«Кофе, камера, любовь!»

      Комната Мелани встречала утро так же, как встречала его всегда — тихо, уютно, по-домашнему. Солнце только начинало подниматься над городом, и его первые лучи уже пробивались сквозь тонкие малиновые занавески, ложились на пол длинными золотистыми полосами, касались стола, заваленного блокнотами и карандашами, скользили по корешкам книг на полке, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Было в этом свете что-то особенное — обещание нового дня, чистого листа, возможности начать всё заново. На календаре, висевшем над столом, красовалась крупная цифра: 18 июня 2019 года. Среда.       Мелани спала. Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и её лицо было удивительно спокойным — без обычной утренней настороженности, без тени вчерашней тревоги. Свет падал на её персиковые волосы, рассыпанные по подушке, делая их похожими на золотистый ореол. Губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают — снилось что-то хорошее. Но Чуви не дал ей досмотреть сон. Он уже проснулся — бежевый комок энергии, который не понимал, почему хозяйка до сих пор лежит, когда наступило утро, а значит, время завтрака, прогулки и бесконечного счастья и игр. Он подполз поближе, сунул мокрый, холодный нос прямо в ладонь Мелани и требовательно тявкнул.       — Ммм… — Мелани поморщилась, попыталась отодвинуться, но Чуви был настойчив. Он лизнул её руку, потом ткнулся носом в щеку, потом снова тявкнул — уже громче.       — Чуви. — простонала Мелани, не открывая глаз. — Ещё пять минут, пожалуйста.       Чуви ответил возмущённым вздохом и положил тяжёлую голову ей на грудь. Его глаза — чёрные, влажные, полные упрёка — смотрели прямо на неё с расстояния в десять сантиметров. Мелани сдалась. Она открыла глаза и первое, что увидела — этот самый преданный, требовательный, бесконечно любимый взгляд.       — Ладно, ладно. — она улыбнулась и почесала Чуви за ухом. Собака тут же зажмурилась от удовольствия, забила хвостом по одеялу. — Встаю.       Она потянулась — долго, с хрустом, выгибая спину, как кошка. Руки потянулись к потолку, потом в стороны, потом снова упали на одеяло. Чуви радостно запрыгал рядом, тыкаясь носом во всё подряд. И вдруг Мелани замерла.       Вчерашний вечер накатил воспоминанием — тёплым, почти осязаемым. Его голос в трубке. Его смех, когда она терла лицо рукавом. Его слова: «По-домашнему. Как будто мы давно знакомы». Она улыбнулась. Сама не заметила, почему.       — Ладно. — сказала она уже бодрее, выбираясь из кровати. — Пошли, хулиган.       Чуви рванул к двери быстрее молнии.

***

      В ванной пахло её гелем для душа — что-то цветочное, легкое, утреннее. Мелани встала перед зеркалом и посмотрела на себя. Из отражения на неё смотрела девушка с чуть растрёпанными после сна волосами, с сонными ещё глазами и со странной, непонятно откуда взявшейся улыбкой на губах. Она выглядела… счастливой? Нет, не совсем. Но точно не той загнанной, испуганной Мелани, которая вчера входила в кабинет режиссёра.       Она открыла кран с холодной водой. Ладони зачерпнули ледяную жидкость, и когда она плеснула её в лицо, по телу пробежала дрожь — бодрящая, отрезвляющая, живая. Вода стекала по щекам, по подбородку, капала на раковину. Мелани смотрела на своё отражение сквозь мокрые ресницы.

«Я рад, что смог тебя отвлечь».— сказал он вчера.

«Спокойной ночи, Мелани».

      Она улыбнулась зеркалу.       — Спокойной ночи, Эйдан. — прошептала она, как вчера и сама удивилась тому, как тепло прозвучало это имя.       Зубная паста привычно защипала язык, щётка делала свою работу с усердием, а мысли уносились куда-то далеко — в его комнату, где на стене висели постеры, на тумбочке стояли книги, а он сам сидел в кресле и смотрел на неё через экран. Мелани тряхнула головой, прогоняя видения, и умылась ещё раз — на всякий случай.

***

      Кухня встретила её запахом тостов и тишиной. Стол был накрыт — на нём стояла тарелка, накрытая салфеткой, чашка, вазочка с вишневым джемом. Рядом — записка, написанная знакомым маминым почерком с неизменными завитушками. Мелани взяла её в руки, читая вслух, как делала всегда:

«Детка, удачи на съёмках! Мы все в тебя верим. P.S. Лазанья в холодильнике, если проголодаешься».

      Она улыбнулась. Мама всегда писала постскриптумы. Даже в самых коротких записках. Дом был почти пуст — это чувствовалось по той особенной тишине, которая бывает только когда все разошлись. Мама уехала в университет, папа на объект, Лиззи в садике. Хлоя, судя по всему, была в своей комнате — из-за её приоткрытой двери не доносилось ни звука, но это ничего не значило. Хлоя умела молчать громче, чем другие говорят. Многие могли бы подумать, что там вообще никого нет раз так тихо, но это не так. Ведь абсолютно каждый член семьи с лёгкостью мог определить в комнате ли самый старшый ребенок, даже просто подойдя к двери. Если дверь приоткрыта = Хлоя в комнате. Если дверь закрыта = её там нет. И так было всегда, Хлоя никогда не закрывала дверь, если была в комнате, но и не оставляла её нараспашку. Достаточно просто щелочки. А если Хлоя куда-то уходила, пусть даже на несколько минут в туалет, то всё равно закрывала дверь. Так что Мелани Метьюз точно знала, что в доме она не одна.       Мелани села за стол, сняла салфетку с тарелки. Под ней оказались тосты — идеально поджаренные, золотистые, с хрустящей корочкой. Рядом — баночка с вишневым джемом, который мама варила сама каждое лето. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек. Тосты хрустели, джем таял во рту, кофе — она заварила себе большой латте — был горячим, пенным, ровно таким, как она любила. Чуви сидел рядом и смотрел. Неотрывно. С той особенной собачьей преданностью, которая способна прожечь дыру в любом, даже самом чёрством сердце.       — Сейчас. — пообещала Мелани, доедая последний тост.       Она насыпала ему корм в миску, и Чуви набросился на еду с такой скоростью, будто его не кормили как минимум неделю. Звук был впечатляющий — хрум-хрум-хрум, и через тридцать секунд миска уже сияла чистотой.       — Ненасытный. — покачала головой Мелани, убирая посуду.

***

      Перед шкафом она стояла долго. Вешалки с одеждой ряд за рядом — джинсы, футболки, множество платьев на каждый случай. Обычно Мелани не заморачивалась: надела то, что первое попалось под руку, и пошла. Но сегодня…       Сегодня был особенный день. Она перебирала вешалки, пока её рука не наткнулась на нечто лёгкое, струящееся. Жёлтое платье. Она купила его прошлым летом на распродаже, надела один раз и почему-то больше не решалась. Оно было слишком ярким? Слишком заметным? Она вытащила его и посмотрела на себя в зеркало, приложив к груди.       Солнечное. Лёгкое. Летнее. С простым, но изящным кроем, юбкой чуть выше колена и тонкими бретельками. Оно делало её похожей на одуванчик — такой же светлый, такой же невесомый.       — А почему бы и нет? — спросила Мелани своё отражение.       Отражение вместе с ней пожаловало плечами и улыбнулось. Она надела платье. Оно село идеально — будто сшитое специально для неё. Ткань приятно холодила кожу, подол кружился вокруг ног, когда она поворачивалась. К платью отлично подошёл её любимый синий ободок — тонкий, элегантный, с маленьким цветочком сбоку. Мелани надела его на голову, убрала волосы за уши и снова посмотрела в зеркало.       Из отражения на неё смотрела совсем другая девушка. Не та, что просыпалась с паникой от звонка Джонни. Не та, что дрожащими руками подписывала контракт. А та, которая могла всё.       Почти. Она перевела взгляд на левую руку. На запястье, среди множества других браслетов выделялись три. Серебряная книжечка. Тонкая, изящная, с крошечными страницами, которые можно было перелистывать. Подарок Алисы на день рождения два года назад. «Символ логики и закона». — сказала она тогда, краснея и пряча глаза. «Чтобы ты всегда могла найти правильное решение».       Яркий пластиковый браслет с бабочками. Детский, почти нелепый, но такой родной. Соланж всучила его Мелани после того проваленного экзамена. «Это символ безудержной радости! Ты будешь на него смотреть и вспоминать, что в жизни есть не только контрольные!»       Кожаный с шипами. Тяжёлый, грубый, почти агрессивный. Вера подарила его после той истории с парнем, который разбил Мелани сердце. «Носи. Будешь чувствовать себя плохо — сжимай. Шипы напомнят, что ты сильнее, чем думаешь».       Мелани провела пальцами по каждому из них. Три талисмана. Три напоминания. Три девочки, которые всегда будут за неё.       — Спасибо. — прошептала она им.       Потом открыла шкатулку с украшениями. Там, в маленькой коробочке, лежали заколки в виде незабудок — голубые, невесомые, купленные когда-то на ярмарке и почти ни разу не использованные. Сегодня почему-то захотелось.       Она аккуратно вплела их в волосы — пару штук у виска, ещё пару сзади. Голубые цветочки трогательно смотрелись на фоне персиковых прядей и жёлтого платья, напоминая о лете, о поле, о чём-то бесконечно мирном. Мелани сделала шаг назад и оглядела себя в зеркало целиком.       Жёлтое платье. Синий ободок. Браслеты на руке. Незабудки в волосах. Из отражения на неё смотрела девушка, которая почти готова ко всему. Почти.       Она взяла телефон. Экран засветился, открывая знакомые иконки приложений, она сфотографировала свой новый образ. После палец сам нашёл нужное — общий чат, который назывался «Четверо в цветах». Соланж придумала это название год назад, когда они наконец решили официально оформить магазин. «Потому что нас четверо, и мы все — цветы! Я — роза, Вера — тюльпан, Алиса — жасмин, а ты, Мел — подсолнух!» — объяснила она тогда. Вера закатила глаза, но название прижилось.       Мелани начала печатать:

«Девчонки, я с утра не приду, простите. Съёмки и всё такое. Но после работы обязательно забегу! Целую ❤️»

      Она отправила этот текст вместе с фотографией своего образа и уже хотела убрать телефон, как экран взорвался уведомлениями. Соланж: «КОНЕЧНО! Ты там это, покори всех! Ты наша звезда! ✨✨✨ И платье твоё великолепно! Ты в нем выглядишь как фея! Лети и светись! 🌼»       Мелани улыбнулась. Соланж всегда была самой быстрой на ответ. И самой эмоциональной. Минута тишины, потом: Вера: «Не забегай, если будешь уставшей. Отдохни лучше. Свечи твои любимые отложу. Платье неплохое.»       Мелани прочитала это три раза. Вера никогда не говорила прямо. Если она писала «отдохни», это означало «я волнуюсь и хочу, чтобы ты была в порядке». Если она писала «свечи отложу», это означало «я жду тебя и переживаю». Если она писала «платье неплохое», это означало «отлично выглядишь». Алиса: «Если что-то пойдёт не так с документами — сразу звони. У меня сегодня лекции до трёх, но я на связи. И платье у тебя красивое. К нему бы синие туфли идеально подошли. По фото видно. Снимок получился удачный, хорошее освещение, правильные ракурсы. Юридически значимых дефектов не обнаружено»       Мелани фыркнула. Алиса даже комплименты умудрялась формулировать как юрист. Но за этим сухим языком скрывалось столько тепла, сколько другие не могли выразить и в стихах. Она набрала быстрый ответ:

«Люблю вас. До вечера!»

      И убрала телефон в маленькую сумочку, которая висела на плече.

***

      В прихожей её ждал Чуви. Он сидел у двери, навострив уши, и смотрел на неё с таким выражением, будто она уходила на войну, а не на съёмки. Его глаза — чёрные, влажные, преданные — говорили: «Не уходи. Останься. Или возьми меня с собой, как в прошлый раз. Я не буду хулиганить, честно. Ну, может немножко.».       — Нельзя. — вздохнула Мелани, присаживаясь на корточки и зарываясь пальцами в его тёплую шерсть. — Ты же знаешь. Нельзя.       Чуви лизнул её в нос. Потом ещё раз. Потом ткнулся головой в ладонь, требуя, чтобы его гладили вечно.       — Я вернусь. — пообещала Мелани. — Обязательно. А ты будешь ждать и охранять Хлою дома. Хорошо? Задание понял?       Чуви вздохнул. Так тяжело, так по-человечески, что Мелани рассмеялась.       — Ладно, охранник. Я тоже буду скучать.       Она поцеловала его в макушку, встала, поправила платье и открыла дверь.Солнце ударило в лицо, тёплое, июньское, обещающее хороший день. Мелани шагнула за порог. Дверь закрылась. Чуви остался за ней — смотреть на дверь, навострив уши и надеясь, что хозяйка вернётся очень скоро.       А она шла по улице в своём жёлтом платье, с незабудками в волосах и с тёплым воспоминанием о вчерашнем голосе в ушах. И улыбалась. Просто так. Потому что утро было хорошим.

***

      Стеклянные двери офиса студии разъехались перед Мелани с тихим, вежливым шипением, и она шагнула внутрь. И замерла. Вчера здесь было строго, официально и почти торжественно. Сотрудники двигались размеренно, говорили вполголоса, воздух казался кристально чистым и деловым. Сегодня всё было иначе.       Сегодня здесь царил хаос. Люди носились туда-сюда, как муравьи в разворошенном муравейнике. Кто-то с папками, кто-то с планшетами, кто-то с бумажными стаканчиками кофе, которые угрожающе покачивались при каждом шаге. У лифтов стояла небольшая толпа — судя по жестикуляции, спорили о чём-то важном. Пожилая женщина в строгом костюме говорила по телефону, одновременно пытаясь удержать под мышкой стопку бумаг и не пролить кофе. Молодой парень с наушниками на шее нёс огромный рулон ватмана, который то и дело норовил развернуться и задеть кого-нибудь по голове.       Воздух вибрировал. Буквально. От напряжения, от голосов, от топота ног, от звона телефонов, которые разрывались сразу в нескольких местах. Пахло кофе, бумагой и коллективным стрессом.       Мелани стояла в дверях, и её жёлтое платье, такое солнечное и мирное, казалось здесь чем-то нереальным и чужеродным — приветом из другого, спокойного мира. Оно вспыхнуло среди тёмных костюмов и джинсов, как маленький солнечный зайчик, как напоминание о том, что где-то есть лето, цветы и тишина.       — Осторожно! — крикнул кто-то, и Мелани едва увернулась от парня с ватманом, который пронёсся мимо, даже не извинившись.       Она сделала глубокий вдох и шагнула в этот хаос. Пробираться сквозь толпу оказалось тем ещё испытанием. Люди не смотрели по сторонам — они были слишком заняты своими делами, слишком погружены в собственные проблемы. Мелани лавировала между ними, то и дело прижимая сумочку к себе, чтобы её не задели. Жёлтое платье мелькало среди серых и чёрных тонов, как сигнальный флажок.       — Извините… простите… можно пройти?.. — бормотала она, но её почти никто не слышал.       Наконец она заметила знакомую фигуру. Джонни. Он стоял у кофейного автомата в дальнем углу холла, и вид у него был такой, будто он вот-вот упадёт в обморок. Рубашка, которая ещё вчера выглядела более-менее прилично, сегодня была помята так, словно он в ней спал. Рукава закатаны кое-как, верхняя пуговица расстёгнута, хвост рубашки выбился с одной стороны. Лоб блестел от пота, который он то и дело промокал неизменным платком. Очки съехали на нос, и он то и дело поправлял их дрожащими пальцами.       В одной руке у него была чашка с кофе, в другой — папка с бумагами, и он судорожно пытался одновременно пить, читать и следить за происходящим вокруг.       — Джонни? — Мелани подошла к нему, стараясь перекричать шум.       Он обернулся. Его лицо, только что выражавшее крайнюю степень отчаяния, при виде неё осветилось таким облегчением, будто она была спасательным кругом в бушующем море.       — О, Мелани! — выдохнул он. — Слава богу, слава богу, ты здесь. — Он промокнул лоб платком и попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. — Я уже боялся, что ты не придёшь, или опоздаешь, или заблудишься, или потереряешься, или…       — Я здесь. — мягко перебила Мелани. — Джонни, что происходит? Здесь всегда так?       — Нет! — Джонни чуть не поперхнулся кофе. — Боже, нет! Обычно тут тихо, как в библиотеке. Но сегодня… сегодня кастинг.       — Кастинг?       — На две роли. — он суетливо поправил очки, и они снова съехали. — На роль пожилой Арабеллы и на роль матери Арабеллы. Режиссёр сказал, что нужно три актрисы на одного персонажа. Три! Представляешь? Чтобы раскрыть историю полностью. Маленькая, подросток, взрослая.       Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и Мелани с трудом успевала следить за его мыслью.       — Ты — подростковая версия. — добавил он, ткнув в неё пальцем. — Это уже решено. Утверждено. Подписано. Слава богу, хоть с этим проблем нет.       Мелани моргнула. Она как-то не думала об этом масштабе. В её голове Арабелла существовала как одна — та, которую она придумала, та, которой предстояло стать. А тут оказывалось, что нужна целая линия, целая жизнь, целых три человека.       — А… — она запнулась. — А маленькую Арабеллу? Тоже ищут?       Джонни застонал.       — Завтра. — выдохнул он. — Девочки от восьми до десяти лет. Представляешь, сколько их придёт? Сотни! С родителями, с бабушками, с нянями! Они будут бегать, плакать, теряться, требовать сок и печенье! Одни будут путаться в репликах, бояться камеры, а другие, наоборот, будут слишком самоуверенными и наглыми! — Он промокнул лоб снова. — Я уже нервничаю. Я уже сейчас нервничаю. Я не переживу завтрашний день.       Мелани смотрела на него с сочувствием. Бедный Джонни. Он явно не создан для таких нагрузок.       — Я не знала, что нужно будет столько актрис. — сказала она тихо.       Джонни вздохнул. Глубоко, обречённо.       — Режиссёр так решил. — сказал он. — Сказал, что Арабелла должна быть объёмной. Чтобы зритель увидел её путь. Девочка, которую похитили. Женщина, которая убивала, то есть стирала. И подросток, который получил второй шанс. — Он пожал плечами. — Он знает, что делает. Наверное. Я надеюсь.       В его голосе не было особой уверенности. В этот момент к ним буквально подлетел Артур. Мелани даже не поняла, откуда он взялся — просто вдруг оказался рядом, запыхавшийся, растрёпанный, с горящими глазами. Его кудри торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся и даже не причесался. Очки в чёрной роговой оправе съехали на самый кончик носа и держались, кажется, только чудом. Под мышкой был зажат знакомый уже блокнот — потрёпанный, исписанный, с торчащими из него разноцветными закладками. В руке — чашка кофе, которая наклонялась под самым страшным углом, и тёмная жидкость плескалась у самых краёв, грозя вот-вот выплеснуться на пол, на одежду, на кого угодно.       — Мелани! — выдохнул он, хватая её за плечо свободной рукой. Хватка была неожиданно сильной для такого субтильного парня. — Ты здесь! Отлично! Идём!       Он уже тянул её куда-то в сторону, лавируя между людьми с ловкостью, которой от него никто не ожидал.       — Куда? — только и успела спросить Мелани, едва не споткнувшись о чью-то сумку.       — Разговаривать! — Артур даже не обернулся. — Ты придумала Арабеллу, значит, только ты единственная сможешь раскрыть её для меня! Чтобы я написал сценарий правильно! Чтобы он был живым! Чтобы зритель поверил!       — Артур, я…       — Никаких возражений! — отрезал он таким тоном, будто это было не обсуждаемо. — Это важно. Это очень важно. Это критически важно. Я не могу писать персонажа, которого не понимаю до конца. А ты… ты её создала. Ты знаешь её лучше всех.       Он наконец остановился у небольшого закутка — отгороженного уголка с двумя удобными креслами и низкой стойкой. Здесь было чуть тише, чем в остальном холле, хотя гул всё равно доносился.       — Садись. — скомандовал Артур, кивая на одно из кресел.       Мелани послушно села. Платье мягко легло вокруг неё, жёлтое пятно на тёмной обивке. Артур плюхнулся напротив, поставил кофе на стойку — и, конечно, пролил немного. Тёмная лужица растеклась по дереву, но он даже не заметил. Он уже открывал блокнот, и Мелани впервые увидела его содержимое вблизи.       Страницы были исписаны мелким, убористым почерком — буквы теснились, строчки наезжали друг на друга, на полях были рисунки, схемы, стрелочки, восклицательные знаки. Какие-то фразы были обведены в кружок, какие-то подчёркнуты трижды. Этот блокнот был не просто записной книжкой — это был мозг Артура, вывернутый наизнанку.       Он поднял на неё глаза поверх очков. Взгляд — лихорадочный, горящий, но не безумный, а какой-то… творческий. Таким взглядом, наверное, смотрели Микеланджело на глыбу мрамора или Достоевский на чистый лист бумаги.       — Итак. — сказал он. — Первый вопрос.       Мелани сглотнула. Она чувствовала, что сейчас начнётся что-то важное. Что-то, что определит, какой будет Арабелла на самом деле. И почему-то ей стало не страшно, а интересно.       — Я слушаю. — сказала она.       — Как Арабелла относится к своему подростковому телу? — спросил сценарист.       Артур смотрел на неё поверх очков — взгляд лихорадочный, горящий, но при этом удивительно внимательный. Он ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел с блокнотом наготове и ждал, когда она заговорит.       Мелани задумалась. Она отвела взгляд в сторону, туда, где за огромными окнами шумел город. Июньское солнце заливало улицы, машины сновали по своим делам, люди спешили по тротуарам — обычная жизнь, обычный день. А здесь, в этом маленьком закутке, рождалась чья-то судьба. Перед глазами встал образ. Девочка, которую забрали в тринадцать лет. Женщина, которая прожила сорок пять лет в чужом шкуре, выполняя чужие приказы, стирая чужие жизни. И вдруг — снова подросток. Снова это неловкое, угловатое тело, которое не слушается, которое требует сна и еды, которое пахнет потом и молодостью.       — Я думаю… — медленно начала Мелани. — Она будет рада.       Артур склонил голову, внимательно слушая. Его карандаш замер над бумагой.       — У неё ведь украли всё детство. — продолжила Мелани, и слова потекли свободнее. — Комиссия забрала её, заставила работать, убивать. Она не знала, что такое быть обычным подростком. Не знала, каково это — просыпаться в субботу и думать только о том, какой сериал посмотреть. Не знала, каково это — есть мороженое на завтрак, пока мама не видит.       Она оживилась. Вошла во вкус. Арабелла становилась всё ближе, всё реальнее.       — А теперь… теперь у неё есть шанс. Второй шанс прожить то, что у неё отняли. — Мелани посмотрела прямо на Артура. — Она будет порой вести себя как ребёнок. По-настоящему. Не наигранно. Например, ходить по дому в пижаме с ленивцами. Есть мороженое на завтрак и хохотать в голос. Потому что она это заслужила. Потому что она наконец имеет право на глупость и лёгкость.       Артур молчал секунду. Потом его лицо медленно расплылось в улыбке — такой широкой, искренней, что очки ещё сильнее съехали на нос.       — Это гениально! — выдохнул он. — Ты понимаешь? Это же полная противоположность Пятому!       — В каком смысле? — Мелани действительно не сразу поняла.       — Пятый ненавидит своё подростковое тело! — Артур зажестикулировал, едва не сбивая чашку с кофе. — Он прожил десятилетия взрослым, сильным, самостоятельным. Он командовал, он принимал решения, он выживал в апокалипсисе! А теперь заперт в этом теле, которое ничего не может. Ему нужно разрешение, чтобы купить алкоголь! Его не воспринимают всерьёз! Он злится, он бесится, он хочет обратно!       Он говорил всё быстрее, и карандаш в его руке летал над блокнотом, фиксируя каждую мысль.       — А Арабелла — она рада! Она принимает это как подарок! Как шанс! Это же идеальный контраст! — Он поднял на неё сияющие глаза. — Представляешь сцены? Где он злится на своё тело, а она смеётся и говорит: «Оно даёт тебе время, которого у тебя не было. Просто живи». Где он пытается быть серьёзным, командовать, спасать мир, а она его дразнит и тащит есть мороженое. Где она в пижаме с ленивцами, а он в своём дурацком костюме и смотрит на неё как на сумасшедшую, но в глазах у него — зависть!       Мелани улыбнулась. Ей нравилось, как он загорается, как буквально горит каждой её новой идеей.       — Это будет золото. — закончил Артур, выдыхаясь. — Чистое золото.       Он ещё немного по строчил в блокноте, потом снова поднял взгляд.       — Следующий вопрос. — сказал он уже серьёзнее. — Что такого произошло, из-за чего мать Арабеллы сказала ей не стирать людей?       Мелани замерла. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, требовательный. Она придумала Арабеллу на ходу, в том кабинете, под давлением, под прицелом чужих глаз. Тогда слова лились сами, интуитивно, почти без контроля. Но сейчас, глядя в глаза Артуру, который ждал не просто ответа — ждал правды, ждал истории — она понимала: нужно копать глубже. Она закрыла глаза. И начала придумывать.       — Её мать… — медленно сказала Мелани. — Она родила Арабеллу, не будучи беременной.       Артур подался вперёд.       — Представь: утро, обычное утро. Она просыпается, идёт на кухню, заваривает чай. И вдруг — схватки. Без предупреждения, без токсикоза, и только быстро растущий живот на глазах. Просто боль, а через час у неё на руках ребёнок. Девочка с персиковыми волосами. Смотрит на неё огромными зелёными глазами и молчит.       Мелани говорила тихо, но в её голосе была сила.       — Её муж на длительной военной службе. Он уехал за полгода до этого. И он ничего не знает. Она пишет ему письма, но не говорит о ребёнке. Как сказать? «Дорогой, у меня появилась дочь, но я не знаю откуда»?       Артур молчал, боясь прервать.       — Арабелла растёт. — продолжила Мелани. — Мать её любит. Очень. Но боится. Боится этой странной силы, которая проявляется в рисунках дочери. Боится, что соседи заметят, что учителя поймут, что мир узнает. И боится дня, когда муж вернётся и увидит… чужого ребёнка.       Она сглотнула. Картинка становилась всё чётче, всё реальнее.       — Ей восемь лет. Она сидит на полу в гостиной и рисует. Просто рисует, как все дети — домики, деревья, солнышко. Мама на кухне готовит ужин. И в этот момент возвращается отец.       Мелани замолчала, собираясь с мыслями.       — Он входит. Видит девочку. И понимает всё сразу. Не надо объяснений. Он видит, что этот ребёнок — не его. И между взрослыми начинается ссора. Крики, обвинения, он называет жену… распутной. Говорит, что она опозорила его перед всем полком, пока он там служил. А она кричит, что не изменяла, что не знает, как это вышло, что клянётся всеми святыми.       — А Арабелла? — тихо спросил Артур.       — Она закрывается альбомом. — голос Мелани дрогнул. — Прячется за ним, как за щитом. Сжимается в комок, зажмуривается, чтобы не видеть, не слышать. И вдруг чувствует что-то странное. Открывает глаза и видит, что на бумаге, почти без её участия, проявился силуэт. Силуэт этого мужчины. Того, кто сейчас замахивается на её мать.       Она перевела дыхание.       — Он хочет ударить её. Кулак занесён, лицо перекошено от ярости. Арабелла смотрит на это и не может пошевелиться. А потом, не думая, просто проводит рукой по рисунку. Чтобы стереть. Чтобы не видеть этого. Чтобы это исчезло.       Тишина. В закутке было так тихо, что слышно было, как где-то далеко гудит лифт и шуршат бумаги в холле.       — А когда она поднимает глаза, — прошептала Мелани. — мужчина исчез. Просто исчез. Стерся из реальности. Нет его. Ни на рисунке в её альбоме, ни в реальности. Будто и не было.       Артур побелел.       — О боже. — выдохнул он.       — Мать видела это. — продолжила Мелани. — Видела, как её дочь… стёрла человека. Одним движением. Без усилий. Как ластиком по бумаге. И она не закричала, не упала в обморок. Она подошла к Арабелле, опустилась перед ней на колени, взяла её за руки и сказала: «Никогда. Слышишь? Никогда так не делай. Обещай мне. Что бы ни случилось, кто бы тебя ни злил, как бы тебе ни было страшно — не стирай людей. Обещай мне, доченька».       — И она обещала. — закончил Артур.       — И она обещала. — кивнула Мелани.       Тишина. Долгая, тягучая, полная ужаса и красоты одновременно. Артур сидел неподвижно, глядя на неё во все глаза. Его карандаш выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу, но он даже не заметил.       — Это… — начал он и сглотнул. — Это лучшая предыстория, которую я когда-либо слышал. Честно. Лучшая.       Он наклонился, поднял карандаш и начал лихорадочно строчить в блокноте. Рука почти не поспевала за мыслями — буквы налезали друг на друга, слова сокращались, на полях появлялись новые пометки.       — Это объясняет ВСЁ. — бормотал он. — Почему она не стирает людей. Почему она так боится своей силы. Почему она готова была работать на Комиссию — потому что там ей говорили, кого стирать, и снимали ответственность. Она просто исполнитель, она не выбирает, она не решает. А сама… сама она не могла. Никогда больше.       Он поднял на неё глаза. В них было восхищение пополам с благоговением.       — Ты не просто придумала персонажа. — сказал он тихо. — Ты создала человека. Со всей его болью, страхами, обещаниями. Это… спасибо тебе.       Мелани не знала, что ответить. Она чувствовала странную тяжесть в груди — будто только что родила что-то очень важное и теперь несла за это ответственность.       — И последнее, надеюсь что последнее, хотя бы на сегодня. — Артур перевёл дыхание. — Самый важный вопрос. С кем из Академии Амбрелла она будет ладить? Опиши мне отношения с каждым. Это критически важно для всех сцен.       Мелани задумалась. Потом начала говорить — медленно, но с каждой секундой всё увереннее.       — Лютер. — она слегка усмехнулась. — Она не будет воспринимать его всерьёз. Для неё он — большой ребёнок, который вечно обижен на жизнь. Вечно ноет, что папа его не ценит, что он не такой, что его тело — проклятие. А она однажды сядет рядом и скажет: «Может ты и не заметил, но жизнь вообще не справедлива, Лютер. Она позволила похитить меня в тринадцать лет. Заставила сорок пять лет убивать людей, которых я даже не знала. Я не знала, что такое мороженое на завтрак, пока мне не стукнуло пятьдесят восемь. Так что твои проблемы с отцом — это ещё цветочки».       Артур рассмеялся и быстро записал.       — Диего. — Мелани пожала плечами. — Не враги, но и не друзья. Диего слишком серьёзен, слишком пафосен для неё. Он ходит с этим своим видом «я герой, я спасаю мир», а она будет подкалывать его: «Ой, да ладно, сними корону, принц». Он будет злиться, бросать свои ножи выразительно. Но в критической ситуации сработаются. Потому что оба умеют убивать, когда надо.       Артур кивнул, строча.       — Эллисон. — Мелани задумалась дольше. — Тут сложнее. Эллисон сильная. Очень сильная. Но внутри неё столько боли, столько запретов, столько «нельзя»… Арабелла попытается найти с ней общий язык. Может быть, через разговоры о силе, которую приходится скрывать. Эллисон умеет молчать о главном. Арабелла тоже. Эллисон может слухом уничтожить человека, стереть его из реальности, как Арабелла — рисунком. Это их сблизит. Не сразу. Но сблизит.       — Хорошо. — Артур строчил, не поднимая головы.       — А вот Клаус… — Голос Мелани потеплел, изменился. Стал почти нежным.       Она улыбнулась, вспоминая. Клаус. Её любимый персонаж. Тот, ради которого она смотрела сериал. Тот, чьи сцены перематывала, чтобы пересмотреть ещё раз. Тот, кто умел смеяться сквозь слёзы и танцевать на руинах.       — Клаус — её лучший друг. — сказала Мелани. — Самый лучший.       Артур поднял глаза от блокнота.       — Они оба видели слишком много. — продолжила она. — Оба прикасались к смерти. Клаус разговаривает с мёртвыми, Арабелла стирала живых. Они понимают друг друга без слов. С полуслова. С полувзгляда.       Она говорила, и перед глазами вставали картины — Клаус в своей безумной одежде, с вечно пьяными глазами и бесконечной мудростью за ними. А рядом — Арабелла, такая же сломанная и такая же живая.       — Он будет учить её смеяться над ужасами. — сказала Мелани. — Буквально. Приведёт в какой-нибудь бар, закажет выпивку (себе настоящую, ей — сок) и скажет: «Смотри, вон тот тип в углу похож на моего бывшего парня, который умер на войне. Давай придумаем ему глупую биографию». И они будут сидеть и ржать над выдуманными историями, потому что если не ржать — можно сойти с ума.       Артур улыбнулся.       — А она будет слушать его пьяные философствования. — продолжала Мелани. — Про жизнь, про смерть, про то, что между ними. Про то, что все мы — просто пыль на ветру, но пыль тоже умеет любить. И кивать. Потому что она понимает. Потому что она тоже это чувствует.       — Им хорошо вместе, но как просто друзьям. — тихо сказал Артур.       — Им хорошо, как просто друзьям. — кивнула Мелани. — Они — родственные души, братья по несчастью.       — Это прекрасно. — выдохнул он.       — Пятый. — Мелани усмехнулась. — Они — заклятые возлюбленные.       Артур поднял бровь. В его глазах зажглось любопытство.       — Она будет всем говорить, что она его подружка. — объяснила Мелани. — Представляешь? Приходит к нему, когда у него важные переговоры с семьёй, и говорит: «Мальчик мой, ты забыл поцеловать меня на прощание». Просто чтобы его побесить. А он будет беситься. Потому что это неправда, но все вокруг будут верить. И он будет краснеть и доказывать, что ничего такого нет, а она будет смотреть на него и улыбаться.       — И… — Артур подался вперёд.       — И потому что на самом деле Пятому это даже нравится. — закончила Мелани. — Нравится, что кто-то считает его своим. Нравится, что кто-то его дразнит, а не боится. Нравится, что она есть. Но он никогда в этом не признается. Ни за что.       — Заклятые возлюбленные. — повторил Артур, смакуя слово. — Это… это потрясающе. Это даст столько сцен! Столько диалогов! Столько напряжения!       — Бена она, конечно же, не видит. — продолжила Мелани. — Но Клаус рано или поздно расскажет ей о нём. И она скажет: «Окей, у тебя есть невидимый брат, который живёт постоянно с тобой и комментирует всё, что ты делаешь. У меня есть способность стирать людей. Мы все тут с прибабахом. Давай дружить дальше». И Бен, если он её слышит, наверное, будет закатывать глаза. Но втайне радоваться, что у Клауса появился кто-то относительно нормальный.       Артур хихикнул, записывая.       — А Ваня… — Голос Мелани стал серьёзнее. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Ваню она будет ненавидеть. Сначала.       — Почему?       — Потому что Ваня — причина апокалипсиса в 2019-м. Арабелла знает это из документов Комиссии. Она видела отчёты, цифры, числа погибших. И когда она встретит Ваню впервые, она не сможет сдержаться. Она скажет ей всё, что думает о ней. Будет кричать, что из-за неё погибли миллиарды, что она чудовище, что её надо было убить ещё тогда.       — А Ваня?       — Ваня будет молчать. Потому что она этого не помнит. Но когда память к ней вернётся, она сама себе этого не простит. Потому что она знает, что Арабелла права.

Пауза.

      — Но потом, — тихо добавила Мелани. — потом Арабелла поймёт. Поймёт, что Ваню тоже использовали. Тоже ломали. Тоже заставляли быть тем, кем она не является. Её сила была проклятием, а не даром. Её боялись, её запирали, её не любили. И однажды она просто не справилась.       — И ненависть уйдёт. — закончил Артур.       — И ненависть уйдёт. — кивнула Мелани. — Останется только боль. И желание защитить. Потому что теперь они обе знают, каково это — когда твоя сила разрушает всё вокруг.       Артур молчал. Долго. Очень долго. Потом он аккуратно закрыл блокнот. Не захлопнул, не швырнул — именно закрыл, почти благоговейно. Положил ладонь на обложку, будто защищая то, что внутри.       — Спасибо. — сказал он просто. — Ты даже не представляешь, как много ты мне дала. Это будет лучшая арка в сезоне. Я обещаю.       Мелани улыбнулась. Внутри неё разливалось странное тепло. Арабелла росла, становилась настоящей, обретала плоть и кровь, друзей и врагов, боль и радость.       — Я… я рада. — сказала она. — Что смогла помочь.       — Помочь? — Артур усмехнулся. — Ты не помогаешь. Ты творишь. Не забывай об этом.       Она хотела ответить, но в этот момент к ним подошла Моника. Она возникла словно из ниоткуда — бесшумно, грациозно, с той особенной хищной плавностью, которая отличает людей её профессии. На ней был идеальный бежевый костюм, волосы уложены безупречно, улыбка сияла, но в глазах читалось что-то… деловое. Целеустремлённое.       — Мелани, дорогая. — сказала она голосом, в котором мёд смешивался с серной кислотой. — Как хорошо, что я тебя нашла. Джонни сказал, что тебя забрал Артур.       Артур напрягся. Даже он, кажется, побаивался Монику.       — Мы как раз… — начал он.       — Я вижу. — перебила Моника мягко, но властно. — Ты проводил блистательное интервью. Уверена, ты в восторге от нашей звёздочки. — Она протянула руку и взяла Мелани под локоть. Её пальцы были прохладными, тонкими, с идеальным маникюром — тёмно-вишнёвый лак, ни одного скола. — Но теперь мне нужно забрать её для небольшой консультации. Дела, знаешь ли.       — Моника, я… — попытался возразить Артур.       — Артур, — Моника повернулась к нему, и её улыбка стала чуть шире, чуть острее. — Твои сцены будут великолепны. Я в этом не сомневаюсь, ведь ты выдающийся профессионал, не смотря на свой молодой возраст. Но сейчас нам нужно обсудить кое-что… медийное. Это займёт недолго. Правда, Мелани?       Она смотрела на неё. В её глазах — сталь, скрытая за бархатом. Никакого выбора. Никаких вариантов. Мелани чувствовала, как внутри всё сжимается.       — Да, конечно. — сказала она. Голос прозвучал ровно, хотя сердце ушло в пятки.       Артур смотрел на неё с лёгкой тревогой, но ничего не сказал. Только кивнул. Моника увела Мелани. Её каблуки цокали по полу — ритмично, уверенно, неумолимо. Мелани оглянулась на Артура. Он стоял с блокнотом в руках, провожая её взглядом. В его глазах было что-то похожее на сочувствие.       А впереди — Моника. И разговор, который точно не будет приятным. Мелани знала это наверняка.       Моника вела Мелани по бесконечным коридорам офиса с уверенностью человека, который знает каждую дверь, каждый поворот, каждую тайну этого здания. Её каблуки цокали ритмично, неумолимо, и Мелани ловила себя на том, что невольно подстраивается под этот ритм. ‎      Они остановились перед матовой стеклянной дверью с табличкой «Моника Рейн, отдел пиара». Моника нажала на ручку и жестом пригласила Мелани войти. ‎      ‎Кабинет оказался неожиданно уютным для человека с репутацией хищницы. Светлый, с большим окном во всю стену, через которое лилось июньское солнце. На подоконнике — несколько живых растений в керамических горшках. На стенах — постеры фильмов и сериалов, над которыми работала Моника. Стол — стеклянный, почти невесомый, с идеальным порядком: ноутбук, стопка бумаг, несколько ручек в стаканчике и… пиала с мармеладными мишками. ‎       ‎— Садись. — Моника указала на кресло напротив стола и сама опустилась в своё — высокое, кожаное, с идеальной поддержкой спины. ‎       ‎Мелани села. Платье мягко легло вокруг неё, жёлтое пятно на фоне светлого интерьера. Она сцепила руки на коленях, пытаясь унять дрожь в пальцах. ‎      ‎Моника смотрела на неё с лёгкой, почти материнской улыбкой. Потом подвинула по столу пиалу с мармеладными мишками. ‎       ‎— Угощайся. ‎ ‎      Мелани моргнула. ‎       ‎— Что? ‎       ‎— Мармеладные мишки. — повторила Моника с улыбкой, и в её голосе мелькнуло что-то почти человеческое. — Я держу их для сложных разговоров. Сахар успокаивает нервы, а жевание снимает стресс. Проверено годами практики. ‎       ‎Мелани неуверенно протянула руку и взяла одного мишку — красного, вишнёвого. Отправила в рот. Вкус был детским, знакомым, почти родным. Жевательная резинка против воли расслабила челюсть. ‎      ‎Моника тоже взяла одного — жёлтого, лимонного — и с видимым удовольствием откусила голову. ‎ ‎      — Знаешь, — сказала она задумчиво. — в этом бизнесе я уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет я смотрю на молодых актёров и актрис, которые попадают в мясорубку. И знаешь, что я поняла? ‎ ‎      Мелани покачала головой, жуя мармелад. ‎       ‎— Вы все думаете, что это временно. Что сейчас вы потерпите немного, поиграете в эти игры, а потом вернётесь к нормальной жизни. — Моника посмотрела на неё поверх стола. — Но нормальной жизни больше не будет. Никогда. Ты теперь часть этого мира. Хочешь ты того или нет. ‎       ‎Мелани сглотнула. ‎       ‎— Моника, я… я не хочу врать. Это… это ваше «искусство», как вы это называете, мне не по душе. Я не умею притворяться. Не умею делать вид, что всё хорошо, когда внутри всё разрывается. ‎       ‎Моника улыбнулась. Не хищно, а как-то… устало. ‎ ‎      — Ты слишком молода. — сказала она. — И слишком честна. Это мило. Это даже трогательно. Но это не поможет тебе выжить. ‎ ‎      Она откинулась в кресле. ‎       ‎— Я научу тебя, Мелани. Не потому, что мне за это платят — хотя и поэтому тоже. А потому что ты мне нравишься. Правда. В тебе есть что-то… настоящее. Это редкость в нашем мире. И я хочу, чтобы ты сохранила это как можно дольше. ‎       ‎Мелани молчала, переваривая. ‎       ‎— Но сейчас, — Моника подалась вперёд, и её голос стал деловым. — сейчас нам нужно работать. Ты подписала контракт. Ты согласилась на условия. Значит, мы играем по правилам. ‎ ‎      Она взяла из пиалы ещё одного мишку — зелёного. ‎       ‎— Изображать любовь. — Она произнесла это так, будто речь шла о погоде. — Это не сложно. Улыбаться, когда рядом камера. Держаться за руки на публике. Смотреть друг на друга с нежностью, когда вокруг папарацци. И главное — соцсети. ‎       ‎Мелани почувствовала, как внутри всё сжимается. ‎ ‎      — Тебе нужно будет публиковать фото. — продолжила Моника. — Милые, домашние, с подписями. Например: «Работа с любимым парнем не кажется такой скучной». Или: «Он даже кофе мне приносит. Как я без него раньше жила?». Что-то в этом духе. И побольше совместных фото с Эйданом на съёмочной площадке в перерывах. ‎       ‎— Но это же… — начала Мелани. ‎       ‎— Это пиар. — перебила Моника. — Это твоя работа. И поверь, через месяц ты будешь делать это автоматически. А через полгода перестанешь замечать камеры. Это как мышца — тренируется. ‎       ‎Она встала, давая понять, что разговор окончен. ‎       ‎— А теперь пойдём. Тебя ждут. ‎       ‎Мелани встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. ‎       ‎— Кто? — спросила она. ‎       ‎Моника уже открывала дверь. ‎ ‎      — Твои новые коллеги. — бросила она через плечо. — Главные актёры сериала. Гримёры. Костюмеры. Парикмахеры. Артур вчера разослал им описание Арабеллы, и теперь им нужно преобразить тебя. Сделать из Мелани — ту самую девушку с карандашом в галстуке. ‎ ‎      Мелани шла за ней по коридору, и каждый шаг отдавался в висках пульсом. ‎ ‎      — Там… там все? — спросила она. ‎       ‎— Все, кто сегодня в офисе. — кивнула Моника. — Том, Дэвид, Эмми, Роберт, твой Эйдан, Джастин, Эллен, Риту, тоже новенькая среди них, кстати. Ну и команда костюмеров и гримёров, конечно. ‎       ‎— Эллен Пейдж? — переспросила Мелани, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ваня? ‎       ‎— Она самая. — усмехнулась Моника. — Не волнуйся, они не кусаются. В основном. ‎ ‎      Они остановились перед высокой деревянной дверью без таблички. Моника положила ладонь на ручку и обернулась к Мелани. ‎       ‎— Готова? ‎       ‎— Нет. — честно сказала Мелани, качая головой. ‎       ‎— Отлично. — улыбнулась Моника. — Честность — это хорошо. Но сейчас надень маску. Хотя бы на пару часов. ‎       ‎Она толкнула дверь. Комната за ней оказалась большой, светлой, с высокими потолками и огромными зеркалами вдоль одной стены — как в театральной гримёрке. Везде стояли вешалки с костюмами, столики с кисточками и баночками, несколько кресел, диван. ‎      ‎И люди. Мелани показалось, что их сотни. На самом деле было всего человек одиннадцать, но для неё, выросшей на этом сериале, каждый из них был целой вселенной. ‎      Том Хоппер — Лютер — сидел в кресле у зеркала, листая какой-то журнал. В обычной футболке без накладки на тело он больше не выглядел огромным, как гора. ‎      ‎Дэвид Кастанеда — Диего — стоял у окна, задумчиво глядя на улицу и покручивая в пальцах авторучку. ‎      Эмми Рэвер-Лэмпман — Эллисон — разговаривала с одной из костюмерш, и её смех — тот самый, который Мелани слышала позавчера на площадке — разносился по комнате колокольчиками. ‎      ‎Роберт Шиэн — Клаус. Её Клаус. ‎Он сидел на диване, забросив ногу на ногу, и что-то рассказывал Джастину, жестикулируя так активно, что едва не сбил стоявшую рядом чашку. На нём была яркая рубашка, растрёпанные волосы, вечная полуулыбка на губах. Он выглядел точно так же, как позавчера в переулке — живой, настоящий, тёплый. ‎      ‎Джастин Мин — Бен — слушал его с лёгкой, понимающей улыбкой, которая делала его лицо почти прозрачным, будто он и правда был призраком. ‎      Эллен Пейдж — Ваня — стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. В её взгляде читалась та особенная, глубокая задумчивость, которую Мелани так любила в её персонаже. ‎      ‎Риту Арья — Лайла, тоже новенькая— сидела в кресле, листая ленту в телефоне, и на её губах играла улыбка.       ‎И несколько костюмеров и гримёров, а если точнее три человека, вооружённых сантиметрами, кистями и образцами тканей. ‎      ‎И он. Эйдан. ‎Он стоял у дальней стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел прямо на неё. В его глазах — то самое тёплое, усталое, знакомое выражение. На губах — лёгкая улыбка, только для неё. ‎Мелани замерла на пороге. ‎ ‎      — Внимание всем! — Моника хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Знакомьтесь, это Мелани. Наша новая актриса. И, — она сделала паузу, обводя взглядом комнату. — девушка Эйдана. Так что любите её и обожайте. Это не обсуждается. ‎       ‎Она подчеркнула последние слова так, что стало ясно: возражения не принимаются. ‎В комнате повисла мертвая тишина. Все взгляды обратились на Мелани. ‎‎Одиннадцать пар глаз — любопытных, изучающих, оценивающих. Семь людей, которых она видела только на экране, а теперь стояла перед ними в своём жёлтом платье, с незабудками в волосах и с бешено колотящимся сердцем. ‎ ‎      — Приятно познакомиться. — выдавила она. Голос прозвучал тихо, почти жалко. ‎       ‎Моника удовлетворённо кивнула и направилась к выходу. У двери она обернулась и бросила: ‎       ‎— Мелани, ты в хороших руках. Расслабься и получай удовольствие. — И вышла. ‎       ‎Дверь закрылась. ‎Тишина стала ещё гуще. ‎А потом Эмми улыбнулась — той самой тёплой, солнечной улыбкой — и сказала: ‎       ‎— Не стой в дверях, заходи. Мы не кусаемся. Честно. ‎       ‎— Ну, не все. — поправил Дэвид, подмигивая. — Я, например, могу цапнуть, если настроение будет. ‎       ‎Риту толкнула его локтем. ‎       ‎— Не пугай девочку. ‎       ‎— Я не пугаю, я предупреждаю! ‎       ‎Кто-то фыркнул, кто-то засмеялся. Напряжение чуть отпустило. Мелани сделала шаг в комнату. ‎И её взгляд снова встретился с его взглядом. ‎Эйдан не двигался. Просто стоял у стены и смотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. ‎

‎«Ты справишься».— говорил этот взгляд.

‎

«Я здесь».

‎ ‎      Мелани почувствовала, как уголки её губ сами собой приподнимаются в ответной улыбке. ‎Она была в комнате, полной звёзд. ‎Но единственная звезда, которую она видела, смотрела прямо на неё. ‎      Мелани чувствовала себя так, будто стоит на краю огромной сцены, залитой светом софитов, а в первом ряду — тысяча зрителей, и все смотрят только на неё.       ‎Множество пар глаз. Множество людей, которых она боготворила с экрана. Шесть звёзд, которые теперь смотрели на неё — новую, чужую, случайную. ‎      ‎Эмми улыбалась — тепло, ободряюще. Роберт подмигивал, явно пытаясь разрядить обстановку. Джастин смотрел с добрым любопытством. Том отложил журнал. Дэвид перестал крутить ручку. Эллен чуть заметно приподняла бровь — в её взгляде читалась глубокая, спокойная задумчивость. Риту улыбнулась искренне и помахала рукой. ‎И Эйдан. Он стоял у стены и смотрел на неё. Только на неё. ‎      ‎Мелани сделала ещё один шаг в комнату. ‎И вдруг поняла, что не может дышать. ‎Воздух стал густым, как патока. Он не проходил в лёгкие, застревал где-то в горле, душил. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все звуки. Перед глазами поплыло — лица звёзд слились в одно размытое пятно, голоса стали далёкими, будто из-под воды. ‎      ‎Она слышала, как кто-то что-то говорит — кажется, Риту представляла её кому-то из костюмеров. Но слова не складывались в предложения. Звуки плыли мимо, не задевая сознания. ‎Мелани замерла на месте. Руки похолодели. Пальцы вцепились в подол жёлтого платья, сжимая ткань так сильно, что костяшки побелели. Дыхание стало поверхностным, частым, сбивчивым — вдох-выдох, вдох-выдох, но воздуха всё равно не хватало. ‎      ‎«Не паникуй. — приказала она себе. — Не смей паниковать. Это просто люди. Обычные люди. Ты справишься. Ты должна справиться». ‎      Но тело не слушалось. Паника накатывала волнами — тёплая, липкая, неумолимая. Ещё немного — и она упадёт. Прямо здесь, перед ними всеми. И это будет самый позорный момент в её жизни. ‎       ‎— Мелани? ‎       ‎Голос прозвучал откуда-то издалека. Она не поняла, кто это сказал. ‎А потом она почувствовала его. ‎Тёплое, знакомое присутствие рядом. Он подошёл так тихо, что она не заметила движения — просто вдруг оказался рядом, заслоняя её от всех этих взглядов, от всего этого давления, от всего мира. ‎И прежде чем она успела что-то сказать, прежде чем смогла пошевелиться, он сделал то, чего она никак не ожидала. ‎      ‎Эйдан наклонил голову и осторожно, почти невесомо, положил подбородок ей на плечо. ‎Щекой она чувствовала его волосы — мягкие, чуть растрёпанные, пахнущие шампунем и чем-то неуловимо цветочным. Его дыхание коснулось её шеи — тёплое, ровное, спокойное. ‎       ‎— Всё хорошо. — прошептал он. Голос — тихий, низкий, только для неё. — Я с тобой. Не волнуйся. ‎       ‎Мелани замерла. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось снова — уже ровнее, спокойнее. Дыхание выровнялось само собой, без усилий. Напряжение, сковывавшее плечи, начало отпускать. ‎      Он был здесь. ‎Он был рядом. ‎Она не одна. ‎       ‎— Ты справишься. — продолжал шептать он, и каждое слово падало в неё, как капли тёплого дождя. — Ты уже справляешься. Просто дыши. Просто будь здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. ‎       ‎Мелани закрыла глаза на секунду. ‎

‎Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

‎       Воздух снова стал воздухом — лёгким, живительным, доступным. Мир перестал вращаться с бешеной скоростью. Паника отступила, оставляя после себя только лёгкую дрожь в кончиках пальцев. ‎      Она открыла глаза. ‎В комнате всё было по-прежнему. Те же люди. Те же взгляды. Но теперь они не давили. Теперь она могла на них смотреть. ‎      Эмми улыбалась — но теперь Мелани видела, что улыбка эта не оценивающая, а ободряющая. Роберт смотрел с любопытством, но без осуждения. Джастин кивнул ей — чуть заметно, подбадривающе. ‎Они не враги. Они просто люди. ‎Такие же, как она. ‎       ‎— Спасибо, Эйдан. — прошептала Мелани, едва шевеля губами. ‎       ‎Эйдан чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его лицо было совсем близко. В его взгляде — ни капли жалости, ни капли снисходительности. Только тепло. Только поддержка. ‎       ‎— Всегда. — ответил он так же тихо. — Я всегда буду рядом. Помни об этом. ‎       ‎Он улыбнулся — той самой улыбкой, только для неё. ‎И Мелани улыбнулась в ответ. ‎ ‎      — Ну что, — раздался голос Дэвида откуда-то сбоку. — вы там долго будете шептаться? У нас тут, между прочим, преображение намечается! А ну-ка, давайте сюда нашу новую звезду! ‎       ‎Напряжение окончательно растворилось в общем смехе. Эйдан отступил на шаг, освобождая ей пространство, но его взгляд всё ещё был с ней. ‎Мелани сделала глубокий вдох, расправила плечи и шагнула в центр комнаты. ‎Она была готова.