«Кофе, камера, любовь!»

      Колокольчик над дверью звякнул — тонко, серебристо, будто здороваясь. Этот звук Мелани слышала тысячи раз. Он был частью её жизни так же, как лай Чуви по утрам или запах латте на кухне. Но сейчас, после всего, что случилось за последний час, этот звон прозвучал иначе. Как сигнал. Как предупреждение. Как тихое «внимание, сейчас начнётся». Магазин встретил её привычным, родным теплом.       Воздух здесь всегда был особенным — густым, чуть влажным, пропитанным десятками ароматов, которые смешивались в неповторимый коктейль. Мятный чай, который Соланж заваривала каждые два часа, потому что «нервы клиентов нужно успокаивать ещё до того, как они увидят цены». Влажная земля из только что пересаженных горшков. Лаванда, розмарин, чуть терпкий запах хризантем и сладковатый — пионов. Где-то на заднем плане, едва уловимо, пахло воском от свечей ручной работы, которые Вера приносила из дома.       Свет был мягким, тёплым, ламповым — Соланж специально подбирала лампы с тёплым спектром, чтобы даже серый ноябрьский день внутри магазина казался закатом. Сейчас, в июне, этот свет смешивался с настоящим солнечным, проникающим сквозь витрину, и создавал на полу золотистые дорожки, по которым так и хотелось пройти босиком. Мелани сделала шаг. Потом другой. И три пары глаз одновременно повернулись к ней.       Соланж стояла у прилавка, склонившись над корзиной с гортензиями. На ней было лёгкое платье цвета слоновой кости, расшитое мелкими полевыми цветами — веточки лаванды, ромашки, незабудки. Платье было явно винтажным, с кружевным воротничком и пышной юбкой до колен. Поверх — фартук из грубого некрашеного льна, перепачканный землёй и соком растений. Её мягкие рыжеватые волосы, вьющиеся мелкими кудряшками, были небрежно собраны на затылке, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо, делая её похожей на лесную нимфу, которая случайно забрела в город и решила остаться, потому что здесь тоже есть цветы.       В руках у неё был секатор. Увидев Мелани, Соланж замерла на секунду — будто проверяя, не показалось ли. А потом её лицо вспыхнуло. Это было удивительное преображение. Только что она была спокойной, сосредоточенной, чуть отстранённой — и вдруг вся засветилась изнутри, как будто кто-то включил лампочку. Радость. Тревога. Любопытство. Всё это смешалось в её огромных, чуть навыкате глазах цвета тёплого мёда. Секатор с глухим стуком упал на прилавок. Соланж рванула к Мелани, едва не сбив по пути стойку с открытками.       — Мел! — закричала она через весь магазин. — Боже, мы тебе звонили и писали! Где ты была?       Вера сидела на высоком табурете у окна. Она была похожа на чёрного лебедя, случайно залетевшего в райский сад и решившего не улетать только потому, что здесь интересно наблюдать за людьми. Длинные чёрные волосы, гладкие и блестящие, спадали на плечи, и в них, над левым виском, горела кроваво-красная прядь — единственное цветное пятно во всём её облике. Лицо — бледное, почти фарфоровое, с чёткими скулами и тонкими, чуть изогнутыми бровями. Глаза — тёмно-серые, почти стальные, с тяжёлыми веками, которые придавали её взгляду постоянное выражение лёгкого презрения ко всему происходящему. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. На шее — несколько серебряных цепочек с кулонами: череп, луна в трёх фазах, кошачий коготь в оправе. На пальцах — кольца, на запястьях — браслеты с шипами. Одежда — облегающая чёрная водолазка с длинными рукавами, поверх — кружевной корсет, чёрные джинсы, грубые ботинки на толстой подошве с металлическими пряжками.       В руках у неё был кактус. Не маленький, не тот, что стоит на подоконниках у бабушек. Огромный, колючий, агрессивный цереус, который Вера растила уже три года и который, кажется, отвечал ей взаимностью — по крайней мере, цвёл раз в год ярко-розовыми цветами, чем Вера гордилась больше, чем своими украшениями.       Увидев Мелани, Вера не дёрнулась. Не побежала. Она просто медленно, очень медленно отложила кактус в сторону, на специальную подставку, и скрестила руки на груди. Её взгляд — цепкий, сканирующий, рентгеновский — упёрся в Мелани с порога. Она уже что-то заподозрила. Вера всегда подозревала. Это была её суперсила.       Алиса сидела за маленьким столиком в углу, там, где они обычно пили чай и обсуждали дела магазина.       На ней была идеально выглаженная белая рубашка с длинными рукавами, заправленная в тёмно-синие брюки со стрелками. Волосы — тёмно-русые, гладкие, блестящие — были собраны в строгий, тугой пучок на затылке, и ни один волосок не осмеливался выбиться наружу. Никаких украшений, кроме тонких серебряных часов на левом запястье — подарок родителей на прошлый день рождения с гравировкой «Нашей будущей надежде юридической династии Стэнли».       На столе перед ней лежал учебник. Толстенный, в твёрдом переплёте, с закладками всех цветов радуги. «Гражданское право. Особенная часть». Рядом — тетрадь с аккуратными записями, несколько разноцветных ручек, ноутбук в строгом чёрном чехле. И блокнот. Маленький, невзрачный, спрятанный под учебником так, чтобы никто не заметил. В этом блокноте Алиса рисовала обувь. Туфли на невероятных каблуках, ботинки с фантастическими шнуровками, сапоги, которые носили бы эльфы, если бы эльфы жили в двадцать первом веке и разбирались в моде. Она никогда никому не показывала эти рисунки. Даже подругам. Особенно подругам. Но те знали. Замечали. Но молчали, ожидая когда Стэнли сама откроет душу.       Услышав звон колокольчика, Алиса подняла голову. Её лицо — правильное, с чёткими чертами, чуть удлинённое — на секунду дрогнуло. Она медленно закрыла учебник, заложив страницу пальцем. Сняла очки в тонкой металлической оправе — и только так, без них, становилось видно, какие у неё на самом деле большие, чуть навыкате глаза, полные той тревожной, беспокойной доброты, которую она так старательно прятала за профессиональной серьёзностью. Она протёрла стёкла краешком рубашки. «Юридический режим» активирован.       — Мел! — Соланж уже была рядом.       Её руки — тёплые, чуть влажные от земли, пахнущие мятой и розами — схватили Мелани за запястья. Соланж была ниже ростом, но её энергия компенсировала всё. Она буквально приподнялась на цыпочки, заглядывая Мелани в лицо с той особенной, щенячьей преданностью, которая бывает только у людей, способных любить без условий.       — Мы видели фотографии! — выдохнула она, таща Мелани к круглому столику у витрины, и буквально насильно посадила Метьюз на стул. — Ты и Эйдан Галлахер! Вы там такие… такие...       Она запнулась, подбирая слово, и вдруг всплеснула руками, едва не задев стоящий рядом горшок с гортензий.       — …такие красивые вместе! Серьёзно! Сидите, разговариваете, он тебе виноград протягивает, как будто вы в каком-то французском фильме! А ты смотришь на него с улыбкой, и у тебя лицо такое…такое...       Она попыталась изобразить, какое, но у неё получилось одновременно смешно и трогательно.       — В общем, я сразу сказала Вере: посмотри на них, это же не просто так! Это не может быть просто так!       Она замолчала, переводя дыхание, и посмотрела на Мелани с надеждой и восторгом, которые делали её почти ребёнком.       — Это правда? То, что пишут?       Голос Веры прозвучал как удар гонга. Она не повышала тона — ей это было не нужно. Её стальные глаза смотрели на Мелани в упор, и под этим взглядом хотелось то ли оправдываться, то ли немедленно сознаваться во всех грехах, включая те, которых не совершал.       — Вопрос номер один. Тебя уволили?       Алиса надела очки. Стекла блеснули, и её лицо снова стало непроницаемым. Она говорила чётко, размеренно, как зачитывала параграф учебника.       — Вопрос номер два, три и четыре. Они тебя оштрафовали? Запретили приближаться к Эйдану на съёмочной площадке? Угрожали расторжением контракта?       Пауза. Она подалась вперёд, и в её голосе впервые прорезалось что-то человеческое — тревога, спрятанная за юридическими формулировками.       — И вопрос номер пять.— Голос Алисы стал тише. Тверже. Острее. — Хочешь, я подам на них в суд?       Мелани моргнула.       — У меня вся семья — юристы. — продолжила Алиса, и в её голосе зазвенела та особая гордость, которая всегда появлялась, когда речь заходила о семейной династии. — Мама, папа, две тёти, двоюродный брат. Я с пяти лет умею составлять исковые заявления. Если они тебя хоть пальцем тронули — я найду способ восстановить справедливость.       Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе.       — Обещаю. Я от них каблуков от туфель не оставлю.       Мелани смотрела на них. Три совершенно разных лица. Три совершенно разных взгляда. И за каждым — любовь. Такая разная, такая непохожая, но такая настоящая.       Соланж — с её открытым, доверчивым сердцем, готовым верить в любую сказку, если эта сказка про счастье её подруги.       Вера — с её цинизмом, за которым прячется готовность разорвать любого, кто посмеет причинить боль её близким.       Алиса — с её юридической броней, за которой бьётся тревожное, заботливое сердце, готовое судиться со всем миром, если этот мир обидит Мелани.       Она вдруг остро, до слёз, осознала, как ей повезло с ними.       — Я знаю, что у тебя вся семья юристы. — тихо сказала Мелани, глядя на Алису. Уголки её губ дрогнули в улыбке. — Ты говорила. Триста раз.       Алиса слегка покраснела, но не отвела взгляда. Соланж, воспользовавшись паузой, уже успела всучить Мелани чашку с мятным чаем — тёплую, пахнущую мёдом и лимоном. Фарфор был тонким, почти прозрачным, с мелкими розочками по краю. Мелани обхватила чашку ладонями, и это тепло вдруг показалось ей единственным якорем в этом дне, полном холода и страха.       — Но это не обязательно. — сказала она.       Тишина. Три пары глаз смотрели на неё. Соланж замерла с открытым ртом. Вера чуть склонила голову набок — жест, который означал максимальную степень её внимания. Алиса перестала дышать.       — Потому что… — Мелани сглотнула.       Слова застревали в горле. Она чувствовала их физически — колючие, непослушные, тяжёлые, лживые. Каждое приходилось выталкивать наружу с усилием, будто она рожала их заново.       — Потому что те фотографии — правда.       Она подняла взгляд. Чай в чашке дрожал мелкой рябью — от того, как дрожали её руки.       — Мы с Эйданом… — выдохнула Мелани. — Мы правда любим друг друга.       Слова повисли в воздухе. Мятный чай остывал. Колокольчик над дверью молчал. Где-то в глубине магазина капнула вода из лейки. Кап. Кап. Кап. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и почти осязаемые.

«Мы правда любим друг друга».

      Соланж замерла. Её лицо, только что полное тревожного ожидания, медленно преображалось. Сначала расширились глаза — огромные, медово-карие, в обрамлении пушистых рыжеватых ресниц. Потом приоткрылись губы. Потом она втянула воздух — глубоко, судорожно, как перед прыжком в воду.        И закричала. Точнее, издала звук, который трудно было классифицировать иначе как «писк заряжающегося джедайского меча». Высокий, восторженный, вибрирующий. От этого звука вздрогнула орхидея на подоконнике, а Вера поморщилась, но даже она не смогла сдержать тени улыбки.       — Я ЗНАЛА! — Соланж вскочила с места, едва не опрокинув стул. Её юбка взметнулась кружевным облаком. — Я СРАЗУ СКАЗАЛА ВЕРЕ: ПОСМОТРИ НА НИХ, ЭТО ЖЕ НЕ ПРОСТО ТАК! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОСТО ТАК! ОНИ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА!       Она заметалась по маленькому пространству у витрины, хватаясь то за горшки, то за лейку, то за собственную голову. Рыжие кудри прыгали в такт её движениям.       — БОЖЕ, МЕЛ, ТЫ ВСТРЕЧАЕШЬСЯ СО ЗВЕЗДОЙ! — она резко остановилась и вперила в Мелани сияющий взгляд. — С НАСТОЯЩЕЙ ЗВЕЗДОЙ! ЭТО КАК В ФИЛЬМЕ! ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ В ФИЛЬМЕ!       Она снова заметалась, на этот раз к Мелани, и буквально рухнула на колени перед её стулом, схватив подругу за руки.       — Рассказывай! Немедленно! Как вы познакомились? Он сразу тебя заметил? Он такой же красивый вживую? Он пахнет чем-то особенным? У него есть ямочки на щеках, когда он улыбается? Я где-то читала, что у него есть ямочки, но на фото не видно, а ты видела, ты же видела!       Вера молчала. Она не шевелилась. Сидела на своём табурете у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на Мелани. Её взгляд был подобен скальпелю — холодному, острому, безупречно стерильному. Он медленно, методично сканировал лицо подруги. Брови — чуть приподняты, в уголках губ — едва заметное напряжение, зрачки — слегка расширены. Вера собирала данные, сопоставляла факты, анализировала микро-выражения.       Она не верила. Но она не атаковала. Пока. Кровавая прядь в её чёрных волосах качнулась, когда она чуть склонила голову — жест, который означал максимальную степень её внимания. Тёмно-вишнёвые губы были плотно сжаты. На шее блеснул серебряный череп — один из её любимых кулонов. Она ждала.       Алиса замерла. Её рука, только что тянувшаяся к чашке с чаем, остановилась на полпути. Очки в тонкой металлической оправе чуть сползли на нос, но она не поправляла их. Глаза за стёклами — большие, серо-голубые, сейчас казались почти прозрачными от напряжения. Её мозг работал как процессор под максимальной нагрузкой.       Вариант А: Пиар-ход. Студия могла организовать этот скандал специально, чтобы подогреть интерес к сериалу. Мелани — пешка в чужой игре. Вероятность — средняя.       Вариант Б: Контрактные обязательства. Её могли заставить изображать роман в обмен на сохранение работы или отказ от судебных исков. Вероятность — высокая, учитывая бледное лицо Мелани сейчас.       Вариант В: Спонтанные чувства под давлением обстоятельств. Возможно, между ними действительно что-то произошло, но масштаб последствий превысил реальные эмоции. Вероятность — неопределённая.       Вариант Г: Правда. Чистая, искренняя, невероятная правда.       Алиса очень хотела, чтобы это был вариант Г. Поэтому она просто кивнула. Один раз. Коротко. Почти незаметно.       — Я тебе верю. — сказала она тихо. Голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная теплота, которую Алиса позволяла себе только с ними. — Мы рады за тебя, Мел.       — В ШТАБ! — Соланж вскочила с колен и решительно схватила Мелани за руку. — Мы не можем обсуждать такое здесь! Нас клиенты услышат! Хотя клиентов нет, но вдруг кто-то зайдёт! А у тебя лицо бледное, и руки дрожат, и вообще — в штаб, быстро!       Она потащила Мелани вглубь магазина, туда, где за тяжёлой портьерой из зелёного бархата скрывалась дверь. Вера молча сползла с табурета и двинулась следом, на ходу поправляя браслеты на запястье. Алиса аккуратно закрыла учебник, сунула под мышку и присоединилась к процессии.       Задняя комната была их тайным убежищем. Здесь не было витрин и прилавков. Здесь царил творческий хаос, который они все четверо оберегали от посторонних глаз. Стены были увешаны эскизами — рисунками Мелани, набросками будущих букетов, которые придумывала Соланж, и даже парой мрачных готических зарисовок, которые Вера делала, когда думала, что никто не видит.       В углу громоздились коробки с лентами — атласными, кружевными, бархатными, всех цветов радуги. На стеллажах вдоль стен теснились горшки с растениями, которые ждали своей очереди попасть в торговый зал. Пахло здесь ещё сильнее, чем в магазине — землёй, зеленью, цветами и ещё чем-то неуловимо домашним, уютным, безопасным.       Мелани вдохнула этот запах полной грудью. И впервые за сегодняшний день почувствовала, что может дышать. Она опустилась на старый диванчик у стены — продавленный, с вытертой обивкой, на котором они все четверо просидели сотни часов, обсуждая и бизнес, и жизнь, и любовь, и дурацкие новости. Её пальцы машинально коснулись запястья — там, под манжетой, лежали браслеты. Три браслета. Три подруги. Три символа всего, что у неё есть.        Тонкая серебряная цепочка, оплетённое цепочкой, с крошечной раскрытой книжкой на застёжке. Подарок Алисы на день рождения два года назад. «Символ логики и закона — сказала она тогда, краснея и пряча глаза. — Чтобы ты всегда могла найти правильное решение». Сейчас эта книжечка казалась насмешкой. Какой закон? Какая логика? Её жизнь превратилась в хаос, который не описать никакими параграфами.       Рядом — яркий пластиковый браслет, похожий на детскую игрушку, с нарисованными цветами и бабочками. Соланж всучила его Мелани, когда та провалила важную контрольную и неделю пролежала лицом в подушку. «Это символ безудержной радости! — объявила Соланж тоном, не терпящим возражений. — Ты будешь на него смотреть и вспоминать, что в жизни есть не только контрольные, но и бабочки». Мелани тогда рассмеялась сквозь слёзы. Сейчас она смотрела на этот дурацкий пластик и чувствовала, как ком в горле становится меньше.       И самый тяжёлый — широкий кожаный браслет с металлическими шипами. Вера подарила его после того, как Мелани вляпалась в историю с парнем, который разбил ей сердце. Вера тогда просто протянула браслет и сказала: «Носи. Будешь чувствовать себя плохо — сжимай. Шипы напомнят, что ты сильнее, чем думаешь». Мелани носила его не снимая.       Три браслета. Три её якоря. Три причины не развалиться на части прямо сейчас.       Соланж бесшумно поставила перед ней новую чашку чая — на этот раз в любимой кружке Мелани, с нарисованным от руки кактусом, который Вера когда-то изобразила фломастером. Чай был мятный, с мёдом — идеальное успокоительное, которое Соланж всегда готовила, когда кто-то из них был на грани.       Алиса присела рядом на подлокотник дивана и протянула листок бумаги — отчёт о продажах за неделю. Цифры, графики, проценты. Сухая проза, которая должна была отвлечь Мелани, вернуть её в нормальный, понятный мир, где всё измеряется и просчитывается.       — Выручка выросла на семь процентов. — сказала Алиса ровно. — Благодаря той свадьбе, помнишь? Соланж составила потрясающие букеты, невеста была в восторге, оставила восторженный отзыв. Теперь у нас два новых заказа.       Мелани кивнула, глядя на цифры. Они расплывались перед глазами. Вера, стоявшая у стеллажа с орхидеями, бормотала что-то себе под нос. Мелани прислушалась.       — …папарацци гребаные, нет бы нормальную работу найти, так они за чужими жизнями подглядывают, как будто своей нет, идиоты… — Вера яростно опрыскивала листья орхидеи из пульверизатора, хотя растение уже буквально плавало в воде. — А этот их заголовок, «нежные объятия», ну кто так пишет, это же позорище, как будто они в любовном романе, а не в реальной жизни…       Она обернулась на секунду, и в её стальных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.       — Ты как вообще? — буркнула она, пряча взгляд. — Не развалилась?       — Пока держусь. Потому что вы рядом. — прошептала Мелани с улыбкой.       — Ну держись. — Вера снова отвернулась к орхидеям. — Если что — у меня есть бита. И я узнаю, где живут те папарацци.       — Вера. — укоризненно сказала Алиса Стэнли.       — Что «Вера»? — невинно пролепетала Морвенна. — Я же не говорю, что пойду их битой дубасить. Я просто констатирую факт наличия инструмента.       Соланж хихикнула. Алиса вздохнула. Мелани вдруг почувствовала, как уголки её губ дрогнули в улыбке. Это было так… обычно. Так нормально. Так по-ихнему.       — И ещё кое-что. — сказала Мелани.       Она поставила чашку на маленький столик. Её пальцы всё ещё дрожали, сжимая тёплую керамику, но голос прозвучал ровно. Удивительно ровно, учитывая, что внутри неё всё сжималось в тугой, болезненный узел.       — Я буду сниматься в сериале.       Тишина. На этот раз — абсолютная, звенящая, какая бывает только перед грозой или после очень плохих новостей. Вера замерла с пульверизатором в руке. Тонкая струйка воды продолжала течь на пол, но она не замечала. Алиса перестала дышать. Её пальцы, только что сжимавшие отчёт, разжались, и листок бумаги бесшумно спланировал на пол. Соланж… Соланж просто зависла. Она стояла посреди комнаты, прижимая к груди горшок с какой-то зеленью, и её лицо медленно, очень медленно преображалось. Сначала непонимание. Потом удивление. Потом осознание. Потом…       — В СМЫСЛЕ СНИМАТЬСЯ? — выдохнула Соланж. Горшок в её руках дрогнул. — ТЫ БУДЕШЬ В КАДРЕ? НА ЭКРАНЕ?       Она сделала шаг вперёд, едва не споткнувшись о коробку с лентами.       — РЯДОМ С НИМ? В ОДНОМ СЕРИАЛЕ? С ЭЙДАНОМ?       Голос Соланж взлетал всё выше, рискуя сорваться в ультразвук.       — МЕЛ, ЭТО…       Она замолчала, потому что слова кончились. Просто кончились. Впервые в жизни Соланж Розель, которая могла говорить без остановки часами, потеряла дар речи.       — Ты говорила, — медленно, с нажимом произнесла Вера.       Она отложила пульверизатор и повернулась к Мелани. Её лицо было непроницаемо, но в глазах — в этих стальных, холодных глазах — плескалось что-то, похожее на тревогу.       — Ты говорила, что будешь работать на съёмочной площадке.       — Да. — кивнула Мелани. — Вот и буду работать...       Пауза. Тягучая, вязкая, почти невыносимая пауза.       — Актрисой. — закончила Мелани.       Соланж издала звук, похожий на всхлип, смешанный со смехом. Она рухнула на пуфик в углу, прижимая горшок к груди, и уставилась на Мелани круглыми, как у совы, глазами.       — Актрисой. — повторила она шёпотом. — Ты будешь актрисой. В сериале. С ним. Боже мой, боже мой, боже мой…       — Соланж, дыши. — машинально сказала Алиса, но сама она, кажется, забыла, как это делается.       Вера медленно, очень медленно подошла к дивану и опустилась на корточки перед Мелани. Так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.       — Мел, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что это значит?       Мелани смотрела на неё. На кровавую прядь, упавшую на бледный лоб. На тёмные круги под глазами, которые Вера тщательно маскировала, но сейчас, вблизи, их было видно. На серебряный череп, качнувшийся на цепочке, когда Вера наклонилась.       — Понимаю. — сказала Мелани.       — Это не просто «сниматься». — продолжила Вера. — Это контракты, обязательства, публичность. Ты станешь человеком, на которого будут смотреть. Всегда. Комментировать каждый шаг, каждую одежду, каждое слово. Ты к этому готова?       Мелани молчала. Она думала о браслетах на своём запястье. О книжечке, которая обещала логику и закон — но не могла защитить от этого. О бабочках, которые обещали радость — но радость сейчас мешалась со страхом так тесно, что не разделить. О шипах, которые напоминали, что она сильнее — но сил оставалось всё меньше.       — Нет. — честно сказала она. — Но у меня нет выбора.       Вера смотрела на неё ещё долго. Целую вечность. Потом кивнула.       — Тогда мы будем рядом.       Она встала и отошла обратно к орхидеям, но Мелани успела заметить, как дрогнули её пальцы, когда она снова взялась за пульверизатор.       Алиса наклонилась и подняла с пола упавший отчёт. Аккуратно сложила, положила на стол. Потом повернулась к Мелани и спросила:       — Ты уже подписала контракт?       — Да. — кивнула головой Метьюз.       — Подробно читала перед подписанием?       Мелани промолчала. Алиса вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов.       — Мел. — сказала она мягко. — Я понимаю, что ситуация форс-мажорная. Но контракты — это серьёзно. Особенно в киноиндустрии. Если там есть пункты о неразглашении, о медиа-сопровождении, о штрафах…       — Там есть. — перебила Мелани.       — …то ты должна быть осторожна. — закончила Алиса. — Очень осторожна. Даже с нами.       Мелани подняла на неё глаза. Алиса смотрела на неё с той особенной, тревожной нежностью, которую она позволяла себе только в этой комнате, только с ними. Её безупречная рубашка, строгие брюки, аккуратный пучок — всё это было броней. А за бронёй билось сердце, которое боялось за подругу.       — Ты молодец, что ничего не рассказываешь. — тихо сказала Алиса. — Если контракт запрещает — значит, запрещает. Мы поймём.       — Даже если я буду врать? — спросила Мелани.       — Даже если. — кивнула Алиса. — Мы подождём, пока ты сможешь сказать правду.       У Мелани защипало в глазах. Она сжала запястье, проводя пальцами по браслетам — серебряному, пластиковому, кожаному. Книжечка, бабочки, шипы. Логика, радость, защита. Всё, что ей нужно, чтобы не развалиться. Всё, что у неё есть.       — Спасибо. — прошептала она.       Соланж, наконец обретшая дар речи, подскочила к ней и обняла так крепко, что Мелани едва не задохнулась.       — Мы с тобой. — горячо зашептала она в ухо, пахнущее мятой и цветами. — Что бы ни случилось. Даже если весь мир от тебя отвернётся, мы всегда останемся на твоей стороне.       Вера, стоящая у орхидей, буркнула что-то неразборчивое, что могло означать и «конечно», и «само собой», и «не реви, дура». Алиса просто положила руку ей на плечо — тёплую, сухую, надёжную. И Мелани позволила себе на несколько секунд закрыть глаза.       Здесь, в этой маленькой комнате, пропахшей землёй и цветами, среди коробок с лентами и развешанных по стенам эскизов, среди трёх самых близких людей на свете, она могла быть просто собой. Просто Мел. Хотя бы на несколько минут.       — И это же просто невероятно!       Соланж снова схватила руки Мелани в свои — тёплые, чуть влажные от земли, пахнущие мятой и розами. Она села на пуфик напротив Мел, подавшись всем телом вперёд, и её глаза сияли так ярко, что, казалось, могли осветить всю комнату без единой лампочки.       — Ты всегда рисовала в блокнотах каких-то персонажей. — заговорила она быстро, захлёбываясь словами. — Помнишь? Ты вечно сидела в углу и придумывала им имена, истории, способности. А мы говорили: «Мел, это же просто картинки, зачем им столько деталей?» А ты говорила: «Потому что они настоящие. Просто живут в другой вселенной».       Она сжала пальцы Мелани крепче, и в её медовых глазах блеснули слёзы — настоящие, искренние, которые она никогда не прятала.       — А теперь… теперь ты сама станешь историей! Ты будешь не рисовать персонажей, а играть их! Жить их жизнями! Это же…       Она замолчала, подбирая слово, и вдруг выпалила:       — …это же как будто все твои рисунки ожили и позвали тебя внутрь!       Она вскочила, закружилась по комнате, чуть не сбив стопку горшков.       — Я так горжусь тобой! Ты понимаешь? Я ТАК горжусь тобой, что сейчас лопну от счастья!       — Только не лопни на мои орхидеи. — сухо сказала Вера, но в её голосе не было злости. Только привычная, колючая нежность.       Морвенна сила на подлокотник старого кресла в углу, скрестив ноги и опершись локтем о спинку. Она смотрела на Мелани. Долго. Пристальнее, чем было комфортно. Пристальнее, чем нужно.       Её стальные глаза сканировали лицо подруги с методичностью профессионала — брови, чуть приподнятые в попытке улыбнуться, уголки губ, которые дрогнули, когда Соланж заговорила о рисунках, зрачки, чуть расширенные — от усталости? от страха? от недосыпа? Кровавая прядь в чёрных волосах качнулась, когда Вера чуть склонила голову. Её взгляд говорил яснее любых слов. «Я знаю, что ты врёшь. Я просто пока не знаю зачем. Но я выясню».       Она не атаковала. Не допрашивала. Просто сидела и смотрела, тёмная, как сама ночь, в этом царстве цвета и света. Чёрная водолазка, чёрные джинсы, чёрные ботинки, серебряные браслеты с шипами на запястьях. И только красная прядь — вызов, протест, напоминание, что даже в самой глубокой тьме есть место цвету.       — Поздравляю. — сказала она ровно. Голос звучал сухо, почти без интонаций. Как будто она обсуждала погоду или новый сорт кактусов. — Надеюсь, у тебя хороший агент.       Мелани встретила её взгляд.       — Агент есть. — сказала она. — Моника. Она слегка… специфическая.       — Все агенты специфические. — пожала плечами Вера. — Это их работа.       Она отвернулась к орхидеям, но Мелани знала: Вера продолжает наблюдать. Краем глаза. Уголком сознания. Она всегда наблюдает.       Алиса сидела за маленьким столиком в углу, где обычно вела учёт. Перед ней лежал раскрытый ноутбук, но экран давно погас — она даже не заметила. Она смотрела на Мелани и колебалась. Это было видно. По тому, как она теребила дужку очков. По тому, как её губы то сжимались, то чуть приоткрывались, собираясь что-то сказать, и снова сжимались. По тому, как её пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром без единого скола лака — барабанили по столу нервную дробь. Её мозг разрывался между двумя полюсами.       Профессиональный скептицизм: «Она врёт. Что-то здесь не так. Контракты, обязательства, скрытые пункты — её могли заставить, принудить, запугать. Нужно выяснить правду, нужно защитить, нужно…»       Дружеская поддержка: «Она моя подруга. Ей плохо. Она устала. Она пришла к нам за убежищем, а не за допросом. Если она пока не может сказать правду — значит, не может. Мы подождём».       Эти два голоса боролись в её голове, и от этой борьбы у Алисы начинала болеть голова. Она сняла очки, протёрла стёкла — в сотый раз за сегодня. Потом снова надела.       — Мел. — начала она осторожно. — Я понимаю, что ситуация сложная. И я не буду… лезть. Но если тебе понадобится профессиональная юридическая помощь — не та, которую предлагает студия, а своя, независимая — ты знаешь, у кого просить.       Она сделала паузу.       — У меня вся семья — юристы. Мы можем посмотреть любой документ. Найти лазейки. Защитить тебя, если что-то пойдёт не так. Просто… помни, что у тебя есть этот вариант.       Её голос дрогнул на последних словах. Она очень хотела добавить: «Потому что я боюсь за тебя». Но не добавила.       Мелани слушала их и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается.       Любовь Соланж — такая открытая, такая доверчивая, такая безоговорочная. Она верит в сказку, потому что хочет верить. Потому что для неё мир без сказок — просто серый, скучной место.       Забота Веры — такая колючая снаружи, такая острая, но внутри — тёплая, надёжная, готовая защищать даже ценой собственного комфорта.       Поддержка Алисы — такая профессиональная, такая правильная, но за ней — страх. Настоящий, человеческий страх за подругу, которую могут сломать чужие игры.       Мелани смотрела на них и чувствовала, как ком в горле растёт.       — Спасибо вам всем. — сказала она тихо. Потом глубоко вздохнула. — Но давайте… давайте не будем больше говорить про всё это. Хорошо?       Она обвела взглядом их лица.       — Мою личную жизнь сейчас обсуждают миллионы. В интернете, в новостях, в комментариях. Люди, которые меня никогда не видели, пишут обо мне так, будто мы лучшие друзья. Или худшие враги. — Её голос дрогнул. — Я просто… я не могу ещё и здесь про это говорить. Не сегодня. Пожалуйста.       Тишина. Соланж замерла, её глаза наполнились пониманием и сочувствием. Вера отвела взгляд — первый раз за весь разговор. Алиса медленно кивнула.       — Хорошо. — сказала она. — Закрыли тему.       Тишина затягивалась. Становилась неловкой. Тягучей. Мелани смотрела в кружку с остывшим чаем и чувствовала, как напряжение снова начинает закручиваться внутри неё тугой пружиной. Сейчас они начнут говорить о чём-то другом — о цветах, о продажах, о погоде — и это будет фальшиво. Потому что слон в комнате никуда не делся. Он просто притворился горшком с геранью.       И вдруг — в тишине, разрезая её, как нож масло — раздался голос Веры.       — Чайный динозавр.       Все замерли. Соланж очень медленно повернула голову к Вере. Её глаза расширились. Алиса перестала дышать. Мелани уставилась на подругу, не веря своим ушам.       Вера сидела с каменным лицом, глядя куда-то в стену. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только уголок губ чуть-чуть, самую малость, дёрнулся вверх.       — Ты…ты... — начала Соланж.       — Что? — невозмутимо спросила Вера. — Я ничего не говорила.       — Ты сказала «чайный динозавр»! — выдохнула Соланж.       — Не может быть. — Вера подняла бровь. — Тебе, наверное, послышалось.       — НЕТ, НЕ ПОСЛЫШАЛОСЬ! — Соланж вскочила. — ВЕРА МОРВЕННА ТОЛЬКО ЧТО СЫГРАЛА В НАШУ ИГРУ!       И тут Мелани рассмеялась. Звук вырвался из неё неожиданно — громкий, хриплый, почти истерический. Она не смеялась так уже… она не помнила, когда смеялась так. От души. До слёз. До колик в животе.       Соланж подхватила — её смех был похож на колокольчики, звонкие и чистые. Алиса сначала сдерживалась, прикрывая рот ладонью, но потом махнула рукой и тоже рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но счастливо. Даже Вера не выдержала. Уголки её тёмно-вишнёвых губ дрогнули, поползли вверх, и она отвернулась, пряча улыбку, но было поздно — все уже видели.       — Это была минутная слабость ради Мел. — буркнула она в стену. — Больше не повторится.       — Обязательно повторится! — объявила Соланж. — Я теперь буду за тобой следить! Буду ловить каждый такой момент!       — Попробуй. — фыркнула Вера. — Я быстрее.       — Ты на каблуках — не быстрее! — усмехнулась Розель.       — А я сниму каблуки. И убегу! — фыркнула готка.       — А я тебя догоню. — сказала мечтательница сказок.       — А я спрячусь за Мелани! — проговорила Морвенна.       Мелани смотрела на них, и смех всё ещё пузырился внутри, вытесняя страх, усталость, тревогу. Она перевела взгляд на свои браслеты — книжечка, бабочки, шипы. Три её якоря. Они работали.       Когда смех утих, напряжение действительно исчезло. Не полностью — оно всё ещё тлело где-то в углах комнаты — но отступило на задний план, позволив им просто быть вместе.       — Ладно. — сказала Алиса, откидываясь на спинку стула. Она машинально потянулась к своему блокноту — тому самому, тайному, в котором рисовала обувь. — У меня сегодня нет курсов. Так что, я смогу набросать пару эскизов… для души.       Она открыла блокнот ровно настолько, чтобы Мелани увидела край рисунка — изящный каблук, увитый виноградной лозой.       — Очень красиво. — улыбнулась Мелани.       — Это просто так. — Алиса слегка покраснела и прикрыла рисунок ладонью. — Фантазии. Ничего серьёзного.       — У тебя всегда «ничего серьёзного». — заметила Вера. — А потом ты выигрываешь конкурс великих дизайнеров, и все удивляются.       — Я не выигрываю конкурсы. — проговорила Стэнли.       — Пока не выигрываешь.       — Вера.       — Что опять «Вера»? Я просто констатирую факт.       Алиса вздохнула, но по её губам скользнула тень улыбки.       — А у меня сегодня великий день! — объявила Соланж, подпрыгивая на пуфике.       Она взяла в руки горшок с какой-то зеленью — кажется, это был розмарин, но никто не рискнул бы утверждать наверняка, потому что Соланж часто путала растения и подписывала горшки неправильно.       — Марк! — сказала она с придыханием. — Мой принц на белом фургоне! Сегодня он должен прийти с новой поставкой!       — Соланж, он курьер. — напомнила Вера.       — Он не просто курьер! Он курьер, который запомнил моё имя! С первого раза! Я уверена, что он запомнил! Это судьба!       — Это наклейка на твоём фартуке. — сказала Вера.       — НЕТ, ЭТО СУДЬБА! — Соланж прижала розмарин к груди. — Я это чувствую! Сегодня что-то произойдёт! Я должна надеть своё лучшее платье! То самое, с кружевом!       — Ты уже в платье. — заметила Алиса.       — Это не то! То — особенное!       Вера закатила глаза, но Мелани видела: она улыбается. По-настоящему, а не своей обычной саркастичной ухмылкой.       — Кстати о доставке. — сказала Вера, отворачиваясь к своим свечам.       На полке за её спиной стояли ряды баночек — тёмное стекло, аккуратные этикетки, написанные от руки витиеватым готическим шрифтом. «Полночь», «Ведьмин сад», «Лунный свет», «Кровь и розы». Вера делала их сама — свечи с необычными ароматами, которые пахли не ванилью и корицей, а дождём, старыми книгами, металлом и цветами, сорванными в полнолуние.       — У меня сегодня девять онлайн-заказов. — сказала она, проверяя телефон. — Нужно развести до вечера.       — На своём супербыстром мотоцикле? — спросила Соланж с лёгким ужасом.       — На мотоцикле. — подтвердила Вера. — Коробки помещаются в кофр. Я всё продумала.       — А если свечи разобьются? — спросила Мел, отпивая остывший чай.       — Не разобьются. Я их амортизирую.       — Чем? — спросила Алиса.       — Своим природным обаянием.       Соланж фыркнула. Алиса покачала головой. Мелани улыбнулась.       — Осторожнее там. — сказала она.       Вера посмотрела на неё — и в её стальных глазах на секунду мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.       — Всегда. — ответила она.       Они говорили ещё долго. О всякой ерунде — о новых сортах цветов, о странных клиентах, о том, как Вера вчера чуть не подралась с покупателем, который сказал, что её свечи «слишком мрачные». О том, что Алиса наконец-то решилась показать свои эскизы профессиональному дизайнеру, но пока не решается. О том, что Соланж видела сон, в котором Марк приехал на белом коне вместо белого фургона, и конь ел розы из витрины, а Марк извинялся и был очень мил.       — Лошади не едят розы. — заметила Вера.       — В моём сне — ели! — возразила Соланж.       — В твоём сне лошади — веганы?       — В моём сне лошади — романтики!       Мелани слушала их и чувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи. Здесь, в этой маленькой комнате, пропахшей землёй и цветами, среди коробок с лентами и развешанных по стенам эскизов, мир был простым и понятным.       Здесь не было миллионов глаз, смотрящих на неё из интернета. Не было заголовков, кричащих о её «тайном романе». Не было Моники с её хищной улыбкой и контрактов, которые нужно подписывать дрожащей рукой.       Здесь были только они. Соланж с её верой в сказки. Вера с её колючей, надёжной защитой. Алиса с её тихой, тревожной заботой. И браслеты на запястье — книжечка, бабочки, шипы. Три напоминания о том, кто она есть на самом деле. Просто Мел. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.       Колокольчик над дверью звякнул — резко, требовательно, выдёргивая их из уютного кокона задней комнаты.       — Ой, клиенты! — встрепенулась Соланж.       — Или поставка. — сказала Алиса, взглянув на часы. — По времени как раз должны привезти розы.       — Я быстрее! — Соланж уже метнулась к выходу, на ходу поправляя волосы и одёргивая фартук.       Вера лениво поднялась с подлокотника кресла, бросив последний взгляд на орхидеи. Алиса аккуратно закрыла свой тайный блокнот с эскизами и сунула его в сумку — на всякий случай. Мелани допила остывший чай и поставила кружку на столик.       Они вышли в торговый зал все вместе — четыре совершенно разных девушки, четыре подруги, четыре грани одного мира, четыре владельца.       Соланж первой впорхнула за прилавок, её юбка взметнулась кружевным облаком. Алиса заняла позицию у кассы — на случай, если понадобится пробивать чеки. Вера прислонилась плечом к стеллажу с суккулентами, скрестив руки на груди и придав лицу своё обычное выражение лёгкого презрения ко всему происходящему. Мелани встала чуть поодаль, у витрины с открытками — её собственными рисунками, которые они продавали здесь уже второй месяц.       У двери стоял Марк. Та самая куртка с логотипом службы доставки — тёмно-синяя, с ярко-жёлтыми полосами на рукавах. Та самая аккуратная коробка в руках — картонная, перетянутая пластиковой лентой, с наклейкой «Осторожно, хрупкое». Та самая улыбка — вежливая, чуть усталая, готовая превратиться в стандартное «Доставка для „ЧетвероЦветия“, распишитесь, пожалуйста». Он открыл рот, чтобы произнести эти слова.       И замер. Его взгляд — карие глаза, обрамлённые светлыми ресницами — упёрся в Мелани. Не в Соланж, которая стояла за прилавком в своём лучшем (ну, почти лучшем) платье. Не в Веру, которая выглядела так, будто только что вышла из готического романа. Не в Алису с её идеальной осанкой и строгим пучком. В Мелани.       — О! — сказал он. Голос прозвучал чуть выше, чем обычно. — Это же… Вы.       Тишина. Та самая тишина, которая бывает в фильмах перед тем, как что-то взорвётся. Три пары подружьих глаз мгновенно переключились с Мелани на курьера. Вера выпрямилась мгновенно. Её взгляд из лениво-скучающего стал острым, как лезвие ножа. Она сделала шаг вперёд — всего один, но этого хватило, чтобы оказаться между Марком и Мелани.       — Кто она? — спросила Вера.       Голос прозвучал как выстрел. Коротко. Чётко. Опасно. Марк сглотнул. Его кадык дёрнулся. Он явно не ожидал допроса с пристрастием. Обычно его встречали улыбками, благодарностями, иногда — чашкой кофе, если повезёт. Но чтобы вот так — три пары глаз, три совершенно разных, но одинаково внимательных взгляда, и одна девушка в чёрном, которая смотрит так, будто прикидывает, куда именно воткнуть нож, если что-то пойдёт не так.       — Ну… — Марк переступил с ноги на ногу. Его уши начали розоветь — медленно, но неумолимо. — В новостях же писали. Про Эйдана Галлахера и…       Он замолчал. Под взглядом Веры замолчал бы кто угодно.       — И? — холодно спросила Вера.       — И… его девушку, — закончил Марк почти шёпотом. — Фотографии были. В переулке. На съёмках. Я… я запомнил. У неё волосы такие… и глаза… и…       Он снова сглотнул.       — Я не хотел ничего плохого. Просто… узнал. Извините.       — Всё в порядке! — Соланж выпорхнула из-за прилавка с такой скоростью, что едва не сбила стойку с открытками. Она встала между Верой и Марком, сияя улыбкой во все тридцать два зуба. Её рыжие кудри подпрыгивали при каждом движении, платье колыхалось, фартук был перепачкан землёй, но она выглядела как само воплощение солнечного света в этом внезапно напряжённом пространстве.       — Вера, прекрати пугать людей. — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Марк, правильно? Я запомнила!       Она уже тянулась к планшету с накладными, который Марк машинально протянул ей.       — Сейчас-сейчас, одну секундочку, я быстренько распишусь…       Её ручка заскользила по бумаге быстрее, чем обычно. Подпись вышла чуть более размашистой, чем всегда — «Соланж Розель» с огромным цветочком вместо точки над «ё». Она вернула планшет Марку вместе с улыбкой.       — Спасибо большое! Вы очень вовремя, как всегда!       Марк посмотрел на подпись. Потом на Соланж. Его уши стали ещё розовее.       — Спасибо, Соланж. — сказал он.       Чётко. Правильно. С идеальным французским прононсом, который у него, кажется, получился сам собой.       — О. — выдохнула Соланж. — Спасибо.       Она попыталась сохранить профессиональное лицо. У неё не получилось. Совсем. Щёки залились румянцем, глаза заблестели, улыбка стала шире, чем позволяли приличия.       — До… до свидания. — выдавила она.       — До свидания. — ответил Марк.       Колокольчик звякнул, пропуская его наружу. Тишина. Вера стояла с каменным лицом, но уголки её губ подозрительно дёргались. Алиса смотрела на дверь с выражением глубочайшей заинтересованности человека, который только что увидел нечто более увлекательное, чем лекция по гражданскому праву. Мелани сжимала в руках открытку с нарисованным ею кактусом и чувствовала, как где-то внутри неё, под слоями страха и усталости, медленно разгорается смех.       — Боже. — выдохнула Вера одними губами.       — Не мешай. — так же тихо ответила Алиса. — Это интереснее, чем мои лекции. На порядок.       — ЭТО СУДЬБА! — Соланж взорвалась, едва дверь закрылась.       Она прижала руки к груди, сжимая пальцы так, будто пыталась удержать вырывающееся сердце.       — Вы видели? ВЫ ВИДЕЛИ? Он запомнил моё имя! С ПЕРВОГО РАЗА! И правильно произнёс! С идеальным французским! Я же вам говорила! ГОВОРИЛА!       Она заметалась по магазину, хватаясь то за горшки, то за лейку, то за собственную голову.       — Другие курьеры говорят «Соланж» через «дж»! Или вообще «Саншайн», представляете? «Саншайн»! Как будто я солнечный зайчик! А он — Соланж! Чётко! Красиво! С душой!       Она остановилась напротив Веры и вперила в неё сияющий взгляд.       — Это знак! Это судьба! Он мой настоящий принц на белом фургоне!       Вера медленно, очень медленно подняла бровь.       — Знак того, что он прочитал наклейку на твоём фартуке. — сказала она ровно. — Там же крупно написано «СОЛАНЖ». Печатными буквами. Размером с ладонь.       — НЕТ! — Соланж топнула ногой. — Не читал он никакую наклейку! Он просто запомнил! Потому что я ему понравилась!       — С чего ты взяла?       — У НЕГО УШИ ПОРОЗОВЕЛИ! — выпалила Соланж. — Ты видела? У него уши розовые были! Когда он на меня смотрел! Мужчины так не делают, если им всё равно!       Вера открыла рот, чтобы возразить, но Алиса её опередила.       — Вообще-то, — задумчиво сказала она. — покраснение ушей действительно может свидетельствовать о симпатии. Или о смущении. Или о том, что ему жарко в куртке. Но в контексте…       — В КОНТЕКСТЕ ЭТО СУДЬБА! — перебила Соланж.       Алиса вздохнула, но по её губам скользнула улыбка.       — Пусть будет судьба. — сдалась она.       Мелани смотрела на эту сцену и чувствовала, как напряжение, копившееся весь день, медленно отпускает плечи. Здесь, в этом магазине, между спорами о розовых ушах и пересушенными кактусами, о которых Вера заботилась больше, чем о себе, её мир всё ещё существовал. Простой. Понятный. Настоящий. Не было миллионов глаз, смотрящих из интернета. Не было заголовков, кричащих о её «тайном романе». Не было Моники с её хищной улыбкой и контрактов, от которых дрожат руки.       Была только Соланж, которая верила в любовь с первого взгляда и принцев на белых фургонах. Вера, которая прятала нежность за колючками. Алиса, которая разрывалась между долгом и мечтой.       И браслеты на запястье. Книжечка, бабочки, шипы. Она провела пальцами по ним — серебру, пластику, коже. Три её якоря.       — Мел, ты чего? — спросила Соланж, заметив её задумчивость.       — Ничего. — улыбнулась Мелани. — Просто… рада, что вы у меня есть.       Соланж моргнула. Потом её глаза наполнились слезами — в который раз за сегодня.       — Ой, не начинай, а то я сейчас разревусь. — сказала она и шмыгнула носом.       — Только не на орхидеи. — машинально сказала Вера.       Все рассмеялись. Часы тикали. Время в магазине текло иначе, чем снаружи. Здесь оно было тягучим, как мёд — особенно когда они были вместе. Но сейчас стрелки неумолимо ползли к вечеру.       Соланж занялась поливкой, напевая под нос какую-то французскую песенку. Вера раскладывала свои свечи на витрине, поправляя каждую баночку с хирургической точностью. Алиса села за ноутбук — проверять заказы, считать выручку, планировать закупки. Её пальцы летали по клавиатуре, но Мелани заметила: рядом с ноутбуком лежит тот самый тайный блокнот, приоткрытый ровно настолько, чтобы можно было краем глаза видеть набросок туфельки с крылышками стрекозы.       Мелани помогала переставлять горшки. Земля под ногтями, запах влажной почвы, тяжёлая керамика в руках — это было почти физиотерапией. Она водила пальцами по шершавым листьям, вдыхала аромат лаванды и розмарина и чувствовала, как мир снова становится реальным. Но часы тикали.       — Мне пора. — сказала Мелани.       Она подошла к маленькой раковине в углу и включила воду. Холодные струи смывали землю с ладоней, утекали в слив, унося с собой частичку этого уютного, безопасного мира.       Она вытерла руки о джинсы — фирменный жест, который Вера всегда ругала, но Мелани продолжала это делать просто потому, что могла.       — Домой? — спросила Алиса, не отрываясь от экрана.       — Домой. — кивнула Мелани. — Семья, наверное, уже с ума сходит. Лазанья, папины чертежи, мамины лекции… обычный вечер Метьюзов. По вторникам всегда лазанья.       — Только теперь с прибавлением в виде звезды. — заметила Вера.       Мелани поморщилась.       — Не напоминай.       Вера подошла первой. Обняла коротко, но крепко — так, как обнимают, когда хотят сказать: «Я рядом, даже если молчу». Её чёрная водолазка пахла ладаном и сухоцветами, а шипастый браслет на запястье больно впился в плечо, но Мелани не возражала.       — Держись. — сказала Морвенна ей в макушку. — Если что — я на мотоцикле. Доберусь за десять минут.       — Убивать папарацци?       — Зачем сразу убивать? Можно просто попугать. У меня лицо для этого подходит.       Мелани улыбнулась. Алиса подошла следом. Её объятия были другими — мягче, осторожнее, будто она боялась сломать. Белая рубашка пахла бумагой и типографской краской — запах юридических книг, который преследовал её везде.       — Напиши, как доберёшься. — сказала Стэнли. — И если что — помни про юридическую помощь. Я серьёзно. Моя мама знает одного адвоката по медийному праву, он работает со звёздами, у него хорошая репутация, я могу…       — Алиса. — перебила Мелани мягко. — Всё будет хорошо.       Алиса посмотрела на неё. В её глазах за стёклами очков плескалась тревога, которую она не могла спрятать.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Соланж подлетела последней. Её объятия были самыми долгими, самыми тёплыми, самыми душистыми — она пахла мятой, розами и счастьем.       — Ты завтра придёшь? — спросила она, уткнувшись носом в плечо Мелани. — И всё-всё расскажешь? Ну, что можно рассказать?       — Да. — кивнула Мелани, погладив её по рыжим кудрям. — Завтра.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Соланж отстранилась и посмотрела на неё с той особенной, светящейся улыбкой, которая умела лечить даже самые глубокие раны.       — Тогда иди. А то твоя лазанья остынет.       Мелани вышла на улицу. Колокольчик над дверью звякнул за спиной — тонко, серебристо, будто прощаясь. Вечерний воздух был тёплым и мягким, пах асфальтом и близким закатом. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лавандовые тона — точно такие же, как рубашки, которые она придумала для Арабеллы.       Мелани остановилась на секунду, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Где-то внутри, под рёбрами, всё ещё жила тревога. Она не ушла — только затаилась, притихла, ждала своего часа. Но здесь и сейчас, на этой улице, перед этим магазином, с запахом цветов на коже и теплом подружьих объятий в памяти, Мелани чувствовала себя почти нормально. Почти. Она открыла глаза и посмотрела на витрину. За стеклом, в тёплом ламповом свете, двигались силуэты. Соланж махала ей рукой. Вера стояла, скрестив руки, но даже на расстоянии было видно, что она улыбается. Алиса подняла взгляд от ноутбука и помахала тоже — чуть застенчиво, чуть неуверенно. Мелани помахала в ответ. И пошла домой.       Впереди была лазанья, семья и ещё один разговор, который мог сломать её или сделать сильнее. Но это позже. А сейчас — сейчас она просто шла по вечерней улице, и браслеты на её запястье тихо звенели в такт шагам.

***

      Дверь за спиной Мелани закрылась с тихим, домашним щелчком. Она стояла в прихожей, всё ещё в ветровке, сжимая в руках ключи, и слушала. Из кухни доносились звуки, которые она знала с детства — звон тарелок, приглушённый голос мамы, папино покашливание, визгливый смех Лиззи и, где-то на заднем плане, тишина Хлои, которая умела молчать громче, чем другие говорят.       И запах. Тёплый, густой, маслянистый запах лазаньи, который проникал во все щели, обволакивал, обещал уют и безопасность. Томатный соус, базилик, чеснок, расплавленный сыр, подрумяненная корочка — мама всегда добавляла чуть больше сыра, чем нужно, и чуть больше соли, чем в рецепте, и именно поэтому её лазанья была лучшей в мире.       Чуви первый заметил хозяйку. Бежевый комок энергии вылетел откуда-то из глубины квартиры и врезался в ноги Мелани с такой силой, что она покачнулась. Собака прыгала, вертелась, пыталась лизнуть в лицо и одновременно тявкала, сообщая всем и каждому: «ОНА ВЕРНУЛАСЬ! ВСЁ ХОРОШО! ОНА ЗДЕСЬ!»       — Тише, тише. — Мелани присела на корточки, зарываясь пальцами в тёплую, пушистую шерсть.        Чуви лизнул её в нос и, кажется, улыбнулся. Собачьей улыбкой, в которой было всё: радость, облегчение и лёгкий упрёк — где ты была так долго?       — Я тоже скучала. — шепнула Мелани. — Прости.       Чуви лизнул её ещё раз и тут же рванул в сторону кухни — видимо, сообщить остальным, что хозяйка на месте, можно начинать ужин. Мелани медленно сняла верхнюю одежду. Пальцы слушались плохо — молния заедала, рукава не хотели слезать. Она повесила ветровку на крючок, рядом с папиной ветровкой и маминым лёгким пальто. Своё место. Свой крючок. Своя жизнь, в которую она сейчас должна была войти и сделать вид, что ничего не случилось.       Глубокий вдох. Выдох. Она шагнула в кухню. Свет здесь был тёплым, ламповым — мама не признавала холодных белых ламп, говорила, что они «высушивают душу». Люстра над столом отбрасывала золотистые блики на скатерть, на лица, на тарелки с уже разложенной едой. Запах стал сильнее, почти осязаемым. Мелани вдохнула его полной грудью и на секунду зажмурилась.       Мама Ирэн стояла у плиты, всё ещё в том самом бордовом жакете, в котором уезжала утром. Жакет был расстёгнут, рукава закатаны до локтей, волосы, обычно уложенные в идеальный пучок, растрепались, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. В руках у неё была большая деревянная лопатка, которой она только что достала из духовки противень с лазаньей.       Противень опустился на деревянную подставку с тихим, увесистым стуком. Золотистая корочка пузырилась, сыр тянулся тонкими нитями, по краям шипел томатный соус. Ирэн обернулась. Её лицо — уставшее после долгого дня, с мелкими морщинками у глаз, которые становились заметнее, когда она волновалась, — осветилось тёплой, чуть тревожной улыбкой.       — Детка. — сказала она. — Ты как раз вовремя. Лазанья готова. Садись, мы тебя ждали.       Она кивнула на стол, и Мелани перевела взгляд. Папа Девид сидел во главе стола, как всегда. Перед ним лежали чертёжные принадлежности — карандаши, линейка, ластик — но сейчас они были отодвинуты в сторону, уступая место тарелке. Он только что отложил нож, которым резал хлеб, и вытирал руки о клетчатое полотенце, перекинутое через плечо. Его очки в тонкой металлической оправе чуть сползли на нос, и он смотрел на неё поверх стёкол — тем особенным, внимательным взглядом, от которого невозможно было спрятаться.       — Доченька. — сказал он. — Мы видели новости.       Тишина. Ирэн замерла с лопаткой в руке, так и не опустив её на стол. Капля томатного соуса медленно стекла по дереву и упала на плиту — шлёп. Хлоя стояла у дверного косяка, ведущего в гостиную. Она не сидела за столом — Хлоя вообще редко сидела, когда в доме происходило что-то важное. Скрестив руки на груди, опершись плечом о косяк, она смотрела на Мелани с высоты своего роста. На ней были джинсы и простая белая футболка, волосы собраны в небрежный хвост, но в её позе, в её взгляде чувствовалось напряжение. Вызов. Ожидание. Она молчала. Хлоя всегда молчала в такие моменты. Она умела ждать.       Лиззи сидела на высоком стуле — том самом, с которого в детстве вечно падала, пока папа не прикрутил его к полу. Ноги в розовых носках болтались в воздухе, не доставая до пола. В одной руке она сжимала вилку, которой барабанила по столу — тук-тук-тук, тук-тук-тук — в другой — куклу Рапунцель с уже оторванной одной туфелькой. Рапунцель была уложена на колени Лиззи, её длинные пластмассовые волосы свисали. Услышав папины слова, Лиззи перестала стучать вилкой. Все смотрели на Мелани.       Мелани медленно повернулась к ним. Движения были такими же медленными, как в прихожей — будто она тянула время.       — Я знаю. — сказала она. Голос прозвучал тихо, но в тишине кухни его услышали все. — Я… я могу всё объяснить.       Ирэн шагнула к столу, поставила лазанью на подставку и мягко, но решительно указала Мелани на её место.       — Сначала поешь. — сказала она тем особенным материнским тоном, который не терпит возражений. — Разговоры на голодный желудок никогда не доводят до добра.       Она уже орудует лопаткой, отрезая щедрый кусок лазаньи — с краю, где больше всего хрустящей корочки, с самой середины, где сыр тянется бесконечными нитями. Точно так, как Мелани любила с детства.       Тарелка опустилась перед ней. Белый фарфор, по краю — мелкие синие цветочки. Мама собирала этот сервиз годами, по одной тарелке. Мелани смотрела в тарелку. Золотистая корочка пузырилась и лопалась, выпуская пар. Расплавленный моцарелла тянулся от куска к основному противню тонкими, почти невидимыми нитями. Запах ударил в лицо — томаты, базилик, чеснок, мясо, сыр, всё вместе, всё родное, всё дом. Ей захотелось провалиться в эту тарелку с головой. Уткнуться лицом в тёплую лазанью и никогда не выныривать.       Лиззи не выдержала молчания первой. Она наклонилась через весь стол так сильно, что едва не свалилась со стула, и зашептала — но шёпот был таким громким, что его, наверное, слышали соседи в округе.       — Леля, а ты правда его поцеловала?       Все замерли.       — В садике Оливия сказала, что если мальчик и девочка сидят близко, они обязательно целуются. — Лиззи перевела дыхание и добавила с видом эксперта: — А вы сидели очень-очень близко. На фотографиях видно.       Ирэн вздохнула. Этот вздох она практиковала годами — идеальное сочетание усталости, любви и смирения.       — Принцесса, не мешай сестре есть.       — Я не мешаю! — Лиззи надула губы. — Я интересуюсь! Это называется «проявлять интерес к жизни близких»! Вы сами так говорили!       Для убедительности она отломила кусочек сыра прямо с противня, обожгла пальцы, зашипела, но сыр не выронила. Хлоя молчала. Просто смотрела. Её взгляд был тяжёлым, но не враждебным. Он говорил: «Я вижу тебя насквозь. Но я подожду».       Мелани ковырнула лазанью вилкой. Сыр тянулся, не желая отпускать. Она намотала его на вилку, потом ещё и ещё, превращая ужин в бесконечный процесс.       — Всё не так, как в новостях. — сказала она наконец. Голос прозвучал хрипло, она откашлялась. — И всё… не так, как вы думаете.       Девид отложил вилку. Медленно, аккуратно положил её рядом с тарелкой. Потом снял очки, протёр стёкла краем скатерти — жест, который Мелани видела тысячу раз и который всегда означал, что папа готов к серьёзному разговору.       — А как? — спросил он, надевая очки обратно и глядя на неё поверх стёкол.       Мелани подняла взгляд. Встретилась с ним глазами. С мамой, которая замерла у плиты. С Лиззи, которая перестала жевать сыр. С Хлоей, чей взгляд стал ещё тяжелее.       — Мы с Эйданом… — выдохнула она. — Мы встречаемся.       Ирэн сделала шаг к столу, осторожно, будто боясь спугнуть.       — С тех пор, как ты устроилась на работу, то есть вчера? — спросила она мягко.       — Да. Нет. То есть…       Слова путались, разбегались, не желали строиться в предложения. Мелани снова уставилась в тарелку, наматывая сыр на вилку, разматывая, снова наматывая.       — Это случилось неожиданно. Я не планировала. Он не планировал. Это просто… произошло.       Чуви, услышав знакомые интонации, сунул морду под локоть Мелани и с надеждой уставился на лазанью. Хлоя подала голос впервые за вечер.       — И поэтому ты принесла на площадку Чуви? Решила познакомить их?       Голос ровный, без эмоций. Констатация факта. Мелани посмотрела на сестру. Хлоя не обвиняла. Она просто… ждала. Её взгляд говорил яснее слов: «Я не верю ни единому твоему слову. Но я подожду. Ты сама всё расскажешь, когда сможешь».       — Чуви здесь ни при чём. — тихо сказала Мелани. — Он просто… оказался рядом.       Чуви, услышав своё имя, радостно тявкнул и лизнул Мелани в локоть. Язык был тёплым и шершавым. Девид кашлянул — привлекая внимание, снимая напряжение.       — Главное, что ты в порядке. — сказал он. — А этот молодой человек… он хорошо к тебе относится?       Мелани снова уставилась в тарелку. Перед глазами всплыли картинки — Эйдан, ловящий её в кабинете. Его руки, твёрдые и тёплые. Его голос: «Ты справилась блестяще». Виноградинки, которые он кидал Чуви, и тот ловил их с виртуозностью циркового артиста.       — Да. — ответила Мелани. И, к своему удивлению, поняла, что не врёт. — Он… очень хороший.       Лиззи встрепенулась, уловив паузу.       — И ты его любишь?       Тишина. Глубокая, вязкая, как тот самый сыр на тарелке. Все смотрели на Мелани. Мама — с тревогой и надеждой. Папа — с тихой поддержкой. Хлоя — с ожиданием. Лиззи — с детским нетерпением. Даже Чуви, кажется, смотрел. Вилка замерла в воздухе, так и не донеся кусок до рта.       — Конечно. — сказала Мелани. Голос не дрогнул. — Конечно, я люблю Эйдана.       Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Мелани почти физически слышала, как они летят вниз, задевая стены, отражаясь эхом. Бульк. Ирэн выдохнула — так, будто всё это время не дышала. Она подошла к столу, села рядом с Мелани и взяла её за руку. Ладонь у мамы была тёплой, чуть влажной после готовки, пахла луком и базиликом.       — Ну что ж… — сказала она мягко, с той особенной материнской интонацией, от которой хотелось то ли плакать, то ли обниматься. — Мы рады, что ты счастлива с ним.       Она уже тянулась к противню, чтобы положить Мелани добавки. Лазаньи было много. Ирэн всегда готовила так, будто завтра конец света и еды больше не будет. Девид кивнул, поправляя очки.       — Если захочешь пригласить его в гости — мы только за. — Он улыбнулся уголками губ. — Пусть знает, что у тебя большая семья и мы умеем готовить.       Ирэн с достоинством подняла подбородок.       — Я умею готовить.       Девид улыбнулся миролюбиво и сказал:       — Я и говорю.       Лиззи захихикала, довольная разрядкой.       — Я так и знала! — объявила она, отковыривая ещё кусочек сыра. — Оливия говорила, что у её старшей сестры тоже сначала не было принца, а потом появился. А я говорила — моя сестра красивая, у неё обязательно будет принц. И вот!       Она ткнула вилкой в сторону Мелани, торжествующая, как прокурор, предъявивший неопровержимую улику. Хлоя молчала. Её взгляд не менялся. Но она хотя бы не ушла. Мелани перевела дыхание. Ей казалось, что самое страшное позади. Что сейчас они доедят лазанью, поговорят о чём-то обычном, и она сможет уползти в свою комнату и просто… лежать. Но оставалось ещё кое-что.       — И ещё… — сказала она. Голос прозвучал тихо, но все снова замерли. — Я буду сниматься в том сериале.       Ирэн замерла с лопаткой в руке, так и не донеся добавку её до тарелки. Дэвид выронил вилку, которую снова взял. Металл звякнул о фарфор, и этот звук показался оглушительным в повисшей тишине. Хлоя медленно выпрямилась, скрестив руки на груди. Её лицо стало непроницаемым. Лиззи открыла рот так широко, что все увидели на нижнем зубе кусочек недожёванного сыра.       — Я говорила, что буду работать на съёмочной площадке. — быстро, как под пулями, затараторила Мелани. Слова вылетали из неё, обгоняя друг друга. — Вот и буду работать. Просто не уточняла, что… в качестве актрисы.       Хлоя пришла в себя первой. Голос — ровный, острый, как нож, которым папа совсем недавно резал хлеб.       — У тебя нет актёрского опыта.       — Теперь будет.       — Ты даже в школьных спектаклях играла деревья.       Мелани вспыхнула.       — Деревья тоже важны! — выпалила она. — Без деревьев нет леса! Без леса нет экосистемы! Без экосистемы…       — Мелани.       Голос Девида прозвучал мягко, но твёрдо. Так, как он говорил только в самые важные моменты. Она замолчала. Отец смотрел на неё поверх очков. В его взгляде не было скептицизма. Не было разочарования. Только тёплая, немного растерянная гордость. И лёгкое изумление человека, который только что понял, что его младшая дочь выросла.       Она больше не ребёнок, которого нужно защищать. Она человек, который сам вышел в большой мир. И ему туда уже не зайти.       — Ты справишься. — сказал Девид. Просто. Как факт. — Ты всегда справляешься.       Ирэн наконец обрела дар речи. Она снова взяла дочь за обе руки.       — Искусство… — начала она, и Мелани узнала эту интонацию — лекционную, университетскую, ту, которой мама объясняла своим студентам, почему «Чёрный квадрат» — это не просто квадрат. — Искусство многолико. Актёрское мастерство — это тоже искусство. Перевоплощение, эмпатия, умение проживать чужую жизнь…       Она замолчала, подбирая слова. Потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которую Мелани помнила с детства. Тёплой, чуть загадочной, полной любви.       — Наверное, это у тебя от меня.       Мелани смотрела на мать. На её усталое, красивое лицо. На выбившиеся пряди волос. На бордовый жакет, в котором она читала лекции об искусстве Древней Греции, а теперь сидит на кухне и держит за руки дочь, которая только что объявила, что будет актрисой. К горлу подкатил ком.       — Не сомневаюсь. — прошептала она с улыбкой.       Лиззи дёрнула её за рукав, требуя внимания. Её глаза горели.       — Ты будешь супергероиней? — спросила она серьёзно, без тени улыбки. — Как Ледибаг?       Мелани перевела взгляд на сестру. Серьёзное, сосредоточенное лицо. Кукла Рапунцель под мышкой — у той уже потерялась одна туфелька, но Лиззи всё равно носила её с собой, потому что «принцесса должна быть с принцессой». В розовых носках, в дурацкой футболке с блёстками, с сыром на щеке.       — Да, принцесса.— сказала Мелани. — Как Ледибаг.       Лиззи кивнула. Довольная. Удовлетворённая.       — Я так и знала.       Пауза.Тикали часы на стене. Чуви громко вздохнул и положил голову на лапы, поняв, что лазаньи сегодня больше не будет. Хлоя встала из-за стола. Её тарелка стояла почти нетронутой — она только поковыряла лазанью вилкой, отодвинула кусочки, но так и не съела ни одного. Она смотрела на Мелани сверху вниз — не с высоты роста, а с высоты того усталого, взрослого знания, которое приходит только к старшим сёстрам.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — сказала она.       В её голосе не было злости. Не было осуждения. Только усталость. Только вопрос. Мелани встретила её взгляд.       — Я тоже надеюсь. — ответила она тихо.       Хлоя кивнула — один раз, коротко — и вышла из кухни. Дверь в её комнату закрылась бесшумно, почти виновато. Ирэн снова взялась за лопатку.       — Ешь, детка. — сказала она, кладя Мелани ещё одну порцию. Лазанья была тёплой, тягучей, бесконечной. — Всё наладится.       Мелани ела. Лазанья была вкусной. Домашней. Мама, как всегда, пересолила соус — но именно сегодня этой соли было ровно столько, сколько нужно. Чтобы не расплакаться.       Чуви дождался. Кусочек сыра упал под стол — незаметно, быстро, профессиональным движением. Собака поймала его на лету и довольно зачавкала, уткнувшись носом в ноги хозяйки.       Мелани смотрела на свою семью. На маму, которая уже мыла посуду. На папу, который снова взялся за чертежи, но то и дело поглядывал на неё поверх очков. На пустой стул Хлои. На Лиззи, которая заснула прямо за столом, уронив голову на сложенные руки, с Рапунцель под боком.       Она была дома. Она была в безопасности. Но где-то глубоко внутри, под слоями сыра и томатного соуса, под теплом маминой улыбки и папиной веры, жила холодная, колючая мысль:

Они не знают. Они верят. А я вру.

      Она доела лазанью. Подобрала остатки соуса кусочком хлеба. Выпила чай, который мама поставила перед ней автоматически. И пошла в свою комнату. Чуви потрусил следом, виляя хвостом. Ночь обещала быть длинной...и бессонной.

***

      Время: Поздний вечер. Ещё не ночь, но уже и не день — тот зыбкий, сумеречный час, когда город за окнами затихает, фонари зажигаются жёлтым, а в комнатах становится особенно тихо.       В комнате Мелани всё было по-прежнему. Старый письменный стол у окна, заваленный блокнотами и карандашами. Стеллаж с книгами, где рядом с томиками классики теснились комиксы и артбуки. Стены, увешанные её рисунками — наброски, достопримечательности, портреты, придуманные миры, которые она населяла годами.       И кровать. Узкая, девичья, с мягким пледом цвета лимона, который мама купила на распродаже и который Мелани отказалась менять, потому что «он пахнет домом». Чуви свернулся калачиком, уткнувшись мокрым носом в хозяйкин локоть. Собака дышала ровно и глубоко, изредка подёргивая лапами — снилось, наверное, что-то хорошее. Может быть, бесконечная игра в догонялки с бархатным шарфом. Может быть, Эйдан с его виноградом. Мелани лежала на спине, глядя в потолок. Там, на белой поверхности, играли тени от фонарей. Они двигались медленно, плавно, когда мимо проезжала машина, и замирали, когда всё стихало. Можно было лежать вот так и смотреть на них часами — и не думать.       Но мысли лезли. Она должна была чувствовать облегчение. По всем раскладам — да, облегчение. Она сказала подругам. Она сказала семье. Роль «девушки Эйдана Галлахера» утверждена, одобрена, запущена в производство. Все поверили.       Соланж поверила. Алиса поверила. Мама поверила. Папа поверил. Лиззи поверила и уже разносит по садику новости о том, что её сестра будет супергероиней, как Ледибаг. Все поверили.Кроме тех, кто не поверил.

Вера.

      В её стальных глазах, когда она смотрела на Мелани в магазине, не было ни капли доверия. Только ожидание. Только тихое, терпеливое: «Я знаю, что ты врёшь. Я просто пока не знаю зачем. Но я выясню».

Хлоя.

      Её молчание за ужином было громче любых слов. Когда она встала из-за стола, бросила «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь» и ушла в свою комнату, Мелани физически чувствовала этот взгляд на затылке. Тяжёлый, взрослый, всё понимающий. Они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Будто на лбу у неё светилось неоном: «ЛОЖЬ». Крупно. Ярко. С мерцающей подсветкой.       Мелани перевернулась на бок. Чуви во сне придвинулся ближе, ткнулся носом в плечо и засопел громче. В руке у Мелани лежал телефон. Тяжёлый, тёплый, с чуть шершавым чехлом, на котором Чуви когда-то оставил следы зубов. Экран то загорался — она проверяла время — то снова гас, погружая комнату в полумрак.

Июнь 2019 года.

Семнадцатое число.

Вторник.

9:32.

9:38.

9:42

      Время ползло. Она думала о завтрашнем дне. О новой лжи, которую придётся придумать. О том, как будет смотреть в глаза Вере и Хлое, зная, что они знают. О том, сколько ещё продлится этот спектакль.       Телефон завибрировал. Резко, неожиданно, выдёргивая из мыслей. Мелани поднесла его к глазам. И сердце пропустило удар.

Эйдан. Видеозвонок.

      Экран светился, пульсировал, требовал ответа. Большая зелёная кнопка «Принять» и маленькая красная «Отклонить». Выбор, которого у неё на самом деле не было. Потому что палец уже нажал «Принять» сам. Раньше, чем мозг успел принять решение. Экран моргнул, сменил картинку. И она увидела его.       Настоящего. Не на фотографиях в интернете, не в новостных статьях с кричащими заголовками, не на съёмочной площадке, где он был Пятым, актёром, звездой. Просто Эйдана.       Он сидел, прислонившись спиной к стене. Фон был смазанным, неважным — кусок бежевой стены, корешок какой-то книги, край подушки. Но она всё равно успела заметить детали: книг было много, они громоздились стопкой на тумбочке; подушка была обычной, белой, без намёка на звёздный шик; на стене висела постер — кажется, какой-то старый фильм, чёрно-белый.       На нём была та же футболка, что и днём. Серая, мягкая, с выцветшим принтом, который уже невозможно было разобрать. Волосы — растрёпанные, без укладки, без геля, без ничего. Лицо — без грима, без тонального крема, без маски. Усталое. Очень усталое.       Зелёные глаза, как у неё — те самые, которые она рисовала в блокноте, которые смотрели на неё в переулке, которые ловили её падающую в кабинете — смотрели сейчас с экрана. Из другого времени. Из другого пространства. Но так близко, что казалось — протяни руку и коснёшься.       — Привет. — сказал он.       Голос был низким, чуть хриплым. Домашним.       — Привет. — выдохнула Мелани.       И тут же, не в силах сдержаться, не в силах остановить этот поток, который копился весь день воскликнула:       — Это просто кошмар.       Она зажмурилась на секунду, понимая, как это прозвучало. Но слова уже вылетели, их не вернуть. Эйдан моргнул. Один раз. Медленно. Секунду смотрел на неё, изучая, сканируя, считывая информацию, как делал это, наверное, перед каждым дублем, входя в роль. А потом уголок его губ дёрнулся вверх. Не улыбка. Нет. Улыбка у него была другой — шире, ярче, для камер. Это было что-то другое. Что-то тёплое, почти неуловимое, что меняло всё его лицо, делая его моложе, мягче, человечнее.       — Не это я ожидал услышать. — сказал он. — Обычно девушки при виде меня говорят что-то другое.       Мелани замерла.       — Я не…       — Знаю. — перебил он мягко. — Ты не «обычно».       Пауза. Длинная, тягучая, как тот самый сыр на маминой лазанье. Но не неловкая. Нет. Какая-то… правильная. Такая, когда можно просто молчать и ничего не объяснять.       Эйдан чуть склонил голову, и свет от его лампы упал по-другому, высветив тени под глазами. Он был уставшим. Так же, как и она. Может быть, даже больше.       — Расскажешь, что случилось? — спросил он.       Не «рассказывай». Не «что у тебя стряслось?». Не «ты в порядке?». Просто — «расскажешь?». С предложением, с вопросом, с правом выбора. Мелани смотрела на него.       В экране телефона, в этом маленьком светящемся прямоугольнике, который сейчас был её единственной связью с миром за пределами этой комнаты, она видела его глаза. Усталые. Спокойные. Смотревшие на неё так, будто она была единственным человеком в мире, который его понимает.       И где-то глубоко внутри, под слоями страха, под толщей усталости, под грудой выученной за день лжи, загорелся маленький огонёк. Робкий. Тонкий. Почти незаметный. Но он горел. Она не одна. Мелани открыла рот, чтобы начать рассказывать. Но слова застряли где-то в горле. Их было слишком много. Слишком разных. Слишком тяжёлых. Они копились годами, а теперь рвались наружу и не могли пробиться.       Эйдан ждал. Он не торопил. Не отводил взгляд. Просто сидел там, в своей комнате, в своей футболке, со своими книгами на тумбочке, и смотрел на неё.       — Я… — начала Мелани. И остановилась.       Сделала глубокий вдох. Чуви во сне придвинулся ближе, уткнулась носом в бок, засопел громче.       — Я соврала всем. — выдохнула Мелани. — Подругам. Семье. Сказала, что мы встречаемся. Что любим друг друга. Что это правда.       Эйдан кивнул. Один раз. Коротко.       — Я тоже. — сказал он.       Мелани моргнула.       — Что?       — Сказал своим родителям, что у меня появилась девушка. Что это серьёзно. — Он чуть усмехнулся — той же тёплой, неуловимой усмешкой. — Мама уже хочет с тобой познакомиться. Говорит, что я слишком долго был один.       Мелани не знала, смеяться ей или плакать.       — Твоя мама… хочет со мной познакомиться?       — Да. И папа. У меня небольшая семья. Я единственный ребенок. — сказал Эйдан. — Обычная семья. Почти как у всех.       — Почти?       — Ну, они не обсуждают мои романы в новостях. Пока.       Мелани фыркнула. Звук вырвался неожиданно, похожий на всхлип и смех одновременно.       — Прости. — сказала она. — Я не…       — Всё нормально. — перебил он. — Смейся. Это помогает.       Она посмотрела на него. На экране, в этом маленьком прямоугольнике света, он улыбался. По-настоящему. Не для камер, не для публики, не для роли. Просто улыбался. И от этой улыбки огонёк внутри неё разгорелся чуть ярче.       — Расскажи. — попросил он. — Что было сегодня. С кем ты говорила. Кто поверил, кто нет. Всё.       Мелани посмотрела на Чуви. Тот спала, положив голову ей на бок, и тихонько похрапывал. Посмотрела на свои браслеты — книжечку, бабочек, шипы. Три её якоря. Три напоминания о том, кто она есть на самом деле. Потом снова перевела взгляд на экран. На его усталые, спокойные глаза. И решила рассказывать.

Но продолжение мы узнаем в следующий части:)