«Кофе, камера, любовь!»

      Гримёрка встретила Мелани мягким светом и густым, чуть сладковатым запахом косметики, в котором тонули более тонкие ноты — лака для волос, свежего кофе и чего-то неуловимо театрального, что бывает только за кулисами. Огромные зеркала в золочёных рамах отражали суету: костюмер раскладывал на вешалках ткани, переливающиеся разными оттенками, гримёр расставляла кисти и баночки, актёры сидели кто где — в креслах, на диване, на подлокотниках, — и всё это двигалось, говорило, смеялось, создавая тот особенный хаос, который почему-то назывался рабочим процессом.       Мелани стояла посреди этой красоты и чувствовала себя мухой, попавшей в банку с вареньем. Сладко. Липко. И очень, очень страшно. Эйдан уже отошёл — дал ей пространство, но она чувствовала его взгляд. Он всё ещё был с ней, даже на расстоянии. Роберт что-то рассказывал Дэвиду, жестикулируя так активно, что едва не сбил чашку с кофе, стоявшую на краю столика. Эмми смеялась над чем-то в телефоне, запрокинув голову. Том листал журнал, но краем глаза наблюдал за происходящим — Мелани заметила это по тому, как он чуть поворачивал голову, когда кто-то проходил рядом с ним.       — Садись, милая.       Голос прозвучал рядом. Мелани обернулась и увидела женщину лет сорока — с мягкими, умелыми руками и внимательными глазами, которые уже оценивающе скользили по её лицу. Гримёрша. Одна из тех, кто делает из обычных людей красивых звёзд.       — Будем делать из тебя красавицу. — добавила она и указала на кресло перед огромным, в полстены, зеркалом.       Мелани послушно села. Кресло оказалось мягким, с высокой спинкой, в нём хотелось не сидеть, а утонуть. Она подняла глаза на своё отражение и чуть не поморщилась: бледная, глаза испуганные, губы сжаты в тонкую линию. Совсем не похожа на актрису. Совсем не похожа на Арабеллу.       — Я… я немного волнуюсь, если честно. — призналась она. Голос прозвучал тихо, почти жалко, и Мелани тут же пожалела, что сказала это вслух.       — Ничего страшного. — раздалось слева.       Мелани повернула голову и встретилась взглядом с Джастином. Он сидел в соседнем кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на неё с той особенной, тёплой улыбкой, которая делала его похожим не на призрака Бена, а на очень доброго, очень живого человека. В ней не было ни капли снисходительности — только поддержка.       — Все волнуются в первый раз. — продолжил он. — Я сам чуть не упал в обморок, когда впервые вошёл в гримёрку. Ты знаешь, какой бардак тут бывает?       — Не упал, но был близок. — вставил Роберт из-за спины, не отрываясь от разговора с Дэвидом. — Я помню. Ты был зелёный.       — Я не был зелёным. — возразил Джастин.       — Был. Как лягушка.       — Роберт, заткнись.       Все засмеялись. Смех был лёгким, беззлобным, и Мелани почувствовала, как напряжение чуть отпускает плечи. Гримёрша уже взялась за дело. Её пальцы — прохладные и уверенные — наносили на лицо Мелани что-то лёгкое, почти невесомое. Консилер ложился ровным слоем, пряча следы усталости, выравнивая тон. И заодно — замазывая её веснушки.       — У тебя хорошая кожа. — заметила гримёрша. — Редкость для нашего случая. Тут все с высыпаниями от стресса и недосыпа ходят.       — Спасибо. — прошептала Мелани.       Она смотрела в зеркало и вдруг увидела, как исчезают её веснушки. Те самые, которые она ненавидела в детстве, но полюбила , когда подросла, которые прятала под тоналкой, но потом стала носить их как золотую медаль, которые..... её бабушка называла «поцелуями ангела».       — Ой! — вырвалось у неё. — Не нужно замазывать мои веснушки.       Гримёрша замерла с кистью в руке.       — Не надо?       — Да. У Арабеллы, моего персонажа, тоже должны быть веснушки. — Мелани заговорила быстрее, вдохновляясь собственной идеей. — Она же итальянка, у неё должна быть такая… ну, солнечная кожа. С веснушками. Чтобы когда она улыбалась, они будто светились. Это будет её фишка. Понимаете?       Гримёрша смотрела на неё. Потом перевела взгляд на её отражение в зеркале. Потом снова на Мелани.       — Артур не предупредил меня об этом. — сказала она с лёгким укором, но в голосе слышалось не раздражение, а профессиональный интерес. — Ладно. Хорошо, что сказала. Я тогда нарисую тебе веснушки. Не настоящие, конечно, но в кадре они будут смотреться гармонично. Натурально. Никто не догадается.       Она уже потянулась за другой кистью, за другим тональником — более светлым, более тёплым.       — Спасибо. — снова прошептала Мелани.       — Не за что. — отозвалась гримёрша. — Это твой персонаж. Тебе решать, как она выглядит.       — Мне они тоже нравятся.       Голос прозвучал откуда-то сбоку, и Мелани слегка повернула голову. Эйдан стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел прямо на неё. В его глазах было то самое тепло, которое она уже знала, которое уже успело стать для неё постоянным якорем.       — Веснушки. — уточнил он. — Твои. Они… красивые.       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. И от этого стало ещё теплее.       — Моя....бабушка говорила, что веснушки — это поцелуи ангелов. — сказала она тихо, глядя на него в зеркало.       Эйдан улыбнулся. И тогда Мелани увидела это — ямочки на его щеках. Маленькие, едва заметные, но такие… такие настоящие. Такие тёплые.       — Значит, ангелы тебя очень любят. — сказал он просто. — Я их понимаю.       У Мелани перехватило дыхание. Она хотела ответить, но слова застряли где-то в горле.       — Эйдан, отстань от девочки, дай ей загримироваться. — раздался голос Дэвида. — Успеете ещё пошептаться.       Все засмеялись, и напряжение растворилось в общем смехе. Эйдан чуть заметно подмигнул Мелани и отошёл, давая гримёрше пространство для работы.       Мелани сидела в кресле, стараясь не дёргаться, пока гримёрша колдовала над её лицом. Глаза закрывать было нельзя — нужно смотреть прямо перед собой, в зеркало, где отражалась вся комната. Все эти люди, все эти лица, все эти звёзды, которые теперь стали её коллегами.       Эллен Пейдж подошла первой. Она опустилась на подлокотник соседнего кресла — вблизи она казалась даже меньше, чем на экране, но в её взгляде была та самая глубина, от которой у Мелани перехватывало дыхание. Глубина Вани. Глубина человека, который знает о боли всё.       — Слушай, — сказала Эллен негромко, но так, чтобы слышали все. — Пока тебя гримируют и ты не можешь много говорить, мы расскажем тебе о себе. Чтобы ты знала, с кем имеешь дело. Хорошо? И обращайся к нам на «ты», так будет проще и легче.       Мелани кивнула, насколько это было возможно с кистью у лица. Улыбнулась.       — Отличная идея. — подхватила Эмми, подходя ближе и плюхаясь на диван напротив. Она слегка поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее. — Я первая? Нет, пусть Том первый. Он самый старый.       — Я не самый старый, я самый старший! — возмутился Том Хоппер, откладывая журнал. — И самый высокий. Это разные вещи.       — Это дискриминация по возрасту и росту. — заметила Риту с ухмылкой из угла. — Я свидетель.       Том встал — и правда, он оказался высоким. Даже без накладок, без костюма Лютера, просто в обычной футболке и джинсах, он возвышался над всеми, как гора. Но при этом в его движениях не было ни капли той неуклюжести, которую играл его персонаж. Том двигался легко, свободно, по-спортивному.       Он подошёл к Мелани и протянул руку. Мелани не могла пожать её — руки были заняты, она сидела — но Том, кажется, и не ждал рукопожатия. Он просто хотел, чтобы она его запомнила.       — Я Том. — сказал он просто. — Том Хоппер. Играю Лютера.       — Я знаю. — выдохнула Мелани. — Я… я всех вас знаю.       И вдруг, не сдержавшись, добавила:       — Знаешь, без накладок на тело ты не кажешься таким огромным, как Лютер. Ты просто… высокий. А Лютер — гигантский.       Том замер на секунду, а потом расхохотался — громко, открыто, от души.       — Это, наверное, лучший комплимент в моей жизни. — сказал он, отсмеявшись. — Спасибо. Я запомню.       — Следующий! — скомандовала Эмми, хлопнув в ладоши.       Дэвид Кастанеда подошёл с лёгкой, чуть ленивой грацией, которая так шла его персонажу Диего. На нём были простая футболка и джинсы, но в каждом движении чувствовалась та самая кошачья пластика, которая делала его героя таким опасным. Он чуть склонил голову, глядя на Мелани с хитринкой.       — Дэвид Кастанеда. — представился он. — Для друзей — просто Дэвид. Для врагов — Дэвид, которого лучше не злить.       Мелани улыбнулась.       — Знаешь, моего отца тоже зовут Дэвид.       — Оооо! — Дэвид поднял бровь, и его улыбка стала шире. — Это прекрасно. Надеюсь только, что ты нас не перепутаешь.       — Не перепутаю. — заверила его Мелани.       — А то вдруг назовёшь меня папочкой при всех. — Дэвид ухмыльнулся. — Я, конечно, польщён, но не готов к такой ответственности.       Комната взорвалась смехом. Даже костюмер, который возился с вешалками в углу, фыркнул. Мелани покраснела, но смеялась вместе со всеми.       — Обещаю не называть тебя папочкой. — выдавила она сквозь смех.       — Договорились. — кивнул Дэвид и отошёл, довольный произведённым эффектом.       Эмми появилась перед ней как солнечный зайчик — лёгкая, улыбчивая, с огромными глазами, в которых светилось всё тепло мира. Она не пыталась казаться кем-то другим — она просто была собой, и этого было достаточно.       — Я Эмми. — сказала она просто. — Играю Эллисон. И я очень рада познакомиться.       — Я тоже. — искренне ответила Мелани.       Эмми кивнула и отошла, уступая место следующему. И тут появился Роберт. Он подошёл вразвалочку, как всегда — лениво, но с хитринкой. На губах играла та самая улыбка, от которой у Мелани замирало сердце. Клаус. Её Клаус. Живой, настоящий, в двух метрах от неё.       — А меня зовут… — начал он.       — Роберт Шиэн. — выпалила Мелани. — Я всё о тебе знаю.       Слова вылетели сами, быстрее, чем мозг успел подумать «надо было молчать». Она не могла сдержаться — слишком долго он был для неё кем-то недосягаемым, слишком долго она смотрела на него с экрана. Роберт замер. Поднял бровь. Его улыбка стала шире — той самой улыбкой, которая могла означать всё что угодно.       — Ого. — протянул он медленно. — Да неужели? Ты что, мой сталкер?       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. Всё лицо горело. Она открыла рот, чтобы извиниться, объяснить, провалиться сквозь землю, но слова не шли.       — Я… я не… я просто…       Роберт смотрел на неё секунду, другую. А потом вдруг его лицо смягчилось.       — Я шучу. — сказал он. — Расслабься. Это комплимент, правда.       Мелани выдохнула. Воздух вышел с всхлипом, и она сама не поняла, смеётся она или вот-вот расплачется.       — Просто… Клаус — мой самый любимый персонаж. — призналась она. — Я… я столько раз его пересматривала. Он… он особенный.       Роберт смотрел на неё. В его глазах появилось что-то тёплое, почти уязвимое — то, что он обычно прятал за своими шутками и дурачеством.       — Мне очень лестно это слышать. — сказал он тихо. — Правда.       Он отошёл, и Мелани поняла, что только что призналась в любви своему кумиру. И он не засмеялся. Не отвернулся. А сказал «спасибо». У неё кружилась голова.       Джастин снова подошёл — на этот раз не просто так, а чтобы официально представиться, как все. Он встал так, чтобы видеть её в зеркале, и улыбнулся той самой тёплой улыбкой, которая уже успела стать для Мелани родной.       — Я Джастин Мин. — сказал он с улыбкой. — Бен. Невидимый, но я тут настоящая.       Он сделал паузу, обвёл взглядом комнату и добавил с усмешкой:       — Раз уж все промолчали, я скажу: я очень рад, что у нас появилась такая замечательная коллега.       — Я забыла это сказать! — воскликнула Эмми в лёгкой панике. — Я тоже хотела!       — И я! — подхватил Дэвид.       — Я просто постеснялся. — добавил Том.       Все снова засмеялись. Мелани чувствовала, как тепло разливается в груди, как тает последний лёд. Эллен подошла и просто кивнула:       — Эллен Пейдж. Рада познакомиться.       Коротко. Но в этом коротком «рада» слышалось столько искренности, что Мелани поверила.       Риту появилась из-за спины Эллен — хрупкая, с той особенной, опасной грацией, которая должна была сделать её Лайлу такой запоминающейся. Вблизи она казалась даже изящнее, но в её взгляде чувствовалась сталь и доброжелательность одновременно.       — А я Риту Арья. — сказала она. — И я тут тоже новенькая. Так что ты не одна такая. Мы с тобой в одной лодке. Обращайся, если что.       Мелани улыбнулась ей благодарно.       — Спасибо. — сказала она.       И поняла, что говорит это не в первый раз за сегодня. И не в последний.       Все представились. Сказали несколько слов. Кроме одного. Мелани повернулась к Эйдану. Он стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с той самой улыбкой — только для неё. В этой улыбке было всё: тепло, поддержка и какая-то тихая, спокойная радость, от которой у Мелани, почему то, внутри всё переворачивалось.       — А ты почему молчишь? — спросила она.       Эйдан открыл рот, чтобы ответить, но Дэвид его опередил.       — А мы его затыкаем и не разрешаем говорить! — объявил он с довольным видом человека, который только что нашёл отличную тему для шутки.       Все засмеялись. Эйдан закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — только привычная усталость от дружеских подколов.       — Да, Эйдан? — продолжил Дэвид, явно наслаждаясь своей ролью. — Мы же договорились, что новенькая — наша. Она ведь твоя девушка, так что дай другим пообщаться.       Эйдан перевёл на Дэвида долгий, многообещающий взгляд. В этом взгляде читалось всё: и знание того, что Дэвид просто шутит, и лёгкое предупреждение, и какая-то особая, мужская договорённость, которая не требовала слов.       — Закрой рот, Дэвид. — сказал он спокойно.       Но в этом спокойствии чувствовалась такая уверенность, что становилось ясно: это не шутка. Это предупреждение. Дэвид прижал руки к груди в притворном ужасе.       — Вы только посмотрите на него! — воскликнул он, обводя взглядом комнату в поисках сочувствия. — Он меня затыкает шестнадцатилетка! При всех! Какое унижение!       — Дэвид, ты актёр. — заметил Том из своего кресла. — Ты должен уметь изображать унижение, а не страдать от него по-настоящему.       — Я страдаю по-настоящему! — простонал Дэвид, но уже смеясь. — Мои страдания — самые настоящие в этом мире!       Вся комната хохотала. Мелани смеялась до слёз, забыв, что у неё на лице свежий грим. Она чувствовала, как смех вытесняет последние остатки напряжения, как тает ледяной комок где-то под рёбрами.       — Осторожно. — проворчала гримёрша, но в её голосе слышалась улыбка. — Размажешь всё. Мне потом заново рисовать.       — Простите, пожалуйста. — выдохнула Мелани, пытаясь успокоиться, но стоило ей взглянуть на Дэвида, который всё ещё изображал страдальца, которому вонзили копьё в сердце, как смех накатывал с новой силой.       Эйдан поймал её взгляд в зеркале и чуть заметно подмигнул. И от этого подмигивания на душе стало ещё теплее.       Грим был готов. Но нужно было подождать несколько минут, чтобы он окончательно высох. Гримёрша велела сидеть смирно и не дёргаться, и Мелани замерла в кресле, боясь пошевелить даже пальцем. Но внутри неё всё пело.       Она только что говорила с ними. Смеялась с ними. Её приняли. Не как «девушку Эйдана» и не как «ту самую из скандальных фотографий», а как свою. Как человека, с которым можно шутить, которого можно подкалывать и который может подкалывать в ответ.       — Расскажи о себе немного. — предложила Эмми, устраиваясь поудобнее на диване. — Мы уже знаем, как тебя зовут и что ты встречаешься с ним. — она кивнула в сторону Эйдана. — Но какая ты на самом деле?       Мелани задумалась.       — Я… ну, я живу с семьёй. — начала она медленно. — У меня есть собака, Чуви. Он сумасшедший. Обожает играть, есть виноград и спать на моём телефоне.       — На телефоне? — переспросил Джастин.       — Буквально. Кладёт голову и спит. Экран потом весь в слюнях.       — Мило, хоть и негигиенично. — улыбнулась Эллен.       — Ещё я рисую. — продолжила Мелани. — Всю жизнь рисую. Персонажей, истории, иногда просто что-то красивое. У меня даже блокнот всегда с собой.       Она замолчала, собираясь с мыслями.       — И… — голос дрогнул. — Я до сих пор не верю, что это происходит со мной.       Она обвела взглядом комнату. Все эти лица. Все эти люди, которых она видела только на экране, которые были для ней звёздами из другого мира, теперь сидели рядом, смотрели на неё, слушали её.       — Мне кажется, что я сплю. — призналась она. — Что сейчас я проснусь, и ничего этого не было. Ни съёмок, ни вас, ни…       Она замолчала, не договорив.

Ни Эйдана.

      — Хочешь, я ущипну тебя? — предложил Дэвид с самым серьёзным лицом, на которое только был способен в этот момент. — Чтобы ты точно убедилась, что это не сон?       — Дэвид! — Эмми закатила глаза.       — Что? — искренне возмутился Дэвид. — Я предлагаю помощь! Научную! Проверенный метод! Моя бабушка всегда так делала.       — Ты просто хочешь к ней прикоснуться. — фыркнула Риту из своего угла.       — Я хочу помочь коллеге! — Дэвид прижал руку к сердцу. — Между прочим, это называется эмпатия. Я эмпатичный человек.       — Это называется «Дэвид к себе хочет внимания». — поправил Том невозмутимо.       Все снова засмеялись. Мелани смеялась громче всех.       — Спасибо, Дэвид. — сказала она, отсмеявшись. — Я, пожалуй, поверю и без щипков.       — Как хочешь. — вздохнул он с притворным разочарованием. — Но предложение в силе. Если передумаешь — обращайся.       Риту подошла ближе и внимательно разглядела Мелани. В её взгляде не было оценивающей холодности — только искреннее любопытство.       — У тебя очень красивое платье. — сказала она. — Жёлтое. Смелое. Тут все носят чёрное или серое, а ты как маленькое солнышко.       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки даже под слоями гримма.       — Спасибо. Знаете, когда я зашла в офис и увидела столько чёрных костюмов на людях, я почувствовала себя белой вороной среди них.       — Ты хотела сказать, — перебил Том с хитрой улыбкой. — жёлтой вороной.       Пауза. А потом комната взорвалась хохотом.       — Жёлтая ворона! — завопил Дэвид, хватаясь за живот. — Это теперь твой официальный титул! Я буду звать тебя только так! Эй, жёлтая ворона!       — Я запомню. — погрозила ему Мелани, но смеялась вместе со всеми.       — Знаете, — продолжила она, когда смех наконец затих. — знаете, чему я рада больше всего?       Все переглянулись, наперебой выкрикивая предположения:       — Что познакомилась с нами? — предположила Эмми.       — Что будешь сниматься в сериале? — добавила Риту.       — Что Эйдан наконец-то нашёл себе девушку? — вставил Дэвид и тут же получил подушкой от Эйдана.       — Нет. — Мелани покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Я рада, что не споткнулась о свою же ногу и не упала при вас.       Она сделала паузу и добавила с самым серьёзным видом:       — Потому что я ооооочень люблю падать на ровном месте. Это моя суперсила.       Новый взрыв смеха.       — Обожаю её. — объявила Эмми. — Она наша. Официально. Принята единогласно.       — Давно пора было кого-то нормального в нашу компанию, а то меня окружают одни сумасшедшие. — кивнул Роберт с широкой усмешкой на лице.       — Нормального? — переспросил Дэвид. — Ты слышал? Она говорит, что падает на ровном месте. Она такая же ненормальная, как мы.       — Значит, вписалась идеально. — заключил Том.       Мелани чувствовала, как сердце переполняется теплом. Она своя. Она здесь. Она нужна.       — Всё. — объявила гримёрша, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Высохло. Можно переодеваться.       Она жестом подозвала костюмера — молодого парня с внимательными глазами и вечно взлохмаченными волосами, которые, кажется, не брала никакая расчёска. Он подошёл, держа в руках вешалку, на которой висел костюм.       Костюм Арабеллы. Мелани смотрела на него и не могла пошевелиться. Рубашка нежных, мятных тонов — того самого цвета, который она представляла, когда придумывала Арабеллу в кабинете директора. С мелким цветочным принтом, который делал её одновременно простой и невероятно изящной. Галстук — тонкий, длинный, с едва заметным утолщением внутри. Там, где должен был быть карандаш. Её карандаш. Оружие Арабеллы.       Юбка до колена из плотной, но мягкой ткани, которая не стеснит движений — Арабелле придётся много бегать, драться, падать и вставать. И кроссовки — лёгкие, удобные, идеальные для всего этого.       И отдельно, на специальной подставке, лежал скетчбук. Гибкий, оранжевый, на тонком ремешке, который должен был крепиться на предплечье. Он выглядел футуристично, странно и невероятно круто. Мелани даже представить не могла, что костюмеры смогут воплотить её идею так точно.       — Переоденься вон там. — костюмер указал на дверь в углу комнаты. — Не торопись. Мы подождём.       Мелани взяла костюм. Руки чуть дрожали.       — Я сейчас. — сказала она. — Я быстро.       — Не быстро, а аккуратно. — поправила Эмми. — Костюм дорогой. И если порвёшь, костюмеры тебя съедят заживо.       — Мы не едим людей. — возразил костюмер, но в его голосе послышалось сомнение. — По крайней мере сырых.       — И не упади. — добавил Дэвид. — Помни про свою суперсилу.       — Обещаю не падать. — улыбнулась Мелани. — По крайней мере, пока не переоденусь.       Она зашла в комнату и закрыла за собой дверь. Щелчок замка отрезал её от голосов, от смеха, от всего этого тёплого, шумного, невероятного мира. Она прислонилась спиной к стене и выдохнула.       Воздух вышел с лёгким свистом — она даже не заметила, как задерживала дыхание последние полчаса. Весь этот час был как сон. Самый лучший, самый тёплый, самый невероятный сон в её жизни. Она посмотрела на костюм в своих руках. На мятную рубашку, на галстук с карандашом, на юбку, на кроссовки.       — Арабелла. — прошептала она. — Мы справимся.       И начала переодеваться.

***

      Дверь комнаты открылась, и Мелани вышла. На одну бесконечно долгую секунду ей показалось, что она покинула не просто маленькую гримёрную, а покинула саму себя. Ту Мелани, которая вошла сюда полтора часа назад — испуганную, неуверенную, сжимающую в руках подол жёлтого платья. Та Мелани осталась за дверью.       А вышла — Арабелла. Она чувствовала это каждой клеткой кожи, каждым нервным окончанием. Будто надела не просто костюм, а чужую кожу. Чужую жизнь. Чужую судьбу. И эта чужая судьба вдруг стала своей, родной, единственно возможной.       Рубашка нежного мятного оттенка мягко облегала плечи — ткань была лёгкой, почти невесомой, но в то же время дарила ощущение защиты. Галстук с карандашом внутри лежал ровно, чуть покачиваясь при каждом шаге — тонкий, длинный, с едва заметным утолщением там, где покоилось оружие Арабеллы. Юбка приятно шелестела, касаясь колен, не стесняя движений, будто созданная для того (хотя так и есть), чтобы в ней бежать, падать, вставать и снова бежать. Кроссовки сидели идеально — лёгкие, удобные, будто она носила их всю жизнь.       А на левом предплечье, пристёгнутый тонким ремешком, покоился скетчбук. Гибкий, оранжевый, похожий на вторую кожу. Мелани провела по нему пальцем и почувствовала шершавую бумагу — настоящую, живую, готовую принять любой рисунок.       Она подняла глаза. И увидела их лица. В комнате стало тихо. Даже Роберт, который секунду назад что-то оживлённо рассказывал Дэвиду, замер с открытым ртом. Даже Дэвид, вечно готовый пошутить, молчал. Даже костюмер, который возился с вешалками в углу, обернулся.       — Ого. — выдохнула Эмми.       Это было не просто «ого». Это было «огого» с придыханием, с восхищением, с тем особенным чувством, когда видишь нечто прекрасное и не можешь подобрать слов.       — Это… это потрясающе. — добавила Эллен, и в её глазах засветилось то самое тепло, которое Мелани уже успела полюбить.       Риту подошла ближе, разглядывая скетчбук с профессиональным интересом. Она обошла Мелани кругом, цокая языком.       — Ты как с картинки комикса сошла. — сказала она наконец. — Серьёзно. Если бы я увидела тебя на улице, я бы подумала, что ты сбежала со страниц графического романа.       Джастин просто смотрел. Его улыбка была тёплой, почти по-братски.       — Тебе очень идёт. — сказал он просто. — Правда. Ты будто всю жизнь её играла.       — Спасибо. — прошептала Мелани.       Голос прозвучал тихо, почти неслышно, но в этой тишине её услышали все. Она повернулась к зеркалу — и замерла. Из отражения на неё смотрела Арабелла. Та самая, которую она придумала в кабинете под давлением, под прицелом чужих глаз, когда слова лились сами, без контроля. Та, которую она растила в разговорах с Артуром, в разговоре с Эйданом, в тихих вечерних размышлениях. Та, которая теперь стояла здесь, в этой комнате, и смотрела на неё своими — или всё-таки её? — глазами.       — Это безумие. — сказала Мелани тихо. — Я… я не узнаю себя.       Том поднялся с кресла и подошёл ближе. Вблизи он казался ещё выше, но в его движениях не было ни капли угрозы — только спокойная, уверенная доброта.       — Это хороший знак. — заметил он. — Значит, ты уже вошла в роль. Не играешь — живёшь.       — Осталось только локоны слегка подвить. — раздался голос парикмахера.       Женщина с быстрыми руками и вечно торчащими из кармана расчёсками уже стояла рядом, оценивающе разглядывая волосы Мелани. В её взгляде читался профессиональный азарт — она явно предвкушала финальный штрих.       — Садись-ка обратно, это на пять минут.       Мелани послушно села. Парикмахер принялась за её волосы, и через несколько минут мягкие локоны легли именно так, как она представляла — небрежно, чуть растрёпанно, будто Арабелла только что проснулась в другом времени и пытается собраться. Живые, настоящие, неидеальные — именно такие, какие должны быть у человека, который не думает о причёсках, потому что думает о выживании.       — Красиво. — сказал кто-то за спиной.       Голос был тихим, но Мелани узнала бы его из тысячи. Она повернула голову — насколько позволяла парикмахерша — и встретилась взглядом с Эйданом.       Он стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, точно так же, как и час назад. Но теперь в его глазах было что-то новое. Что-то, от чего у Мелани почему-то перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она только что сошла с его любимой картины. Будто он не мог поверить, что она — настоящая.       — Спасибо. — ответила она одними губами.       — Не за что. — ответил он так же.       И в этом коротком обмене было столько тепла, сколько не вместили бы все слова мира.       И именно в этот момент дверь гримёрки открылась, и вошли четверо.       Режиссёр, Джереми Уэбб — с довольным лицом человека, который только что решил сложную задачу и теперь предвкушает, как все будут восхищаться его решением. Рядом с ним две женщины, и Мелани сразу поняла: это они. Те, кто будет играть мать Арабеллы и её саму — через много лет.       Первая — пожилая, с благородной сединой в волосах, уложенных в элегантную причёску. Глубокие, мудрые глаза смотрели на мир с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, проживших долгую, насыщенную жизнь. Одета она была просто, но дорого — светлый костюм, жемчужные серьги, тонкое золотое кольцо на пальце. В ней чувствовалась порода. Та самая стать, которая не зависит от одежды или косметики, а идёт изнутри.       Вторая — моложе, лет сорока семи, с мягкими чертами лица и тёплой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. В ней угадывалось что-то неуловимо знакомое — может быть, те самые ямочки, что Мелани представляла у матери Арабеллы, может быть, тот же свет в глазах. Она была одета проще — джинсы, лёгкая блузка — но в каждом её жесте чувствовалась та особенная женская грация, которую не купишь ни за какие деньги.       — Внимание! — объявил режиссёр, и голос его разнёсся по комнате, привлекая все взгляды. — У нас пополнение. Знакомьтесь, это наши новые актрисы.       Он указал на пожилую женщину:       — Элеонора Грей — наша пожилая Арабелла. Ветеран театра, между прочим. Тридцать лет на сцене, двадцать в кино. Согласилась поработать с нами, и я до сих пор не верю своей удаче.       Элеонора улыбнулась — сдержанно, но тепло. В этой улыбке не было ни капли снисходительности, только искренняя доброжелательность.       — Молодой человек преувеличивает. — сказала она голосом, в котором слышалась многолетняя привычка к сцене — глубоким, поставленным, но при этом удивительно тёплым. — Просто я люблю интересные роли, а ваша Арабелла… — она посмотрела прямо на Мелани, и в её глазах блеснуло что-то похожее на материнскую гордость. — …обещает быть очень интересной.       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. Её хвалила Элеонора Грей. Настоящая легенда. Она не знала, что ответить, поэтому просто улыбнулась — растерянно и счастливо.       — А это, — режиссёр указал на вторую женщину — София Мартинес. Наша мама Арабеллы. Тоже не новичок в профессии, но главное — у неё есть дочь примерно такого же возраста, так что материнские чувства ей играть не придётся в новинку.       София рассмеялась — легко, музыкально, запрокинув голову. В этом смехе было столько жизни, что Мелани невольно улыбнулась.       — Дочь у меня, конечно, не с суперспособностями. — сказала София. — Но истерики закатывает не хуже любой кинозвезды. Так что я готова к любым поворотам сюжета.       Все засмеялись. Напряжение, которое возникло было при появлении новых людей, растворилось в этом общем смехе.       — Очень приятно. — выдавила Мелани. Голос всё ещё звучал неуверенно, но она заставила себя говорить. — Я… я Мелани. Подростковая Арабелла.       — Мы знаем. — мягко сказала Элеонора. Она сделала шаг вперёд и взяла Мелани за руку — жест был таким естественным, таким материнским, что у Мелани защипало в глазах. — Нам уже рассказали, что именно ты придумала этого персонажа. Это большая честь — воплотить то, что родилось в твоей светлой головушке.       — Спасибо. — прошептала Мелани.       И в этом «спасибо» было всё: и благодарность за тёплый приём, и удивление от того, что её воспринимают всерьёз, и счастье от того, что Арабелла обретает плоть и кровь.       — Кстати! — вмешался Артур.       Он всё это время стоял в углу, нервно теребя блокнот, и сейчас, кажется, решил, что момент настал. Его очки съехали на нос, кудри торчали в разные стороны, но глаза горели тем самым огнём, который Мелани уже знала.       — Мелани, у нас тут вопрос. Мы не знаем, как зовут маму Арабеллы. У неё же есть имя? И фамилия?       Все повернулись к Мелани. Даже Эйдан, даже новые актрисы, даже костюмеры в углу замерли в ожидании.       Мелани задумалась. Имя. У матери Арабеллы должно быть имя. Не просто «мама» в сценарии, а имя, которое будет звучать в самых важных сценах. То, которое Арабелла будет шептать, когда останется одна. То, которое она услышит от призрака в самый страшный и самый прекрасный момент своей жизни. То, которое вырежут на надгробии.       — Аврора. — сказала Мелани.       Тишина.       — Аврора. — повторила она, и с каждым разом имя звучало всё увереннее, всё правильнее. — Это означает «рассвет». Потому что она… она была для Арабеллы светом в темноте. Единственным тёплым воспоминанием в мире, полном холода.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями.       — И их фамилия — Карото. В честь художника. Потому что Арабелла — художница. И её мать тоже любила искусство. Это их связь. Их ниточка.       Софья медленно кивнула. В её глазах блеснуло что-то похожее на слёзы.       — Красиво. — сказала она. — Очень красиво. Аврора Карото. Мать-рассвет. Я буду носить это имя с гордостью.       — Мне нравится, — поддержала Элеонора. — Аврора Карото. Мать-рассвет, фамилия художника. Это сильно. Это символично. Это… правильно.       — Записал. — кивнул Артур, строча в блокноте с такой скоростью, будто боялся забыть. — Аврора Карото. Мать Арабеллы Карото. Рассвет. Художник. Идеально.       Он поднял глаза на Мелани и вдруг смущённо улыбнулся. В этой улыбке было столько детской непосредственности, что Мелани невольно улыбнулась в ответ.       — Слушай, у меня тут ещё пара вопросов. — сказал он. — Можно?       Мелани усмехнулась. Этот парень был неисправим.       — Мне кажется, Артур, — сказала она. — если бы ты знал, где я живу, то бы в мои окна лазил за советами по ночам.       Все засмеялись. Артур покраснел до корней волос — даже уши стали розовыми.       — Я не настолько навязчивый! — попытался оправдаться он, но в его голосе не было обиды, только смущение. — Просто… ну… ты правда хорошо её чувствуешь. Лучше всех. Я должен это использовать.       — Ладно. — Мелани махнула рукой. — Давай свои вопросы. Что там у тебя?       Артур прокашлялся, открыл блокнот на нужной странице и начал:       — Первое. Почему у Арабеллы нет Долорес?       — Чего? — не поняла Мелани.       — Ну, манекена, друга. Как у Пятого. — Артур говорил быстро, захлёбываясь словами. — Он же создал Долорес, чтобы не быть одному. Целовался с ней, разговаривал, танцевал. А Арабелла… у неё нет ничего подобного. Почему? Она же тоже была одна. Годы. Десятилетия.       Мелани задумалась. И вдруг поняла.       — Потому что она боится привязываться.       Тишина стала абсолютной. Даже костюмер перестал шуршать тканью.       — Чем сильнее к чему-то привязываешься, — тихо продолжила Мелани, глядя куда-то в сторону, туда, где за окнами шумел город. — тем больнее это терять. Она это знает. Лучше, чем кто-либо.       Она перевела взгляд на Артура, на режиссёра, на Эйдана.       — У неё отняли мать. Отняли детство. Отняли жизнь. Каждый раз, когда она позволяла себе кого-то полюбить, этого кого-то у неё забирали. Или она сама должна была его стереть. Поэтому она научилась не привязываться. Привязанность — это уязвимость. Это страх. Это лишняя боль, которую она больше не хотела чувствовать.       Артур замер с карандашом в воздухе. Его лицо медленно расплывалось в той самой улыбке, которая означала, что в его голове рождается сцена.       — Боже. — выдохнул он. — Боже, это же… это же ключ к её характеру! Она не просто «не хочет» — она боится!       Он начал строчить с бешеной скоростью, буквально вырывая страницы карандашом.       — А Пятый — наоборот! — бормотал он. — Он создал Долорес, потому что не мог быть один. Ему нужна была иллюзия близости, чтобы не сойти с ума. А она… она выбрала одиночество сознательно. Чтобы не сойти с ума от потерь. Это же идеальный контраст! Это сцены! Это диалоги! Это…       Он поднял глаза, и они горели таким огнём, что Мелани на секунду испугалась, что он сейчас загорится. Режиссёр отложил ручку и посмотрел на Мелани с новым уважением. В его взгляде читалось не просто одобрение — восхищение.       — Это сильнее, чем я думал. — сказал он медленно. — Ты понимаешь, что это значит для сцен с Пятым? Он будет пытаться её «разбудить». Будет дарить ей подарки, пытаться заставить поверить, что привязанность — это не опасно. А она будет сопротивляться. Отказываться. Убегать. И каждый раз, когда она уступит — хотя бы на миллиметр, хотя бы на секунду — зритель будет плакать.       Эйдан смотрел на неё долго, изучающе. В его взгляде было что-то новое — не просто интерес, а глубокое, личное понимание.       — Значит, она не нарисует себе друга. — сказал он тихо. — Даже когда будет совсем одна. Даже когда одиночество станет невыносимым. Потому что друг однажды может исчезнуть. Или её заставят его стереть.       Он сделал паузу.       — Это объясняет, почему она так легко согласилась работать на Комиссию. Там ей говорили, кого стирать. Она не выбирала. Не привязывалась к жертвам. Просто исполняла приказы. Это безопасно.       Он посмотрел ей прямо в глаза.       — Я понял её. — сказал он. — Спасибо.       В этом «спасибо» было столько тепла, что у Мелани перехватило дыхание. Роберт поднял руку, как школьник на уроке.       — А можно я скажу кое-что?       Все повернулись к нему. Он сидел на подлокотнике кресла, болтая ногой, и на его лице играла та самая хитрая улыбка, за которой всегда пряталось что-то настоящее.       — Это, конечно, очень трагично и всё такое. — начал он, театрально закатывая глаза. — Но знаешь, что она ответит, когда Пятый спросит её про это?       Мелани смотрела на него, ожидая.       — Она скажет: «У меня есть ты, придурок. Этого достаточно». — Роберт ухмыльнулся. — Потому что она уже привязалась. К нему. И ненавидит себя за это.       Артур снова строчил. Режиссёр довольно кивал. Роберт подмигнул Мелани:       — Видишь, я тоже могу придумывать гениальные вещи. Не только ты.       Эмми задумчиво проговорила, глядя куда-то в стену:       — Это объясняет, почему она будет держаться на расстоянии. Даже когда захочет подойти ближе. Даже когда будет умирать от желания просто коснуться. — Она посмотрела на Мелани с пониманием, от которого у той сжалось сердце. — Мне это знакомо. Очень.       И Мелани вдруг поняла: её приняли. По-настоящему. Не как «девушку Эйдана», не как «ту самую из скандала», а как свою. Как человека, который понимает. Джастин тихо, почти про себя:       — Интересно, что бы она сказала, если бы могла меня видеть?       — Она бы сказала. — вмешался Роберт, — «О, ещё один призрак, отлично, теперь нас двое». И предложила бы тебе сыграть в карты.       Все засмеялись. Напряжение, копившееся всё это время, растворилось в смехе.       — Второй вопрос. — проговорил Артур.— Пятый при телепортации исчезает в синей вспышки. А какие спецэффекты нужны Арабелле, когда она будет материзовать свои рисунки в реальности и стирать людей?       — Зелёный свет. И светящимися зелёные глаза. Зелёный и синий. Трава и небо. — проговорила Мелани.       — Третий вопрос. — Артур перелистнул страницу. — Как Арабелла будет взаимодействовать с Беном? Учитывая, что она его не видит?       Мелани улыбнулась, будто ждала этого вопроса.       — А что, если… — начала она медленно, собираясь с мыслями. — Что, если когда Клаус расскажет ей о Бене, когда она поймёт, что он всегда рядом, но она его не видит… она захочет это исправить?       — В каком смысле? — насторожился Артур.       — Она нарисует для Клауса браслеты-передатчики. Такие же, как у Пятого, но… настроенные на его способность. На его связь с мёртвыми.       Тишина стала абсолютной. Казалось, даже воздух перестал двигаться.       — И тогда… — медленно сказал Эйдан, и в его голосе слышалось то же изумление, что и у всех. — она сможет видеть Бена?       — Да. — Мелани кивнула. — Она нарисует браслеты на запястьях Клауса. Они будут копировать его способность — передавать её на её главные браслеты. И она сможет видеть то, что видит он. Мёртвых. Бена.       Артур выронил карандаш. Буквально выронил. Он смотрел на неё с открытым ртом, и в его глазах читалось то самое выражение, которое бывает у человека, только что увидевшего чудо.       — Ты… ты понимаешь, что это значит? — выдохнул он. — Она не просто получает способность видеть мёртвых. Она получает доступ к миру Клауса. К его боли. К его дару, который для него — проклятие. Она разделит это с ним.       Он подхватил карандаш и начал строчить с бешеной скоростью, бормоча под нос:       — Сцены! Боже, какие сцены! Клаус, который всю жизнь был один со своим даром, вдруг получает кого-то, кто действительно понимает. Не просто верит, а видит то же, что и он! А Арабелла, которая боялась привязываться, вдруг оказывается связана с ним на таком уровне, что это страшнее любых браслетов!       Роберт сначала молчал. Потом медленно улыбнулся — той самой улыбкой, за которой всегда пряталась грусть.       — Значит, она захочет разделить со мной это дерьмо? — спросил он тихо. — Добровольно? — Он покачал головой. — Она или святая, или сумасшедшая.       Пауза.       — Или просто… настоящий друг.       Он посмотрел на Мелани, и в его глазах была благодарность. Не актёрская, не наигранная, а настоящая. Глубокая. Личная.       — Спасибо. — сказал он тихо. — Моему Клаусу это будет нужно. Очень.       Джастин подал голос из своего угла:       — Значит, она наконец-то меня увидит. — Он усмехнулся. — И что она скажет, когда поймёт, что я всё это время был рядом и комментировал каждую её глупость?       — Она скажет, — вмешался Роберт, уже улыбаясь, — «Боже, ещё один призрак в моей голове. Клаус, забери своего брата обратно».       Снова смех — тёплый, понимающий, почти семейный. Эйдан подошёл ближе. Совсем близко. Так, что Мелани чувствовала тепло его тела. Он наклонился и сказал тихо, только для неё:       — Ты понимаешь, что это значит для неё? Она снова привязывается. Сознательно. Она рисует браслеты для Клауса, зная, что это свяжет их навсегда. Она выбирает эту связь. Сама.       Он смотрел на неё долго. Очень долго.       — Ты делаешь её сильнее, чем она думает. — сказал он. — Сильнее, чем она сама себя считает.       Режиссёр откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.       — Это лучшее, что я слышал за последние пять лет. — объявил он. — Серьёзно. У нас будет сцена, где Арабелла рисует браслеты для Клауса. Где он сначала отказывается — потому что боится, что она не выдержит. Где она всё равно это делает. И где они оба впервые видят Бена вместе.       Он сделал паузу.       — Это не просто спецэффекты. Это эмоции. Это то, ради чего люди смотрят кино.       Эмми задумчиво:       — Она дарит ему возможность не быть одиноким. То, чего у неё самой никогда не было.       — Именно. — кивнул Артур, не отрываясь от блокнота. — И в этом вся Арабелла. Она отдаёт то, чего у неё нет. Потому что понимает, как это больно — быть без этого.       Риту хитро улыбнулась:       — А я думала, что я тут самая опасная. — Она покачала головой. — А эта девочка, оказывается, опаснее меня. Она заставляет людей чувствовать. Это страшное оружие.       — И четвертый вопрос, — Артур уже строчил не переставая, но нашёл силы поднять глаза. — Самый тяжёлый. По поводу смерти Авроры Карото.       Мелани вздохнула. Она знала, что этот вопрос будет. Знала с того самого момента, как придумала маму Арабеллы. Знала и боялась.       — Когда Арабелла перейдёт на сторону Пятого, — начала она тихо. — когда она разрушит договор с Куратором… та не простит предательства.       Артур перестал писать.       — Куратор убьёт её мать. — продолжила Мелани. Голос дрожал, но она заставляла себя говорить. — Или шведы. Неважно кто. Важно, что мать погибнет из-за неё.       Тишина стала давящей. Казалось, стены сдвинулись, воздух стал густым, как патока.       — Арабелла сама приведёт её в квартиру Элиота. — голос Мелани срывался, но она не останавливалась. — Думает, что там безопасно. Что она сможет защитить её. А потом… её не оказывается рядом. И мать погибает. Вместе с Элиотом. Без защиты. Потому что дочь выбрала другую сторону.       Режиссёр медленно кивнул. Его лицо было серьёзным, почти скорбным.       — И она будет винить себя. — сказал он.       — Всегда. — прошептала Мелани. — Всю оставшуюся жизнь.       —Но у неё же будут браслеты Клауса. — тихо сказал Артур. — Она сможет…       — Да. — перебила Мелани. — Она сможет увидеть её.       Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им упасть.       — Арабелла использует силу Клауса, чтобы поговорить с призраком матери. Чтобы извиниться. Чтобы сказать всё, что не успела. Чтобы услышать от матери…       Голос сорвался.       — Что она не виновата. — закончил за неё Эйдан.       Мелани кивнула. Она смотрела в его глаза, и в них было столько тепла, столько поддержки, что слёзы всё-таки покатились по щекам.       Артур сидел неподвижно. Его карандаш замер над бумагой. Потом он медленно, очень медленно, закрыл блокнот.       — Я не могу это писать сейчас. — сказал он. Голос его звучал глухо, будто он только что пробежал марафон. — Потому что если я начну, я разревусь, и вы не сможете меня остановить.       Он потёр глаза. Кулаками, по-детски.       — Это самая сильная сцена, которую я когда-либо слышал. Мать, которая погибает из-за выбора дочери. Дочь, которая получает шанс попрощаться. И прощение. Прощение, которое приходит даже после смерти.       — Это не просто драма. — тихо добавил Джереми Уэбб. — Это катарсис.       Роберт подошёл к Мелани. В его глазах была та особенная, редкая серьёзность, которая бывает только у клоунов, когда они снимают маски.       — Значит, я дам ей этот шанс. — сказал он. — Я позволю ей взять мою силу, чтобы увидеть маму.       Он посмотрел куда-то в сторону. Туда, где, может быть, видел своих собственных призраков.       — Знаешь, сколько раз я хотел бы сделать то же самое? — спросил он тихо. — Поговорить с теми, кого потерял? Сказать им, что я… что я сожалею?       Он покачал головой.       — Она получит то, чего у меня никогда не было. И я рад за неё. Правда.       Джастин тихо, почти про себя:       — Она увидит мать. А мать увидит её. И скажет, что любит. Даже после всего.       Он посмотрел на Роберта.       — Ты понимаешь, как это важно? Для неё? Для всех, кто терял?       Роберт молча кивнул. Эйдан взял Мелани за руку. Не для камер, не для публики, не для кого-то ещё — просто чтобы она чувствовала, что не одна. Его пальцы переплелись с её пальцами, и это было самое тёплое, самое правильное, что она чувствовала за весь день.       — Ты даёшь ей самое страшное и самое прекрасное, что может быть. — сказал он тихо. — Прощение. Она сможет простить себя. Потому что мать её простила.       Он сжал её пальцы.       — Это лучший подарок, который можно сделать персонажу.       Эмми подошла и села по другую сторону, положив руку Мелани на плечо.       — Знаешь, что в этом самое сильное? — спросила она. — Она не просто видит мать. Она выбирает это. Она могла бы никогда не узнать, что мать её простила. Могла бы жить с этой виной вечно. Носить её в себе, как камень на шее. Но она идёт на это. Сознательно. Потому что ей нужно знать правду.       — Потому что правда. — добавила Эллен из угла, и в её голосе слышалась та глубина, которая делала её Ваню такой пронзительной. — Даже самая болезненная, лучше, чем вечные сомнения.       Риту вздохнула.       — Я думала, я тут буду самой циничной. — сказала она. — А вы меня заставляете чувствовать. Это нечестно.       Она отвернулась, но все видели, как она быстро моргает. Режиссёр встал. Подошёл к Мелани и положил руку ей на плечо — тяжёлую, тёплую, ободряющую.       — Это будет не просто сцена. — сказал он. — Это будет событие. Мы сделаем так, чтобы каждый, кто потерял кого-то, узнал в этом себя. Чтобы они вышли из зала и позвонили своим мамам. Сказали, что любят их. Пока не поздно.       Он посмотрел на неё. Долго. Серьёзно.       — Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он. — Ты не просто пишешь персонажа. Ты касаешься людей. Настоящих. Живых.       Мелани молчала. Она не знала, что ответить. Слова казались слишком маленькими для того, что сейчас происходило. Но она чувствовала руку Эйдана в своей. Чувствовала тепло, которое от него шло. Чувствовала, как это тепло разливается по всему телу, согревая изнутри. И понимала: Арабелла будет жить. Будет страдать. Будет любить. Будет прощать. И зрители будут плакать вместе с ней.       Артур открыл блокнот на чистой странице и медленно, тщательно вывел одну фразу:       «Сцена 47: Мать. Призрак. Прощение»       А потом добавил внизу, мелким почерком:       «Арабелла стирает браслеты Клауса. Она больше не видит мёртвых. Но она помнит. Помнит каждое слово матери. И этого достаточно, чтобы жить дальше».       Режиссёр взглянул на часы и поморщился.       — Мне пора. — сказал он. — Элеонора, София, пойдёмте, подпишем контракты и введём вас в курс дела. У нас ещё куча бумажной волокиты. Ещё и кастинг на роль маленькой Арабеллы завтра. И мужа Авроры, который будет первой жертвой стирания из реальности Арабеллой.       Актрисы кивнули. Элеонора на прощание ещё раз улыбнулась Мелани — тепло, почти по-матерински. София помахала рукой.       — До встречи на съёмочной. — сказала она. — Будем делать из твоей Арабеллы настоящую трагедию.       — Хорошую трагедию. — поправила Элеонора. — Самую лучшую.       Они вышли. Артур, всё ещё бормоча что-то под нос и чиркая в блокноте на ходу, поплёлся за ними, споткнувшись на пороге и едва не уронив свои драгоценные записи. В гримёрке стало свободнее. И тише. И как-то уютнее.       — Слушайте. — Мелани повернулась к остальным, чувствуя, как напряжение наконец отпускает плечи. — А чем вы обычно занимаетесь между дублями? Ну, когда ждёте своей сцены?       — Читаю. — пожала плечами Эмми. — Всегда с собой книгу таскаю. Если сцена эмоционально тяжёлая, то что-то лёгкое. Если лёгкая — то что-то глубокое. Балансирую.       — Я тоже. — кивнула Эллен. — Книги спасают от этого безумия. Особенно когда приходится ждать по шесть часов, а ты уже в гриме и боишься пошевелиться, чтобы не размазать.       — А я аудиокниги слушаю. — добавил Том. — Глаза отдыхают, а мозг работает. И можно ходить, не боясь испортить причёску.       — Джастин однажды предложил мне сыграть в скрэблл. — вдруг сказал Роберт с хитрой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       Джастин закатил глаза с видом человека, который уже знает, что сейчас произойдёт.       — О, начинается. — простонал он.       — И я такой сказал: «Ой, я вообще не умею играть в эту игру». — продолжил Роберт, наслаждаясь каждым словом. — Скромно так сказал. Смущённо. А он поверил! Представляете?       — Я не поверил. — попытался оправдаться Джастин, но в его голосе слышалась обречённость. — Я просто… дал тебе шанс. Думал, может, научится.       — И я выиграл! — Роберт вскинул руки, как чемпион на ринге. — Размазал его мордашку по доске! Уничтожил! Стёр в порошок!       — Ты мастер. — признал Джастин с кислой миной. — Хотя до сих пор не понимаю, как ты это делаешь. Ты же притворялся, что не знаешь правил!       — Талант. — скромно ответил Роберт, поправляя воображаемый галстук. — У меня много талантов. Скрэблл — только один из них.       Все засмеялись. Даже Джастин, который пытался выглядеть обиженным, не выдержал и улыбнулся.       — А я, наверное, буду рисовать в перерывах. — сказала Мелани. — У меня всегда блокнот с собой. С детства.       — Это в тему твоего персонажа. — одобрил Том. — Арабелла же художница. Будешь репетировать роль, даже не замечая.       — Именно поэтому. — улыбнулась Мелани.       — Кстати, Эйдан. — Риту перевела взгляд на Эйдана, и в её глазах заплясали чёртики. — У тебя очень классная девушка.       Эйдан поднял бровь, но ничего не сказал. Только улыбнулся уголком губ.       — Если бы она не была занята тобой, — начал Роберт с мечтательным видом, глядя куда-то в потолок. — я бы сам её…       — РОБЕРТ! — хором воскликнули Эмми и Джастин.       — Да я шучу! — Роберт поднял руки, сдаваясь с повинной. — Что сразу кричать? Я просто размечтался. Это запрещено?       Все рассмеялись. Эйдан посмотрел на Роберта с лёгкой, ленивой усмешкой:       — Мне нужно ревновать?       — Кого? — удивился Роберт, прижимая руку к груди. — Тебя? К такому красавчику, как я? — Он картинно заправил волосы назад, принял модельную позу. — Обязательно. Ревнуй. Я того стою.       — Роберт! — снова закричали все, но уже сквозь смех.       — Шучу-шучу! — замахал он руками. — Расслабьтесь. Я знаю, когда пора остановиться.       Мелани смеялась до слёз. Она чувствовала себя частью чего-то большого и тёплого. Семьи — почти как настоящей. Только вместо кровных уз — общее безумие, общий смех и общая любовь к тому, что они делают.       — Эйдан. — сказала она, когда смех немного утих. — Ты обещал рассказать мне, как проходят съёмки, репетиции, интервью и всё такое.       — Правда? — удивился Дэвид. — Ты ей ещё не рассказал? Эйдан, ты самый плохой парень. Твоя девушка должна знать, во что ввязывается.       — Я просто ждал подходящего момента. — парировал Эйдан. — Например, когда все соберутся и можно будет не повторять сто раз.       Он повернулся к Мелани. В его глазах была та особенная теплота, которая появлялась, только когда они оставались наедине — или почти наедине.       — Всё просто. — начал он. — Мы репетируем. Потом снимаем. Те, кто не задействован в текущей сцене, репетируют свои. И так по кругу.       — Адский круг. — вставил Том.       — Но весёлый. — добавил Роберт.       — Через три недели по плану мы должны снять одну серию. — продолжил Эйдан. — Потом у нас идёт интервью, где мы рассказываем о выходе серии, подогреваем интерес фанатов, делаем загадочные лица и не отвечаем на неудобные вопросы.       — А в это время серию монтируют. — добавила Эмми. — Режут, клеят, добавляют спецэффекты, музыку, титры. И когда она готова — выкладывают.       — Мы читаем комментарии. — Эйдан усмехнулся. — Злимся или радуемся. Иногда плачем. Иногда пишем гневные ответы, но нам не дают их отправить.       — Потом начинаем снимать следующую серию. — закончил Дэвид. — И так десять раз.       — Десять? — уточнила Мелани.       — Серий в сезоне. — кивнул Том. — Десять серий ада.       — Но весёлого ада. — снова вставил Роберт. — Мы же тут все ненормальные. Нам нравится.       — Это точно. — согласился Джастин.       — Кстати о сериале. — оживился Роберт. Он подался вперёд, и его глаза загорелись любопытством, и он почему-то начал говорить громким шепотом. — Я тут "совершенно случайно" слышал краем уха от сценаристов, что твоя Арабелла будет лучшим другом моего Клауса?       Он посмотрел на Мелани с таким детским ожиданием, с такой надеждой в глазах, что она не смогла не улыбнуться.       — Да. — сказала она. — Клаус будет её лучшим другом. Самым лучшим.       — Отлично! — Роберт хлопнул в ладоши. — Значит, Бен и Джастин мне больше не нужен.       — Что? — возмутился Джастин. — Я тебе не нужен?       — Ты призрак. — напомнил Роберт. — А она живая. И весёлая. И придумала мне браслеты, чтобы видеть тебя. — Он сделал паузу и добавил с хитрой улыбкой: — Кстати, может, она научит тебя быть более интересным?       — Я тебя научу кое-чему другому. — проворчал Джастин, но в его голосе слышалась улыбка.— Я тоже могу придумать тебе браслеты. — обиженно сказал он. — Например, браслеты молчания.       — Ты придумываешь, как меня достать. — парировал Роберт.       — Это одно и то же.       Все засмеялись. Мелани чувствовала, как от смеха у неё начинает болеть живот, но остановиться было невозможно.       — Ребят. — сказала она, отсмеявшись и доставая телефон из сумки. — Можно меня кто-нибудь сфотографирует? В образе? Хочу показать подругам.       — Я! — тут же вызвалась Риту, хватая её телефон. — Вставай вот здесь, у зеркала. Свет падает идеально.       Мелани встала, поправила галстук, улыбнулась. Риту щёлкала, меняя ракурсы, приседая, вставая на цыпочки — настоящий профессионал.       — Шикарно. — сказала она наконец, протягивая телефон обратно. — Ты выглядишь как настоящая звезда. Серьёзно. Если бы я не знала, что ты новенькая, я бы подумала, что ты снимаешься уже лет пять.       — Спасибо. — улыбнулась Мелани, принимая телефон.       Она посмотрела на фото. На них была Арабелла. Настоящая, живая, готовая к приключениям. И где-то глубоко внутри Мелани поняла: она готова.

***

      Мелани снова зашла в комнату и переоделась в своё жёлтое платье. Снимать костюм Арабеллы было почти грустно — будто прощаться с новой подругой, с которой только-только начала узнавать. Казалось, вместе с мятной рубашкой и галстуком она снимает с себя часть души.       Но она знала: это ненадолго. Завтра она снова его наденет. И послезавтра. И много-много раз. Арабелла будет с ней всё это время — в каждой сцене, в каждом диалоге, в каждом взгляде.       Когда она вышла, гримёрка почти опустела. Том, Эмми и Эллен уже ушли — у них были другие дела, другие встречи, другая жизнь. Джастин и Роберт о чём-то спорили в углу, но беззлобно, скорее по привычке. Дэвид листал журнал, делая вид, что не слушает, но краем глаза наблюдал за происходящим. Риту рылась в своей огромной сумке, что-то напевая.       Эйдан ждал её у двери. Он стоял, прислонившись плечом к косяку — точно так же, как в начале этого долгого, невероятного дня. Но теперь в его глазах было что-то другое. Не просто интерес, не просто поддержка, а что-то более глубокое, более личное.       — Готова? — спросил он.       — Почти. — сказала Мелани.       Она подошла к остальным. Нужно было попрощаться. Сказать что-то важное.       — Ребята. — начала она, и голос дрогнул. — Спасибо вам огромное. За сегодня. За всё. Я… я правда не ожидала, что будет так тепло.       — Ты классная. — просто сказал Дэвид, откладывая журнал. — Возвращайся завтра. Без тебя будет скучно.       — Обязательно.       — И не забудь: если будешь падать — падай красиво. — добавил Роберт, подмигивая. — Мы же всё-таки актёры. Должны держать планку.       — Постараюсь. — улыбнулась Мелани.       Она попрощалась со всеми — с каждым взглядом, с каждой улыбкой, с каждым тёплым словом — и вышла в коридор. Эйдан шёл рядом. Несколько минут они молчали. Тишина была не неловкой, а уютной — той, когда слова не нужны, потому что всё уже сказано. Потом Мелани остановилась.       — Эйдан.       Он обернулся.       — Спасибо. — сказала она. — За то, что был рядом. Сегодня. И за то, что выслушал меня вчера. И за то, что…       Она замолчала, не зная, как объяснить всё то, что чувствовала. Он смотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего у неё почему-то перехватывало дыхание. Что-то тёплое, глубокое, бесконечное.       — Всегда. — ответил он. — Я же сказал.       Просто. Коротко. Но в этом «всегда» было столько, сколько не вместили бы никакие слова. Она улыбнулась.       — До завтра?       — До завтра.       Она пошла к выходу. У самой двери обернулась. Он всё ещё стоял и смотрел ей вслед. Не двигаясь. Не отводя взгляда. И от этого взгляда у неё внутри разливалось такое тепло, что, казалось, можно идти по самому холодному городу и не замёрзнуть.       Мелани вышла на улицу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и лавандовые тона — точно такие же, как будущие рубашки Арабеллы. Облака горели розовым, воздух был тёплым и мягким, пах асфальтом и близкой ночью. Она шла по улице в своём жёлтом платье, с незабудками в завинных волосах и с тёплым воспоминанием о сегодняшнем дне в сердце.       Впереди был магазин. Подруги. И разговор, который она обещала. Но сейчас, в этот момент, она просто шла и улыбалась. Потому что сегодня она была не просто Мелани. Сегодня она была Арабеллой. И это было только начало.