«Кофе, камера, любовь!»

      В комнате было тихо. Не той звенящей, напряжённой тишиной, которая преследовала Мелани весь день, а тишиной уютной, почти домашней — когда за окном шумит город, а здесь, в маленьком пространстве её комнаты, можно спрятаться от всего мира. За окном горели фонари. Их жёлтый свет пробивался сквозь тонкие занавески, ложился на пол длинными полосами, дрожал на стенах, когда мимо проезжали редкие машины. Где-то далеко лаяла собака — не Чуви, чужая, — и этот лай доносился приглушённо, почти невесомо.       Чуви сопел рядом. Он лежал, свернувшись калачиком, уткнувшись мокрым носом в бедро Мелани. Его тёплая шерсть грела даже сквозь штаны жёлтой пижамы Мелани, а размеренное дыхание действовало лучше любого успокоительного. Иногда он подёргивал лапой во сне — наверное, снилось что-то хорошее. Может быть, бесконечная игра с тем самым бархатным шарфом. Может быть, Эйдан с его виноградом.       Телефон в руке Мелани был единственным источником света. Экран горел ровным, чуть голубоватым свечением, высвечивая её лицо, руки, край подушки. И на этом экране, в этом маленьком прямоугольнике, который сейчас казался порталом в другую вселенную, было его лицо.       Эйдан. Он сидел, прислонившись спиной к стене — Мелани уже успела заметить, что это была не кровать, а что-то вроде кресла или дивана. За его спиной угадывалась полка с книгами, край постера, смутный силуэт ночника. Он был в той же серой футболке, что и днём — мягкой, выцветшей, с почти стёршимся принтом. Волосы растрепались, упали на лоб, и он не убирал их — просто сидел и смотрел на неё. Не как на актрису, не как на коллегу, не как на «девушку по контракту». Как на человека, которому нужно выговориться.       Мелани смотрела на него и чувствовала странную, непривычную лёгкость. С ним можно было молчать. С ним можно было говорить. Он не перебивал, не торопил, не пытался вставить свои пять копеек. Просто слушал. И этого было достаточно.       — Соланж. — начала Мелани свой рассказ.       Имя подруги прозвучало как-то по-особенному — тепло, почти благоговейно. На её лице появилась улыбка. Не та, дежурная, которую она выдавала за ужином, а настоящая — мягкая, благодарная, чуть грустная.       — Она первая подбежала ко мне, когда я вошла в магазин. Ты бы видел её. — Мелани покачала головой, вспоминая. — У неё платье такое… всегда в цветочек, всегда винтажное, будто она из другой эпохи вышла. А волосы — рыжие, кудрявые, вечно растрёпанные, потому что она их всё время теребит, когда волнуется. И глаза… у неё глаза цвета мёда. Тёплые такие, светлые. Когда она смотрит на тебя, кажется, что весь мир становится добрее.       Она замолчала на секунду, подбирая слова.       — Она из тех людей, которые носят платья с кружевом и умудряются не выглядеть старомодно. Которые пахнут цветами, даже если просто прошли мимо клумбы. Которые верят в любовь с первого взгляда, в историю «долго и счастливо», в принцев на белых конях. Ну, или на белых фургонах. — добавила Мелани с лёгкой усмешкой. — Это отдельная история.       Эйдан улыбнулся уголками губ, но ничего не сказал. Ждал. Слушал. Не перебивая.       — Она поверила сразу. — продолжила Мелани, и в её голосе появилась та самая боль, которую она пыталась спрятать. — Безоговорочно. Даже не сомневалась ни секунды. Сказала: «Ты всегда рисовала персонажей, придумывала истории, а теперь сама станешь историей». И смотрела на меня такими глазами… знаешь, когда человек верит в тебя настолько сильно, что это почти физически ощущается?       Эйдан кивнул. Чуть заметно, но Мелани увидела.       — И когда она так смотрит и говорит: «Я так горжусь тобой!» — мне от этого становится… — Мелани запнулась, ища слово. — Больнее. Понимаешь?       — Почему? — спросил Эйдан. Голос тихий, ровный, без давления. Просто вопрос.       Мелани посмотрела на него. В темноте комнаты, при свете только телефона, его лицо казалось почти нереальным — картинка из сна, видение, мираж.       — Потому что я ей вру. — прошептала она. — Самой доверчивой, самой светлой из нас. Она верит в мою сказку, а сказка — фальшивка. Она смотрит на меня и видит принцессу из романа, а я… я просто девочка, которую заставили подписать бумажку.       Она отвернулась от экрана, уставилась в стену. Там, на белой поверхности, дрожали тени от фонарей.       — Я каждую минуту чувствую себя предательницей и лгуньей. — добавила Метьюз тихо. — Когда она обнимает меня, когда говорит, как рада за меня, когда строит планы на нашу с тобой свадьбу — а она обязательно их строит, я знаю — я чувствую, как внутри всё сжимается. Потому что я знаю то, чего не знает она. Я знаю, что наша "любовь" — это ложь.       Тишина. Длинная, тягучая, как тот самый сыр на маминой лазанье. Потом Эйдан заговорил.       — Знаешь, что я думаю о таких людях, как Соланж? — проговорил он, взъерошив волосы.       Мелани повернулась к экрану. Молча покачала головой.       — Они не дурочки. — сказал он.       Голос звучал твёрдо, но мягко одновременно. В нём не было снисходительности, не было привычной актёрской вежливости. Там было что-то другое. Что-то личное.       — Я встречал много таких людей. В этой индустрии их считают наивными. Говорят: «Она слишком доверчивая, её обманут, она пропадёт». Но они ошибаются.       Он сделал паузу, подбирая слова. Мелани видела, как на экране дрогнули его пальцы — он провёл рукой по волосам, убирая чёлку со лба.       — Соланж не наивная. — продолжил он. — Она просто выбирает верить слепо. Это осознанный выбор, понимаешь? Она видит мир и знает, сколько в нём грязи, лжи, подлости. Но она выбирает верить в хорошее. Потому что без веры этот мир слишком серый. Слишком пустой. Слишком… невыносимый.       Мелани смотрела на него, не отрываясь.       — И когда она узнает правду. — голос Эйдана стал ещё тише. — То есть... если узнает… она не разлюбит тебя. Она не скажет: «Ты предательница, уходи. Ты обманывала меня. Я тебе верила». Она поймёт. Потому что такие люди, как Соланж, видят не поступки. Они видят сердце. И твоё сердце — оно не чёрное. Ты не со зла врёшь. Ты защищаешь.       Он замолчал. Мелани чувствовала, как в горле растёт комок. Тёплый, почти болезненный.       — Ты её не предаёшь. — добавил Эйдан. — Ты её защищаешь. Пока.       — Пока. — эхом повторила Мелани.       — А когда всё закончится. — он чуть наклонил голову, и на экране блеснули его глаза. — Ты расскажешь ей правду. И она простит. Потому что она будет знать: ты делала это не ради себя. Ты делала это, чтобы её не впутывать.       Мелани молчала. Она смотрела на него, на этого странного парня с усталыми глазами и тёплой улыбкой, который сидел где-то в другой части города, может быть, даже в другом мире, и говорил ей такие правильные, такие нужные слова.       — Откуда ты это знаешь? — спросила она наконец. Голос прозвучал хрипло, по-царапанному.       Эйдан усмехнулся. Коротко, почти грустно.       — Потому что у меня был такой человек. — сказал он. — Не Соланж, конечно. Другой. Но тоже верил в меня. Во всё лучшее, что во мне есть. Даже когда я сам в себя не верил.       Он замолчал. На секунду его лицо стало совсем юным, почти мальчишеским — без защиты, без брони, без масок.       — Он умер. — тихо добавил Эйдан. — Несколько лет назад. Из-за рака. И я иногда думаю: что бы он сказал, если бы видел меня сейчас? Что бы подумал о всей этой истории с контрактом, с пиаром, с тобой?       Мелани не знала, что ответить. Она просто смотрела на него.       — Думаю, он бы понял. — закончил Эйдан. — Потому что такие люди понимают. Они видят не обложку. Они видят, что внутри.       Тишина. Тёплая, почти осязаемая, как одеяло. Где-то за окном проехала машина, и тени на стене дрогнули, поплыли, снова замерли. Чуви во сне перевернулся на другой бок и засопел громче. Мелани смотрела на экран, на Эйдана, и чувствовала, как внутри неё, под слоями страха и усталости, разгорается тот самый огонёк. Тёплый, живой, настоящий.       — Спасибо. — сказала она с улыбкой.       — За что? — с искренним удивлением спросил парень.       — За то, что не даёшь мне чувствовать себя монстром. — проговорила Мелани.       Эйдан улыбнулся. По-настоящему. Не для камер.       — Ты не монстр, Мелани. Ты просто девочка, которая попала в переплёт. И ты справляешься. Лучше многих. — сказал Эйдан всё ещё улыбаясь.       Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто улыбнулась — такой же тёплой, уставшей, благодарной улыбкой.       — Расскажи ещё про подруг. — попросил Эйдан. — Про других.       И Мелани решила рассказывать дальше. Она чувствовала, что может ему доверять.       Чуви спал. Фонари горели. Где-то далеко, за пределами этой маленькой комнаты, мир продолжал вращаться, но здесь, в этом разговоре, время остановилось. И это было именно то, что ей нужно.       — Вторая — это Алиса. — продолжила Мелани, и в её голосе появились тёплые, почти нежные нотки.       Она чуть повернулась на кровати, устраиваясь поудобнее, и Чуви во сне недовольно проворчал, но не проснулся. Экран телефона освещал её лицо снизу, делая черты мягче, загадочнее.       — Алиса Стэнли. — произнесла она полное имя с особым смаком, будто пробует на вкус. — Звучит внушительно, правда?       — Как какая-нибудь адвокатская контора. — кивнул Эйдан, усмехнувшись. — Или судья Верховного суда.       — Вот! — Мелани усмехнулась. — Ты в точности уловил суть. Она из тех людей, у которых всё должно быть идеально. Стрижка — идеальная, ни волоска не выбивается. Одежда — белая рубашка, тёмные брюки, никаких излишеств. Часы на руке — подарок родителей, строгие, серебряные. Осанка — как будто она книгу на голове носила всё детство.       Эйдан слушал, и в его глазах появилось любопытство.       — И при этом. — Мелани понизила голос, будто собиралась выдать страшную тайну. — В её сумке всегда лежит блокнот. Маленький, потрёпанный, который она прячет от всех.       — Почему прячет?       — Потому что там она рисует обувь.       Пауза. Эйдан моргнул.       — Обувь?       — Туфли. — с улыбкой объяснила Мелани. — Невероятные, фантастические туфли. На каблуках, которые невозможно носить, но которые хочется рассматривать часами, как музейный экспонат или картину в галерее. С цветами, с крыльями, со шнуровкой, как у средневековых доспехов. Она мечтает стать дизайнером обуви. Но вся её семья — юристы. Династия. Фирма «Стэнли и партнёры». И Алиса должна быть юристом. Это не обсуждается.       Эйдан молчит, переваривая.       — Она с пяти лет умеет составлять исковые заявления. — добавила Мелани. — Её мама говорила: «Алиса, напиши претензию соседям на шум в неположенное время», и она писала. В пять лет. Представляешь?       — Представляю. — медленно говорит Эйдан. — И что, она никогда не показывала свои рисунки?       — Никому. Кроме нас. Иногда. — Мелани вздыхает. — Она так боится, что семья узнает. Что скажут: «Ты предаёшь династию». И она продолжает ходить на эти дополнительные курсы, учить эти параграфы, надевать эти белые рубашки. А в перерывах рисует туфли. В блокноте, который прячет под учебниками.       Тишина. Тёплая, понимающая.       — И что она сделала, когда увидела новости? — спросил Эйдан.       Мелани улыбнулась — благодарно, светло.       — Предложила подать на вашу компанию в суд. — произнесла она. — Серьёзно. Сказала: «Если они тебя хоть пальцем тронули, я найду способ восстановить справедливость». У неё глаза горели, Эйдан. Знаешь, как у супергероя в момент, когда он решает спасти мир? Только вместо плаща у неё была белая рубашка, вместо маски — очки, а вместо суперсилы — знание всех юридических лазеек.       Эйдан засмеялся. Коротко, искренне, запрокинув голову так, что на экране видно только его подбородок и шею.       — Это потрясающе. — проговорил он сквозь смех. — Просто потрясающе.       — А её семья! — продолжила Мелани, вдохновляясь его реакцией. — Мама — юрист, папа — юрист, две тёти — юристы, двоюродный брат — юрист. Они на семейных ужинах, наверное, обсуждают кодексы вместо десерта.       — А она сидит и рисует туфельки под столом. — добавил Эйдан.       — Да! — Мелани засмеялась. — Именно так я это и представляю.       Смех затихает. Наступает пауза — уютная, тёплая, какая бывает только между людьми, которые понимают друг друга с полуслова.       — Похоже, у тебя есть надёжная защита. — сказал Эйдан. Голос серьёзный, но в глазах всё ещё пляшут смешинки. — С такой подругой можно не бояться юридических ловушек. Она любой контракт разберёт на молекулы.       — Если только она не решит засудить меня за ложь. — вздохнула Мелани, и в этом вздохе — вся её усталость от сегодняшнего дня.       Эйдан смотрел на неё. Долго. Пристально.       — Не решит. — произнес он. Уверенно. Твёрдо. Как факт, не требующий доказательств.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что юристы... — он делает паузу, подбирая слова. —... они тоже люди. Иногда даже больше люди, чем все остальные, потому что они видят столько грязи, что учатся ценить чистое. А она — твоя подруга. Она видела твои рисунки. Она знает, кто ты на самом деле. И когда ты расскажешь ей правду — она поймёт, почему ты молчала.       Мелани смотрит на экран. На его лицо, освещённое мягким светом ночника. На тени под глазами, которые не скрыть никаким гримом. На эту его особенную улыбку — не для камер, не для публики, только для неё.       — Ты говоришь так, будто знаешь. — тихо говорит она.       — Знаю. — отвечает он. — У меня была подруга, которая тоже мечтала о другом. Не о том, что выбрала семья. Она тоже прятала свои мечты. А когда решилась рассказать — её не поняли.       — И что?       — И она теперь живёт в другой стране и шьёт кукол. — улыбается Эйдан. — Счастливая. Свободная. Делает то, что любит.       — А семья?       — Приняли. Не сразу. Но приняли. Потому что семья — это не про то, чтобы соответствовать ожиданиям. Это про то, чтобы быть вместе, даже когда ты другой.       Мелани замолчала. Переваривала.       — Значит, Алиса тоже сможет. — сказала она наконец. — Стать дизайнером.       — Сможет. — кивнул Эйдан. — Если захочет. И если будет знать, что есть люди, которые в неё верят. Например, ты.       Мелани подняла на него взгляд. В темноте комнаты, при свете только телефона, этот разговор кажется почти нереальным. Слишком откровенным. Слишком тёплым. Слишком настоящим для двоих людей, которые должны были просто играть роли.       — Спасибо. — шепчет она снова.       — За что? — опять с удивлением спросил он.       — За то, что не смеёшься над моими подругами. За то, что понимаешь. — проговорила девушка.       Эйдан пожал плечами — движение, которое на экране выглядит почти по-детски.       — Они часть тебя. — произнес он просто. — Как я могу над ними смеяться?       Чуви во сне перевернулся, ткнувшись носом в бок Мелани, и она машинально положила руку ему на голову, перебирая пальцами мягкую шерсть.       — Знаешь, что я думаю? — говорит она. — Ты совсем не такой, каким я тебя представляла.       — А каким ты меня представляла? — с интересом задал вопрос актёр.       — Ну… — она задумывается. — Звезда. Небожитель. Человек с другой планеты, который только делает вид, что живёт среди нас.       Эйдан усмехается.       — А на самом деле?       — На самом деле ты просто парень, который тоже устал. Тоже врёт родным. Тоже хочет, чтобы всё это закончилось.       Он молчит. Долго. Так долго, что Мелани начинает бояться, что сказала что-то не то.       — Ты права. — говорит он наконец. Голос тихий, чуть хриплый. — Я тоже устал. И тоже хочу, чтобы всё закончилось.       — Но не закончится. — говорит Мелани. Это не вопрос.       — Не закончится. Всё только начинается. — соглашается он. — Поэтому мы просто… живём. День за днём. Дубль за дублем.       — Интервью за интервью. — добавляет Мелани.       — Ложь за ложью. — проговорил Эйдан.       Они смотрели друг на друга через экраны. Через километры. Через всю эту абсурдную ситуацию, в которую их закинула жизнь.       — Но сейчас...— сказал Эйдан. —... сейчас мы не врём. Правда?       Мелани смотрела на него. На его усталые глаза. На эту его особенную, тёплую улыбку. На то, как он ждёт её ответа — не требует, не торопит, просто ждёт.       — Правда. — отвечает она.       И в этом слове — всё. Доверие. Благодарность. Надежда. Чуви во сне вздыхает и придвигается ближе. Где-то за окном гаснет один фонарь, и комната становится чуть темнее. Но свет от экрана всё ещё горит.       — А вот моя третья подруга Вера. — Мелани замолчала, подбирая слова.       Она посмотрела куда-то в сторону, за пределы экрана, туда, где на стене дрожат тени от фонарей. Её лицо стало серьёзным. Даже Чуви, кажется, почувствовал смену настроения — он во сне поджал уши и тихонько вздохнул.       — Нет, не просто Вера. — поправляет Мелани саму себя. — Вероника Морвенна. Мы зовём её по имени-фамилии, когда она особенно страшная.       — Страшная? — переспрашивает Эйдан. В его голосе любопытство, но без тени насмешки.       — В хорошем смысле. — Мелани усмехается, и в этой усмешке — столько тепла, сколько бывает только когда говоришь о самых близких. — Представь: длинные чёрные волосы, гладкие, как вода, бледная кожа, яркий макияж — глаза всегда подведены так, что кажется, она видит тебя насквозь. И красная прядь. Вот здесь. — она касается пальцами виска. — Всегда красная, как капля крови.       Она переводит дыхание, и в её глазах появляется тот особенный блеск, который бывает только когда описываешь кого-то по-настоящему любимого.       — Она носит только чёрное. Серьёзно, у неё в гардеробе, наверное, нет ни одной цветной вещи. Кружево, кожа, сетка, грубые ботинки на толстой подошве. И украшения — серебро, много серебра. Черепа, луны, когти. Когда она идёт по улице, люди расступаются. Думают, что она ведьма или рок-звезда.       — А она? — тихо спрашивает Эйдан.       — А она делает свечи. — улыбается Мелани. — Самые невероятные свечи, какие ты только можешь представить. С запахом «Полночь» — это дождь, старые книги и что-то сладкое, но не приторное. С запахом «Ведьмин сад» — там полынь, ладан и розы, которые пахнут не розами, а чем-то тёмным и загадочным. Она разливает их в баночки из тёмного стекла, подписывает готическим шрифтом и развозит на мотоцикле.       — На мотоцикле? — повторяет Эйдан. В его голосе появляется что-то похожее на восхищение.       — На чёрном мотоцикле. — кивает Мелани. — С кожаным кофром, куда помещаются коробки со свечами. Она говорит, что это самый экологичный способ доставки. И самый быстрый. И когда она в кожанке, в шлеме, с этой красной прядью, выбивающейся из-под стекла, она похожа на героиню постапокалиптического фильма, которая выжила и теперь спасает мир свечами.       Эйдан молчит. Слушает. Впитывает.       — Звучит эпично. — говорит он наконец.       — Она и есть эпичная. — соглашается Мелани. И тут её голос меняется. Становится тише. Серьёзнее. — И она… — Мелани запинается. Сглатывает. — Она не поверила. Ни на секунду.       Она смотрит на экран, и в её глазах — смесь уважения и страха.       — Ты знаешь этот взгляд? Когда человек смотрит на тебя и ты понимаешь: он видит всё. Каждую твою мысль, каждую эмоцию, каждую ложь. Вера смотрела на меня так, будто я была прозрачной. Будто на мне написано крупными буквами: «ВРУНЬЯ».       Она проводит рукой по лицу, устало трёт глаза.       — Она сканировала меня, как рентген. Её взгляд — стальной, холодный, но не злой. Просто… знающий. Он говорил: «Я знаю, что ты врёшь. Я просто пока не знаю зачем. Но я выясню».       — И что она сделала? — тихо спрашивает Эйдан.       — Ничего. — Мелани разводит руками. — Вот именно что ничего. Она не нападала. Не допрашивала. Не устраивала сцен. Просто смотрела. И молчала. Весь день, пока мы были рядом, я чувствовала этот взгляд. Он прожигал дыру в затылке.       Она замолкает. В комнате тихо, только Чуви посапывает да где-то далеко, с кухни, гудит холодильник.       — Это… страшнее, чем если бы она кричала. — добавляет она шёпотом. — Когда кричат — можно спорить, можно оправдываться, можно плакать. А когда молчат и смотрят… ты остаёшься один на один со своей ложью. И она давит.       Эйдан молчал долго. Так долго, что Мелани начала думать, не пропал ли сигнал. Но потом он заговорил:       — Такие люди — самые опасные.       Голос тихий, ровный, но в нём чувствуется что-то личное. Что-то, что он редко показывает.       — И самые верные и преданные. — добавляет он.       — Что? — Мелани подняла взгляд на экран.       Эйдан смотрел куда-то в сторону, за пределы камеры. Его лицо в полумраке казался высеченным из камня — чёткие линии, тени под скулами, усталость, которую не спрятать.       — Если она знает, что ты врёшь, но не сдаёт тебя, значит, она ждёт. — говорит он после нескольких секунд тишины. — Она даёт тебе шанс сказать правду самой. Не из жалости. Не из страха. А потому что уважает тебя достаточно, чтобы не вырывать правду силой.       Он переводит взгляд на экран. Встречается с ней глазами.       — И когда ты скажешь — а ты скажешь, потому что такие взгляды не выдерживают вечно — она будет рядом. Не для того, чтобы сказать: «Я же знала». А для того, чтобы прикрыть спину.       Мелани смотрела на него. Сердце бьётся где-то в горле.       — Потому что такие, как Вера, не уходят, когда узнают правду. — продолжает Эйдан. — Они остаются. И прикрывают спину. Даже если правда горькая. Даже если ты сделала что-то не так. Они смотрят на суть, на то, зачем ты это сделала. И если видят, что ты не со зла — они с тобой до конца.       Тишина. Длинная, тягучая, полная всего того, что не сказано вслух.       — Ты говоришь так, будто знаешь. — шепчет Мелани.       Эйдан отводит взгляд. Снова смотрит куда-то в сторону. На его лице — тень, которую не скрыть никаким светом.       — Знаю. — отвечает он.       Пауза. Такая долгая, что Мелани уже не надеется услышать продолжение. Но он говорит.       — У меня был такой человек. Один. — Голос тихий, ровный, но в нём чувствуется та особенная боль, которая не кричит, а просто… есть. Всегда. — Он видел меня насквозь. С самого начала. Когда я только пришёл в эту индустрию, когда ещё ничего не умел, когда делал всё не так. Он смотрел на меня точно так же — рентгеном, скальпелем. И молчал.       — И что? — еле слышно спрашивает Мелани.       — Он ждал. Ждал, пока я сам пойму. Сам признаю. Сам исправлю. — Эйдан проводит рукой по лицу, устало трёт глаза — жест, который Мелани уже узнаёт. — И когда я наконец сказал правду — не красивую, не удобную, просто правду — он не ушёл. Не сказал: «Я же предупреждал». Он просто кивнул и спросил: «Что будем делать дальше?»       Мелани молчит. Боится дышать.       — Он… переехал. — проговорил Эйдан. Голос чуть дрожит — самую малость, почти незаметно. — Несколько лет назад и мы прекратили общение. И я иногда думаю: что бы он сказал сейчас? Увидев меня в этих новостях, в этом контракте, в этой лжи?       Он смотрит на экран. Прямо на неё.       — Думаю, он бы тоже молчал. И ждал. Пока я сам разберусь.       Мелани чувствует, как к горлу подкатывает ком. Тёплый, болезненный, душащий.       — Эйдан… — начинает она.       Но он качает головой. Чуть заметно.       — Всё нормально. — говорит он. — Я просто… к тому, что Вера — это твой якорь. Такие люди не предают. Они могут бесить, могут пугать, могут молчать так, что хочется провалиться сквозь землю. Но они — скала. И когда всё рухнет, они останутся.       Мелани смотрит на него. В темноте комнаты, при свете только телефона, он кажется таким близким и таким далёким одновременно.       — Спасибо. — шепчет она. — За то, что рассказал.       Он пожимает плечами.       — Ты рассказала про своих. Я рассказал про своего. Честный обмен.       Она улыбается — сквозь подступающие слёзы.       — Ты очень странный, Эйдан Галлахер. — говорит она. — Ты знаешь?       — Знаю. — Он усмехается. — Мне говорили.       Чуви во сне переворачивается и кладёт голову ей на ногу. Тяжёлый, тёплый, надёжный.       — Значит, Вера будет ждать? — тихо говорит Мелани.       — Будет. — кивает Эйдан. — А когда ты скажешь — она останется.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что она твоя подруга. И она любит тебя. — Он смотрит прямо в камеру, прямо в её глаза. — А любовь — это когда ты видишь ложь и ждёшь правду. Потому что знаешь: правда того стоит.       Мелани молчит. Экран чуть мерцает. Где-то за окном проезжает машина, и тени на стене плывут, меняются, снова замирают.       — Я расскажу им. — говорит она наконец. — Когда смогу.       — Я знаю.       — И Вере первой.       — Правильно.       — Потому что она всё равно уже знает.       — Именно.       Они смотрят друг на друга через экраны. Через километры. Через всю эту абсурдную жизнь, которая свела их вместе.       — Эйдан?       — Ммм?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты просто есть.       Он молчит. Долго. Так долго, что Мелани начинает жалеть о сказанном. А потом он улыбается. Не для камер. Не для роли. Просто улыбается — устало, тепло, благодарно.       — Взаимно. — говорит он.       И в этом слове — всё. Чуви во сне вздыхает и придвигается ближе. Ночь продолжается.       Мелани перевела дыхание. Разговор о Вере забрал много сил — она чувствовала это по лёгкой дрожи в пальцах, по тому, как тяжело стало дышать. Но внутри, под слоями усталости, разливается странное тепло. Он понял. Эйдан понял про Веру. Про её молчание. Про её взгляд. Про то, что она ждёт.       Чуви во сне придвинулся ближе, уткнувшись носом в бедро, и вздохнул — тяжёлый, собачий вздох, полный довольства и покоя.       — А дома… — Мелани покачала головой, собираясь с мыслями. — Дом — это отдельная история.       Она посмотрела куда-то в стену, туда, где тени от фонарей всё ещё плясали свой бесконечный танец.       — Мама сразу сказала: «Мы рады, что ты счастлива». — Голос Мелани потеплел, когда она заговорила о матери. — И положила мне лазанью. Огромную тарелку, с хрустящими краешками, с сыром, который тянется бесконечно. Она всегда так делает — когда волнуется, кормит. Готовит так, будто завтра конец света и еды больше не будет.       Эйдан улыбается. Не насмешливо, а тепло, почти по-домашнему.       — Звучит как хорошая мама. — говорит он.       — Она лучшая. — Мелани сглотнула комок, который снова подкатил к горлу. — Она искусствовед, читает лекции про Древнюю Грецию, носит бордовые жакеты и выглядит так, будто сошла с полотна какого-нибудь Рембрандта. А вечером стоит у плиты, растрёпанная, в этом же жакете, но уже без туфель, и достаёт из духовки новое блюдо. И смотрит на меня так, будто я — главное её произведение искусства.       Пауза. Эйдан слушал, не перебивая.       — Она не спрашивала. — продолжила Мелани. — Не допрашивала. Просто сказала: «Мы рады, что ты счастлива». И положила добавки.       — Она верит тебе. — тихо говорит Эйдан.       — Да. — В голосе Мелани появляется боль. — И от этого тоже больно, как и с Соланж.       — Понимаю.       И правда понимает. Мелани видит это по его глазам.       — А папа. — она усмехается, вспоминая. — Папа спросил, хорошо ли ты ко мне относишься. Очень по-отечески. Знаешь, таким тоном, будто он готов в любой момент приехать и поговорить «по-мужски». У него очки в тонкой оправке, вечно в чертежах, он главный инженер. С виду — тихий, интеллигентный, рукой не замахнётся. Но когда дело касается его дочерей…       — Я понял. — серьёзно кивает Эйдан. — У меня с отцами всегда сложно. В смысле, с отцами других девушек. Мои отношения с моим отцом — отдельная история, но это неважно. Важно то, что я надеюсь понравиться твоему, если мне придется с ним знакомиться.       Мелани посмотрела на него.       — Ты понравишься. — сказала она уверенно. — Ты же не обижаешь меня.       Эйдан чуть приподнимает бровь.       — Пока что. Кто знает, что будет дальше. — добавляет он с лёгкой усмешкой.       Она фыркает. Звук вырывается неожиданно, почти по-детски.       — Не шути так. Папа может и правда приехать. У него есть тубус для чертежей. Он им очень убедительно размахивает, когда злится.       — Запомню. — кивнул Эйдан с усмешкой. — Не доводить до тубуса.       — А вот Хлоя… — голос Мелани становится тише.       Она инстинктивно придвигается ближе к телефону, будто рассказывает тайну, которую никто не должен услышать. Чуви во сне поджимает уши, словно чувствуя смену настроения.       — Моя старшая сестра. Хлоя Метьюз. Будущий журналист.       Она делает паузу, давая этой информации улечься.       — У неё нюх на ложь, как у Чуви на колбасу. Серьёзно. Она может сидеть в углу, молчать, пить чай, делать вид, что читает книгу — и при этом видеть всё. Каждую мелочь. Каждое дрожание ресниц. Каждую фальшивую ноту в голосе.       Эйдан слушает, не перебивая. Его лицо серьёзно.       — За ужином она не сказала ни слова. — продолжает Мелани. — Почти. Сидела, скрестив руки, опершись плечом о дверной косяк — она всегда так стоит, когда хочет казаться отстранённой. И смотрела. Просто смотрела. Весь ужин.       Мелани проводит рукой по лицу, устало трёт глаза.       — Я чувствовала этот взгляд каждой клеткой. Он прожигал дыру. Она не нападала, не допрашивала, не устраивала сцен. Просто… ждала. Как Вера. Только Вера — подруга, а Хлоя — сестра. Это сложнее.       — Почему? — тихо спрашивает Эйдан.       — Потому что с подругой можно поссориться и помириться. Можно не видеться неделями, а потом встретиться и всё будет как раньше. А сестра — это навсегда. Это человек, который видел тебя в соплях, в истериках, в самых некрасивых моментах. И всё равно любит. Но если она чувствует ложь…       Мелани замолкает, подбирая слова.       — В конце ужина она встала. — говорит она наконец. — Её тарелка была почти нетронута. Она посмотрела на меня сверху вниз и сказала: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». И ушла.       Тишина.       — И всё? — спрашивает Эйдан, ожидая услышать что-то ещё.       — И всё. Дверь закрылась бесшумно. Она даже не хлопнула. Это было… красноречивее любых криков.       Эйдан кивнул. Медленно, задумчиво.       — Журналистское чутьё. — проговорил он. — Это может пригодиться.       — Или погубить. — возразила Мелани.       — Или спасти. — поправил он. — Когда всё закончится, она сможет рассказать твою версию. Настоящую. Без купюр, без цензуры, без пиара. Просто правду.       Мелани смотрит на него с удивлением.       — Ты всегда находишь светлую сторону? Даже в том, что сестра считает меня лгуньей?       Эйдан усмехается. Коротко, почти грустно.       — Нет. Просто знаю, как работает индустрия. Журналисты бывают разными. Продажными, циничными, готовыми написать любую чушь за деньги. А бывают — настоящие. Те, кто ищет правду. И если твоя сестра из таких, если она тебя любит — она будет не врагом. Она будет союзником. Даже если сейчас молчит и смотрит.       Мелани переваривает это.       — Ты не знаешь Хлою. — говорит она. — Она такая… Хлоя. Знаешь, есть сёстры, которые всё время поддерживают, говорят комплименты, гладят по головке? Хлоя не такая.       — А какая?       — Она встретит меня у порога и скажет: «Что это на тебе? Ты это серьёзно надела? Твои волосы выглядят так, будто ты дралась с феном и проиграла. И у тебя помада на губе размазана». — Мелани изобразила сестринский тон — строгий, слегка брезгливый, но с нотками чего-то тёплого. — Она будет критиковать всё. Причёску, одежду, выбор парня, манеру говорить, даже то, как я держу вилку.       Эйдан хмурится.       — И это… нормально?       — Это Хлоя. — пожимая плечами, произнесла Мелани. — Но вот что важно. — она подняла палец, драматично привлекая внимание. — Если кто-то другой посмеет меня критиковать, если какая-нибудь дура в университете скажет, что у меня дурацкая кофта или, что я криворукая, раз у меня вечно всё падает из рук, Хлоя найдёт её. Выследит. И выскажет всё, что думает о её гардеробе, интеллекте и вообще о праве судить её сестру.       Эйдан моргает.       — То есть она…       — Она — моя защита. — заканчивает Мелани. — Самая колючая, самая неудобная, самая бесячая защита на свете. Она будет пилить меня с утра до ночи, критиковать каждый мой шаг, доводить до белого каления. Но за спиной… за спиной она будет говорить всем, какая я сногсшибательная. Как я рисую, как я придумываю истории, как я справляюсь с трудностями. Она будет продавать меня миру, как самый ценный товар.       Тишина. Эйдан смотрел на неё с новым выражением лица. Что-то вроде уважения. Или узнавания.       — Я знаю таких людей. — сказал он тихо. — Это те, кто никогда не скажет тебе тёплых слов в лицо. Потому что считают это слабостью. Но если кто-то тронет тебя — они сотрут его в порошок.       — Да. — кивает Мелани. — Именно. Хлоя — такая. И когда она сказала «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь», это было не осуждение. Это было… беспокойство. Она боится, что я вляпаюсь. Что меня обманут. Что я пострадаю. А она не сможет защитить.       Эйдан молчит. Долго. Очень долго.       — У тебя удивительная семья. — говорит он наконец.       — Угу. — соглашается Мелани. — Шумная, бесячая, вечно лезущая не в свои дела. Но моя.       — Моя семья… — Эйдан замолкает, подбирая слова. — Моя семья — это я. Мама, папа, но я один. Ни братьев, ни сестёр. Иногда я думаю, каково это — иметь кого-то, кто будет рядом всегда. Даже если бесит.       Мелани смотрит на него. В полумраке комнаты, при свете телефона, он кажется таким… одиноким. Эйдан смотрит на неё. В его глазах — что-то тёплое, почти нежное.       — Думаю, справлюсь. — говорит он. — Если ты будешь рядом.       Сердце Мелани пропускает удар. Она смотрит на экран, на его лицо, на эту его особенную улыбку, и чувствует, как внутри неё разгорается тот самый огонёк. Чуви во сне вздыхает и придвигается ближе. Ночь продолжается. Но теперь она не одна.       — А моя, младшая сестрёнка Лиззи. — Мелани улыбнулась, и эта улыбка осветило всё её лицо.       Она даже как-то по-другому села на кровати — расслабленнее, теплее, будто само имя младшей сестры действует на неё как лекарство. Чуви, почувствовав смену настроения, приоткрыл один глаз, убедился, что всё в порядке, и снова провалился в сон.       — Маленькая принцесса. — добавила Мелани с особой, почти благоговейной интонацией.       — Принцесса? — переспросил Эйдан, чуть приподняв бровь.       В его голосе любопытство и лёгкая улыбка, которая появляется всегда, когда речь заходит о чём-то по-настоящему светлом.       — Мы все её так зовём. — объяснила Мелани. — Потому что она и есть принцесса. Серьёзно. У неё сотни корон и она выбирает три короны на каждый. Настоящие — ну, пластиковые, с блёстками, но для неё они настоящие. Одна золотая, одна серебряная, одна розовая, с фальшивыми бриллиантами. Она их носит по очереди каждый день, в зависимости от настроения.       Она усмехнулась — тихо, тепло, по-домашнему.       — У неё есть куклы. Золушка, Рапунцель, Белоснежка. Она их укладывает спать, кормит, читает им сказки. И каждую утраивает смотр — проверяет, все ли короны на месте, не потерялась ли у Рапунцель туфелька, не испачкалось ли платье у Золушки. Это священный ритуал.       Эйдан слушал, и его улыбка стала всё шире.       — И она ходит по дому, раздавая всем титулы. — продолжила Мелани. — Мама у неё — Королева-мать. Папа — Королевский инженер. Хлоя — Герцогиня Справедливости, потому что она всегда всех судит. Я — Старшая принцесса-художница или просто Крестная Фея Леля. А Чуви — Королевский пёс-хранитель.       — А себе она какой титул оставила? — поинтересовался Эйдан, почесала бровь.       — Главная принцесса, конечно. — фыркнула Мелани. — Это даже не обсуждается.       Эйдан усмехнулся — коротко, искренне.       — Полное имя у неё Элизабет. — добавляет Мелани. — Красивое, взрослое имя. Но если назвать её Лиззи, когда она без короны — она обижается. Серьёзно. Стоит, руки в боки, и говорит: «Я не Лиззи. Я принцесса Элизабет. Обращайтесь соответственно моему королевскому статусу».       — Соответственно. — повторяет Эйдан, смакуя слово.       — Да. Она даже папу заставила называть себя «Ваше высочество» однажды. Папа держался полдня, а потом не выдержал и рассмеялся. Лиззи обижалась ещё час, пока папа не купил ей сахарную вату.       Тишина. Тёплая, уютная, как одеяло.       — И что сказала принцесса? — спрашивает Эйдан. — Когда увидела новости?       Мелани закатывает глаза, но улыбка не сходит с её лица.       — Она спросила, целовались ли мы с тобой.       Пауза. Эйдан замирает. Секунду смотрит на неё, переваривая. Потом издаёт звук — не то смешок, не то кашель, не то попытку сдержать то, что уже рвётся наружу.       — Прости, что? — переспрашивает он, и в голосе уже отчётливо слышны смешинки.       — Она серьёзно. — Мелани разводит руками. — Ей в садике подружка Оливия сказала, что если мальчик и девочка сидят близко, они обязательно целуются. А на фотографиях в интернете мы сидели очень близко. — Она делает паузу. — Логика железная. Для пяти лет — просто непробиваемая.       Эйдан молчит секунду. А потом смеётся. По-настоящему. Не сдержанно, не профессионально, не для камер. Просто смеётся — громко, искренне, запрокинув голову так, что на экране видно только его подбородок, шею и то, как ходит кадык. Смех льётся из динамика, заполняет комнату, отражается от стен.       — Принцесса. — выдавливает он сквозь смех. — Которая думает, что мы… Боже. Целовались. Потому что сидели близко.       — Я хотела объяснить, что нет. — Мелани тоже смеётся, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить Чуви. — Но она смотрела на меня с таким видом, будто я пытаюсь её обмануть. Как будто это я ничего не понимаю в жизни, а она — эксперт по межличностным отношениям.       — И что ты сказала?       — После ужина сказала, что мы просто… разговаривали. — Мелани пожимает плечами. — Она не поверила. Сказала, что Оливия врать не будет.       Чуви дёргается во сне. Смех Эйдана продолжает литься из динамика — тёплый, живой, заразительный. Он не может остановиться. И Мелани тоже смеётся, прижимая ладонь ко рту, чтобы не разбудить собаку. Чуви поднимает голову. Уши навострились. Нос подёргался, улавливая знакомые звуки. Глаза — сонные, но уже заинтересованные — уставились на телефон.       — О нет! — шепчет Мелани. — Чуви, нет…       Поздно. Чуви узнал этот голос. Собака вскакивает, как ужаленная. Хвост взлетает и начинает вилять с такой скоростью, что становится невидимым. Из рта вырывается радостный лай — громкий, заливистый, полный восторга.       — Чуви! — шипит Мелани. — Тихо! Чуви, прекрати немедленно!       Но Чуви не слушается. Он подпрыгивает на кровати, пытаясь добраться до телефона, тыкается в него мокрым носом, лижет экран. Его морда занимает пол-экрана — влажный нос, счастливые глаза, уши, торчащие в разные стороны, розовый язык, который пытается дотянуться до Эйдана.       — Гав! Гав-гав-гав! — переводит Чуви, что на собачьем означает примерно: «ДРУГ! ВКУСНЯШКИН ЧЕЛОВЕК! Я ТЕБЯ ПОМНЮ! ТЫ ГДЕ? ПОЧЕМУ ТЫ В ТЕЛЕФОНЕ? ВЫХОДИ!»       На экране появляется Эйдан — раскрасневшийся от смеха, с блестящими глазами, всё ещё улыбающийся.       — Привет, Чуви. — сказал он, махая рукой. — Рад тебя видеть. Очень рад.       Чуви лает ещё радостнее. Теперь он не просто лает — он подвывает от счастья, крутится на месте, пытается зарыться носом в экран.       — Похоже, он меня запомнил. — замечает Эйдан.       — Ещё бы. — вздыхает Мелани, безуспешно пытаясь отодвинуть собаку. — Ты кормил его виноградом. Ты для него теперь не просто человек. Ты — «дядя с вкусняшками». Легенда. Живая легенда, которая почему-то находится в маленьком прямоугольнике.       — Лучший титул в моей жизни. — усмехается Эйдан. — Выше, чем «звезда сериала». Гораздо выше.       Чуви наконец выдыхается. Он ещё пару раз тявкает для порядка, потом сворачивается калачиком и кладёт голову прямо на телефон. Буквально на телефон. Тяжёлая, тёплая, пушистая голова закрывает пол-экрана, и теперь Эйдана видно только наполовину — один глаз, половина улыбки, край подбородка.       — Ну вот. — шепчет Мелани. — Теперь он спит на тебе.       — Пусть спит. — так же шепотом отвечает Эйдан. — Заслужил. Я вообще думаю, что собаки — лучшие судьи характера. Если Чуви меня одобрил, значит, я не безнадёжен.       — Ты не безнадёжен. — тихо говорит Мелани, осторожно вытаскивая телефон из-под собачьего уха. Чуви не просыпается — только вздыхает во сне и поджимает лапы.       — Так вот, — продолжает Мелани, устроившись поудобнее. — Теперь Принцесса думает, что я буду супергероиней. Как Ледибаг.       — Ледибаг? — переспрашивает Эйдан. Имя явно ему незнакомо.       — Французский мультик. — объясняет Мелани. — Про девочку Маринетт, которая превращается в божью коровку и спасает Париж от злодеев. Там ещё есть Супер-Кот, они вместе сражаются. Лиззи обожает этот мультик. У неё даже пижама с Ледибаг есть.       Она усмехается, вспоминая.       — Когда я сказала, что буду сниматься в сериале, она спросила: «Ты будешь супергероиней? Как Ледибаг?». И я сказала: «Да». И она поверила. Сразу. Без вопросов.       — Почему?       — Потому что она — ребёнок. — Мелани пожимает плечами. — Для неё всё просто. Если старшая сестра говорит, что будет супергероиней, значит, так и есть. Она не сомневается, не ищет подвох, не анализирует. Просто верит. И это… это так чисто, знаешь?       Эйдан кивает. Медленно, задумчиво.       — Знаю. — говорит он. — Дети — они лучшие. Они ещё не научились врать и не ждут лжи от других.       — Именно. — соглашается Мелани. — И от этого тоже немного больно. Потому что я тоже ей вру. Но если подумать… я же правда буду супергероиней. В каком-то смысле. У меня будет способность, костюм, сценарий. Для неё это одно и то же.       — Для неё — да. — улыбается Эйдан. — И знаешь, может, она права. Мы играем супергероев. Спасаем мир понарошку. Но для детей, которые смотрят, мы — настоящие. Мы даём им надежду. Это тоже чего-то стоит.       Мелани смотрит на него. В его глазах — не цинизм, не усталость, а что-то тёплое, почти нежное.       — Ты хороший. — говорит она вдруг. — Ты знаешь?       Эйдан моргает.       — Что?       — Хороший. — повторяет Мелани. — Несмотря на всю эту индустрию, на пиар, на контракты. Ты хороший.       Он отводит взгляд. На секунду его лицо становится совсем юным, беззащитным.       — Спасибо. — тихо говорит он, но было видно, что его щеки слегка порозовели.       Пауза. Тёплая, уютная, как одеяло.       — У меня всё не так масштабно, как у Ледибаг. — нарушает молчание Эйдан. — Я просто телепортируюсь и говорю умные вещи. Никаких божьих коровок, никакого Парижа.       — Зато у тебя есть зонтик на запястье. — парирует Мелани.       — И костюм.       — И классная причёска.       — Спасибо. — серьёзно говорит Эйдан. — Я стараюсь. Это вообще самое сложное — поддерживать причёску Пятого. Там же эти волосы, они должны выглядеть так, будто я только что пробежал через апокалипсис, но при этом стильно. Я вообще хотел отрастить себе более длинную шевелюру.       Мелани коротко усмехнулась.       — У тебя получается хранить его образ.       — Знаю.       Они улыбаются друг другу через экраны. Через километры. Через всю эту абсурдную ситуацию.       — У тебя две сестры. — произнес Эйдан. Это не вопрос — констатация.       — Да. Старшая и младшая. А что?       Он смотрит куда-то в сторону, за пределы экрана. Туда, где на стене, наверное, висит постер или просто играют тени.       — Я бы хотел, чтобы у меня была такая большая семья. — тихо говорит он. — Жаль, что я единственный ребёнок.       Мелани смотрела на него. В полумраке комнаты, при свете только телефона, он кажется таким… одиноким. Несмотря на славу, на миллионы поклонников, на всю эту мишуру.       — Это, наверное, одиноко? — осторожно спрашивает она.       — Бывает. — пожимает он плечами. — Но у меня есть работа. Коллеги. Иногда они заменяют семью...       — А иногда — нет. — заканчивает за него Мелани.       Он смотрит на неё. Долго. Пристально. Так, что у неё перехватывает дыхание.       — Нет. — соглашается он. — Иногда — нет.       Тишина. Не неловкая — полная. Чуви во сне вздыхает и придвигается ближе. Где-то за окном гаснет один фонарь, и комната становится чуть темнее.       — Эйдан?       — Ммм?       — Спасибо. За то, что слушаешь.       — Спасибо, что рассказываешь.       — Это помогает.       — Мне тоже.       Она улыбается. Он улыбается в ответ. Ночь всё ещё продолжается. Но теперь они не одни.       — Кстати о семье. — Мелани решает сменить тему.       Она чувствует, что разговор становится слишком личным, слишком глубоким для позднего вечера. Эти признания Эйдана — про одиночество, про то, что коллеги не всегда заменяют семью — они задевают что-то внутри, что-то, чему она пока не готова дать имя. Лучше вернуться на более безопасную территорию. Например, на территорию семейного абсурда.       — Мои уже строят планы. — говорит она с лёгкой усмешкой. — Как я приведу тебя на ужин.       Эйдан поднимает бровь. В его глазах — любопытство и лёгкое удивление.       — Серьёзно?       — Абсолютно. — Мелани закатила глаза, но в этом жесте — не раздражение, а привычная, почти нежная усталость. — Папа сказал, цитирую: «Пусть знает, что у тебя большая семья и мы умеем готовить». Мама тут же добавила, что это она умеет готовить. Папа согласился. Мир в семье восстановлен.       Эйдан усмехается.       — Звучит очень… уютно и по-домашнему.— говорит он. В его голосе — лёгкая зависть, которую он даже не пытается скрыть.       — Это ещё мягко сказано. Это театр абсурда, но с лазаньей. — Мелани улыбается, вспоминая. — Мы сегодня ели лазанью. Мама пересолила, как всегда. Она всегда пересаливает, когда волнуется. Но это самая вкусная лазанья в мире. Правда. Я ничего вкуснее не ела.       Она улыбается, глядя куда-то в сторону. Перед глазами — тёплая кухня, золотистая корочка, тягучий сыр, мамины руки в муке, папины очки, сползшие на нос. Эйдан смотрел на неё. Просто смотрел. Долго. Тепло. С какой-то особенной, едва уловимой улыбкой, которая появляется в уголках его губ. Мелани чувствовала этот взгляд даже через экран.       — Что? — насторажино спросила она.       — Ничего. — слишком быстро отвечает он. Слишком невинно.       — Эйдан.       — Что?       — Ты смотришь на меня как-то странно.       — Я всегда так смотрю.       — Нет, не всегда. — Мелани прищуривается. — Я уже знаю твой «ничего» взгляд. Это всегда значит «что-то». Выкладывай.       Эйдан молчал. На его лице борьба — сказать или нет. И по тому, как дёргаются уголки его губ, Мелани понимает: он проиграет.       — У тебя… — он показывает на собственные губы. — Над губой. Немного.       Мелани замирает.       — Что? — переспрашивает она страшным шёпотом.       — Томатный соус. — сдаётся Эйдан. В его голосе — плохо скрываемое веселье. — Слегка высохший. Прямо вот тут. — Он снова показывает, теперь точнее. — Длинное такое пятнышко. Очень… характерное.       Мелани широко раскрывает глаза. Она судорожно трёт губу рукавом пижамы — раз, другой, третий. Тычет пальцем, проверяя, стёрлось ли. Трёт щёку, подбородок, нос — вдруг там тоже что-то есть. Щёки заливаются краской, которая, наверное, видна даже через экран, даже через километры, даже в этой полутёмной комнате.       — Почему ты раньше не сказал?! — шипит она. — Ты всё это время смотрел на меня с соусом на лице и молчал?!       Эйдан уже смеялся. Открыто, заразительно, безжалостно. Он запрокидывает голову, и на экране видно только его шею, кадык и трясущиеся плечи. Смех льётся из динамика, заполняет комнату, отражается от стен.       — Не знаю! — выдавливает он сквозь смех. — Думал, может, само пройдёт? Ты выглядела такой серьёзной, рассказывая про сестёр, про принцессу, про Ледибаг, а у тебя соус…       — Эйдан!       — …прямо как маленькие рыжие усы! — Он уже не сдерживается. — Как у кота! Очень воинственно!       — ТЫ СПЕЦИАЛЬНО?!       — Нет! Честно! — Он пытается сделать серьёзное лицо, но губы предательски дёргаются. — Ладно, может, немного специально. Совсем чуть-чуть. Но ты правда выглядела… это было мило. Очень мило. Я не хотел портить момент.       — Мило? — Мелани трёт губу уже с ожесточением человека, который готов стереть кожу, лишь бы избавиться от улик. — У меня на лице томатные усы, я полчаса рассказываю тебе о своих подругах и семье, а ты смотришь на это и думаешь «мило»?       — Очень мило. — подтверждает Эйдан. Уже спокойнее, но в глазах всё ещё пляшут смешинки. — По-домашнему. Знаешь, как будто мы уже… ну, понимаешь…       Он замолкает. Мелани замирает. Рука с рукавом останавливается на полпути к лицу.       — Что «понимаешь»?       Эйдан смотрит на неё. В его взгляде — что-то тёплое, почти нежное. И чуть-чуть смущённое.       — Как будто мы давно знакомы. — говорит он тихо. — Очень давно. Не два дня, а два года. И я могу тебе сказать, что у тебя соус на лице, и ты не обидишься. А просто… вытрешь. И мы будем смеяться над этим. Вместе.       Тишина. Длинная, тягучая, полная всего того, что не сказано вслух. Чуви во сне вздыхает. Где-то далеко гудит холодильник. За окном проезжает машина, и тени на стене плывут, меняются, снова замирают.       — Я не обиделась. — тихо говорит Мелани. — Правда.       — Знаю. — так же тихо отвечает он.       — Просто… мог бы и раньше сказать.       — Мог бы. — Он улыбается. — Но тогда бы я не увидел, как ты трёшь лицо рукавом. Это было незабываемо.       — Эйдан!       — Молчу-молчу.       Она смотрит на него. На его улыбку. На глаза, в которых всё ещё пляшут смешинки. На то, как расслабились его плечи — он больше не напряжён, не играет роль, не защищается. Просто сидит и смотрит на неё. И внутри неё разливается тепло. Такое же тягучее, как тот самый сыр на маминой лазанье.       — Спасибо. — говорит Мелани. — Что позвонил. Мне стало… легче. Правда. Я даже не знала, как сильно мне нужно было с кем-то поговорить.       Эйдан кивает. Серьёзно, без тени насмешки.       — Я понимаю. Поэтому и позвонил.       Пауза. Тёплая, почти осязаемая.       — Хотя вообще-то... — начал он. — у меня была другая цель. Я хотел рассказать про работу. Про то, что тебя ждёт в ближайшее время. Съёмки, репетиции, интервью. Медиа-план от Моники. Она уже строит график наших «публичных выходов и совместных селфи».       — Ооо! — Мелани чувствует, как внутри что-то сжимается. — Да, наверное, нужно…       — Но уже поздно. — перебивает он мягко. — И ты выглядишь уставшей. Очень. И у тебя на губе… ну, ты уже всё стёрла. — Он улыбается. — Так что давай завтра. В студии. Всё расскажу. Заодно познакомлю с командой. Ну, с теми, кого ты ещё не знаешь.       Мелани кивнула.       — Хорошо.       — И не переживай. — добавил он. — Всё будет нормально. Я буду рядом.       Она смотрела на него. В его глаза. В эту его особенную улыбку, которая только для неё.       — Я знаю. — сказала она. — И… Эйдан?       — Ммм?       — Я не жалею. Что мы просто поговорили. Не про работу. Не про контракты. Просто… поговорили. Как друзья. Мне правда легче.       Он молчит секунду. Потом улыбается — тепло, благодарно.       — Я рад, что смог тебя отвлечь. — говорит он. — Отвлечь — это вообще моё призвание. Иногда даже режиссёры жалуются.       Она фыркает.       — Спокойной ночи, Мелани.       — Спокойной ночи, Эйдан.       Она нажимает «завершить». Экран гаснет. Комната погружается в полумрак. Фонари за окном продолжают гореть — не все, некоторые уже погасли, и тени на стене стали гуще, таинственнее. Чуви сопит рядом, тёплый и тяжёлый, уткнувшись носом в плечо. Мелани лежит, глядя в потолок.       В голове — калейдоскоп образов. Соланж с её сияющими глазами и верой в сказки. Алиса, прячущая блокнот с туфельками. Вера с её рентгеновским взглядом и красной прядью. Мама с её пересоленной лазаньей. Папа с его тубусом. Хлоя с её молчаливым «я всё знаю». Лиззи с её коронами и вопросом про поцелуи.       И Эйдан. Его такие же зелёные глаза. Его смех. Его «по-домашнему». Она проводит пальцем по губе — сухо, чисто. Ни капли соуса. Но тепло от этого разговора осталось. Она улыбается в темноте. Чуви придвинулся ближе, вздохнул во сне. За окном — ночь. Тихая, спокойная, почти обычная. Почти. Мелани закрывает глаза. И через пять минут уже спит.

***

      В комнате Эйдана было темно. Он не любил яркий свет по ночам — только маленький ночник на тумбочке, только мягкий, оранжеватый полумрак, в котором можно было спрятаться от всего мира. За окнами горели огни города — Лос-Анджелес никогда не спал, даже здесь, в этом относительно тихом районе, где звёзды селятся, чтобы хоть немного отдохнуть от вечного гула.       Он сидел в кресле. Телефон всё ещё был в руке. Экран погас, но тепло от разговора всё ещё пульсировало где-то в груди, разливалось по телу приятной, почти забытой тяжестью. Эйдан смотрел в одну точку перед собой и улыбался. Он не сразу понял, что улыбается. Просто вдруг почувствовал, что мышцы лица расслаблены, губы растянуты в лёгкой, почти глупой улыбке, а в голове — ни одной мрачной мысли.       Это было… странно. Он встал. Подошёл к окну, раздвинул шторы. Город раскинулся перед ним — миллионы огней, переплетения улиц, где-то там, в этом хаосе, живёт она. Мелани. Со своей сумасшедшей семьёй, с подругами, с собакой, которая спит на телефоне и обожает его за виноград. С соусом на губе.       Эйдан усмехнулся, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Она так смешно тёрла лицо рукавом. С таким отчаянием, с такой яростью, будто он сказал ей, что она вся перепачкана краской, а не просто маленьким пятнышком томатного соуса. И краснела. Даже через экран было видно, как её щёки заливаются тем особенным румянцем, который не спрятать.       Он никогда такого не чувствовал. Нет, серьёзно. У него были отношения. Были девушки, с которыми он встречался — по-настоящему или для галочки, для пиара, для спокойствия студии. Были разговоры, свидания, все дела. Но чтобы вот так — сидеть в темноте и улыбаться, вспоминая, как девушка вытирает соус с лица? Чтобы внутри разливалось это тёплое, тягучее чувство, от которого хочется дышать глубже? Чтобы хотеть позвонить снова. Прямо сейчас. Просто чтобы услышать её голос. Это было ново. И это было… приятно внутри.       — Сынок?       Голос мамы заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся, и первым рефлексом было — спрятать телефон. За спину. Как провинившийся подросток, которого застали за тем, чего делать не следовало.       На пороге стояла Лорен Галлахер. В домашнем халате, с растрёпанными после сна волосами, с чашкой чая в руках. Она смотрела на него с той особенной, материнской улыбкой, от которой невозможно было ничего скрыть.       — Я не стучала, прости. — сказала она мягко. — Но ты так смеялся, что на кухне было слышно. Я решила проверить, всё ли в порядке.       Эйдан моргнул.       — Я очень громко смеялся?       — Громко. — подтвердила Лорен. — Искренне. Я давно не слышала, чтобы ты так смеялся. — Она сделала шаг в комнату, прикрыв за собой дверь. — С кем ты разговаривал?       Эйдан посмотрел на телефон в своей руке. Потом на маму. Потом снова на телефон. Спрятать уже не получится.       — С Мелани. — сказал он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало отчего-то. — С моей девушкой. Я же вам о ней говорил.       Лорен кивнула. Медленно, задумчиво.       — А, та самая девушка с фотографий? — она подошла ближе, остановилась у кресла, в котором он только что сидел. — Та, с которой ты в переулке… разговаривал?       — Да. — Эйдан чувствовал, как щёки начинают гореть. Это было глупо. Ему шестнадцать лет, он считал себя взрослым человеком, актёром, звездой — а стоит перед мамой, как мальчишка, пойманный за просмотром чего-то запретного. — Мы… ну, познакомились поближе. Она хорошая. Правда.       — Я не сомневаюсь. — мягко сказала Лорен.       Она села на край его кровати, поставила чашку на тумбочку. В её глазах — то самое выражение, которое Эйдан помнил с детства. Когда она ждала, что он сам расскажет, без давления, без допросов. Он сел в кресло — напротив неё.       — Она… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Она не такая, как все. Не из тех, кто приходит ради славы или денег. Она вообще не собиралась со мной знакомиться. Она просто работала. Разносила кофе. А потом…       — Что?       — Она придумала персонажа для сериала. — выдохнул Эйдан. — На ходу. Под давлением. И режиссёр сказал, что это гениально. И теперь она будет сниматься.       Лорен слушала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах загорелся интерес.       — И она заставила тебя так смеяться. — сказала она. Не вопрос — утверждение.       Эйдан улыбнулся — сам не заметил, как.       — У неё есть собака. — сказал он. — Чуви. Сумасшедший пёс, который обожает играть и есть виноград. И сегодня она весь вечер говорила со мной с соусом на лице. Она не знала. А я смотрел и молчал.       — Почему?       — Потому что это было… мило. — Он развёл руками. — По-настоящему. Не наигранно. Не для камер. Просто она сидела, рассказывала про своих подруг, про сестёр, и у неё на губе было это пятнышко, и я подумал: «Я хочу запомнить это навсегда».       Лорен молчала. Долго. Так долго, что Эйдан начал нервничать. А потом она улыбнулась. Той улыбкой, которую он помнил с детства — когда она смотрела на него и видела то, что никто другой не видел.       — Ты стал больше улыбаться. — сказала она просто. — За этот разговор. Я вижу.       Эйдан моргнул.       — Что?       — Ты пришёл домой уставший. Вымотанный. Весь в этом своём… напряжении. — Она повела рукой, обозначая всё — работу, контракты, пиар, бесконечную гонку, борьбу за экологию. — А сейчас ты сидишь и улыбаешься. Как ребёнок, которому подарили щенка.       Он хотел возразить. Сказать, что она преувеличивает, что ничего такого не было, что просто… Но не сказал. Потому что она была права.       — Она тебе нравится. — сказала Лорен. Это тоже был не вопрос.       Эйдан посмотрел на неё. Потом на телефон в своей руке. Потом в окно, на огни города, где где-то там, в этом хаосе, спала девушка с собакой на плече и с воспоминанием о его смехе.       — Да. — сказал он. — Кажется, да.       Лорен встала. Подошла к нему, наклонилась и поцеловала в макушку — как в детстве, когда он боялся темноты или плохих снов.       — Я рада за тебя, сынок. — сказала она. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет заставлять тебя так смеяться. Даже с соусом на лице.       Он фыркнул.       — Мам.       — Что? Я серьёзно. — Она взяла свою чашку с тумбочки и направилась к двери. — Приводи её в гости. Когда будет готова. Я хочу познакомиться с девушкой, которая смогла рассмешить моего серьёзного мальчика.       — Я не серьёзный.       — Ты серьёзный. Всегда был. — Она обернулась у двери. — Но с ней — нет. И это прекрасно.       Дверь закрылась. Эйдан остался один. Он снова подошёл к окну. Посмотрел на город. На огни. На бесконечное море возможностей, в котором где-то плыла его маленькая, неуклюжая, смешная Мелани с соусом на губе. Он улыбнулся. И не мог перестать.