднимал снежную пыль, заметал следы.       – Поехали, – сказал Адам. – Хватит с меня на сегодня странностей.       Мы поехали домой. Солнце уже садилось, тени вытягивались, становились длинными, почти живыми. У моего подъезда я заметила на снегу аккуратные следы. Они вели к двери и обратно. Будто кто-то стоял здесь, ждал, потом передумал и ушёл.       Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж. Дверь была заперта, но когда я вставила ключ, замок скрипнул громче обычного, будто его уже пробовали открыть до меня. Я проверила квартиру, всё было на месте. Ничего не пропало.       Только на столе в прихожей лежало пёрышко. Воронье, чёрное, блестящее. Я выбросила его в мусорное ведро.       Через час вернулась Йова. Я рассказала ей о поездке, о женщине, о девочке на станции. Она слушала молча.       – Мне не нравится, – сказала она. – Всё это.       – Мне тоже. Но что делать?       – Не знаю. Но сегодня останемся дома. Запри дверь на все замки.       Я кивнула.       Ночью мне приснился сон. Не то чтобы я сразу поняла, что это сон. Во сне обычно всё кажется настоящим до боли, но там было что-то неправильное с самого начала. Я шла по городу. По нашему городу, но не совсем. Те же улицы, те же дома, те же фонарные столбы – но ни одного светящегося окна. Фасады смотрели на меня слепыми, чёрными провалами, будто выколотыми глазами.       Снег под ногами не скрипел. Шаги звучали глухо, как если бы я наступала на вату. Я подняла голову, небо было пустым. Ни звёзд, ни луны, ни облаков. Просто чернота, в которой я тонула взглядом.       Я шла долго. Мимо своего подъезда – дверь открыта, но за ней темнота, как будто дом выпотрошили. Мимо скамейки, где обычно сидит та девочка, — пусто. Мимо магазина с закрытыми ставнями.       И тут я увидела её.       Она стояла посередине улицы, прямо под неработающим фонарём. На голове те же две косы, чёрная и седая. Пуховик не по размеру, варежки с потёртыми манжетами. Но лицо… лицо не было детским. Оно было спокойным, ровным, как у взрослой, которая всё знает наперёд.       Она улыбнулась одними уголками губ и пошла ко мне. Шаги её не звучали. Она будто плыла над снегом, не касаясь его.       – Ты потеряла, – сказала она, протягивая руку.       На её ладони лежал маленький ключ. Совсем маленький, из жёлтого металла, с круглой головкой и бородкой, которая напоминала эти странные символы, о которых я только и думаю.       Я хотела сказать, что не теряла никакого ключа. Но во рту пересохло.       – У меня есть такой, – выдавила я. Голос прозвучал чужим, тонким, как у ребёнка.       – Теперь он твой, – покачала она головой. Косы скользнули по плечам, как змеи. – Не бойся.       Я посмотрела на её ладонь. Ключ лежал неподвижно, но мне показалось, что он смотрит на меня.       – Чего не бояться? – спросила я.       Она не ответила. Улыбнулась шире, теперь уже по-настоящему, показав ровные белые зубы, из-под губ еле обнажались клычки. И шагнула назад. И ещё раз. И начала таять, не растворяться в воздухе, а становиться прозрачной, как стекло. Сначала исчезло лицо, потом косы, потом варежки, потом сам пуховик. Остался только ключ в воздухе, висящий на уровне моей груди.       Он упал в снег. Без звука. И я проснулась.       В квартире было темно и тихо. Будильник показывал три ночи. Я села на кровати, вся мокрая от пота, и долго смотрела на свои руки. Пустые.       Под подушкой лежал ключ – тот самый, который я сунула туда перед сном из дурацкого суеверия. Просто чтобы он был рядом. Я нашарила его пальцами, вытащила. Холодный, жёлтый, с круглой головкой. Настощий.       Я повертела его в руках, потом положила обратно. Сон был ярким, слишком реальным, но это всего лишь сон. Мозг перерабатывает дневные впечатления, дорисовывает страхи. Девочка с косами и ключ, – всё это я уже видела или придумала, когда не спала ночами. Я откинулась на подушку, уставилась в потолок. Сердце всё ещё колотилось, но я заставила себя дышать ровно.       «Ты просто переутомилась, – подумала я. – Мало спишь, много нервничаешь. Вот и снятся кошмары».       Я перевернулась на бок, закрыла глаза. Сон не возвращался.       За окном по-прежнему не было ни звука. Даже собаки молчали. Тишина такая плотная, что, кажется, её можно потрогать.       Завтра нужно что-то решать. Но я не знаю, что именно.       Но ключ я из-под подушки не убрала. Просто на всякий случай. Пусть лежит.