«Кофе, камера, любовь!»

      В Лос-Анжелесе был ранний вечер. Солнце уже село, но небо на западе ещё хранило отблески заката — нежные, персиково-розовые полосы медленно угасали, уступая место глубокой синеве надвигающейся ночи.       Улица перед «ЧетвероЦветием». Магазин, который Мелани знала как свои пять пальцев, сейчас выглядел особенно уютно. Витрина, заставленная горшками с цветами, мягко светилась изнутри — но свет шёл не из торгового зала, а из глубины, из той самой комнатки, где они всегда собирались вчетвером. Их убежище. Их маленький мир.       Воздух был тёплым и мягким, пахло асфальтом, остывшим за день, и цветами, которые Соланж выставляла на ночь обратно в магазин. Где-то вдалеке лаяла собака, редкие машины проезжали мимо, не нарушая вечерней тишины. Фонари ещё не зажглись, и улица утопала в том особенном, сумеречном полумраке, когда всё кажется чуть размытым, чуть сказочным.       Мелани подошла к магазину и замерла. Она прижалась лицом к стеклу витрины, заслоняя глаза ладонями от бликов. В торговом зале действительно никого не было — пустые прилавки, горшки с растениями, тишина. Но из приоткрытой двери в заднюю комнату лился тёплый жёлтый свет, и вместе с ним из открытого окна доносились звуки: звон чашек, приглушённый смех, знакомый голос Соланж, которая что-то увлечённо рассказывала.       Мелани улыбнулась. Ей вдруг отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, захотелось сделать подругам сюрприз. Ворваться, как вихрь, и увидеть их лица. Услышать их радостные возгласы. Почувствовать себя дома. Она на цыпочках подкралась к двери. Колокольчик над входом — её главный враг, предатель, который вечно выдавал её с потрохами. Мелани задрала голову, рассматривая его. Маленький, бронзовый, с длинным язычком. Она протянула руку и аккуратно прижала язычок пальцем, чтобы он не мог звякнуть.       Потом, затаив дыхание, начала толкать дверь. Медленно. Бесконечно медленно. Сантиметр за сантиметром. Дверь поддавалась беззвучно — видимо, Соланж смазала петли, потому что обычно она противно скрипела. Мелани проскользнула внутрь, стараясь ступать как можно тише, и замерла в темноте торгового зала.       Голоса на кухне стали громче. Теперь она слышала не только Соланж, но и Верин сухой, насмешливый тон, и спокойные, рассудительные нотки Алисы. И ещё один голос. Мужской.       Мелани нахмурилась. Кто это мог быть? За все годы, что они дружили, на их кухню почти никто посторонний не заходил. Это было святая святых, место только для своих.       Любопытство подстегнуло её. Она на цыпочках, стараясь не наступить на рассыпанные лепестки и не задеть стоящие у стен горшки, подкралась к двери на кухню.       Сердце колотилось от предвкушения. Сейчас она распахнёт дверь, ворвётся к ним, и они... Она распахнула дверь, влетела в комнату и сияя, воскликнула:       — ДЕВОЧКИ, ЭТО ПРОСТО ПОТРЯСАЮЩИЙ ДЕНЬ!       И замерла. Осёклась. Застыла на пороге с открытым ртом. За маленьким столом, заваленным печеньем, чашками и вазочкой с вареньем, сидели её подруги. Все трое. Но не только они.       Вера — её можно было узнать за километр. Длинные чёрные волосы, гладкие и блестящие, спадали на плечи, и в них, у левого виска, горела ярко-красная прядь — сегодня особенно яркая, будто впитавшая в себя весь закат. Бледная кожа, чёткие скулы, тёмно-вишнёвые губы, сжатые в тонкую линию. На ней была чёрная кружевная блуза с длинными рукавами, на запястьях — множество серебряных браслетов с шипами и черепами. Она сидела, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и её стальные глаза сверлили сидящего напротив человека с такой интенсивностью, что, казалось, сейчас из них вылетят лазерные лучи.       Алиса — идеальная, аккуратная, собранная. Белая рубашка с длинными рукавами, тёмно-синие брюки со стрелками, волосы убраны в тугой, безупречный пучок. На носу — очки в тонкой металлической оправе. В руках — её неизменный блокнот, тот самый, тайный, в котором она рисовала обувь. Сейчас она делала вид, что полностью поглощена рисунком, но Мелани знала этот её режим: «я всё вижу, но делаю вид, что занята». Краем глаза Алиса наблюдала за происходящим, и её губы чуть подрагивали — то ли от сдерживаемой улыбки, то ли от желания вмешаться.       Соланж — сама нежность и тепло. На ней было лёгкое платье цвета слоновой кости, расшитое мелкими полевыми цветами — васильками, ромашками, незабудками. Платье было с кружевным воротничком и пышной юбкой до середины икры, поверх — льняной фартук, перепачканный мукой. Её рыжеватые кудри, обычно собранные в небрежный пучок, сегодня рассыпались по плечам мягкими волнами, обрамляя лицо, на котором играл яркий румянец. В руках она держала чайник — тот самый, расписной, с петухами, который они купили вместе на блошином рынке — и её глаза сияли таким счастьем, какое бывает только у людей, которые поймали момент абсолютного блаженства.       И МАРК. Тот самый курьер. Он сидел на табуретке, немного ссутулившись, держа в руках чашку с чаем, и с видимым удовольствием жевал печенье. На нём была та же куртка с логотипом службы доставки, но расстёгнутая, под ней — простая красная футболка. Русые волосы, чуть взлохмаченные, падали на лоб. Лицо у него было простое, открытое, с мягкими чертами и большими карими глазами, которые сейчас смотрели на Соланж с таким обожанием, что это было заметно даже Мелани с порога.       Услышав её возглас, Марк вздрогнул, поперхнулся чаем и закашлялся. Его уши мгновенно налились краской — сначала кончики, а потом и вся раковина стала пунцовой.       — Ой. — выдохнула Мелани.       Краска залила её щёки — от подбородка до самых корней волос. Она стояла в дверях, глупо улыбаясь, и чувствовала себя полной дурой.       — Я… я не знала, что у нас гость, девочки. — выдавила она.       Вера не шелохнулась. Её взгляд, устремлённый на Марка, мог бы разрезать стекло, расплавить сталь, превратить в пепел любое живое существо. Пальцы её правой руки, унизанные серебряными кольцами, медленно сжимались в кулак. Было совершенно очевидно: она готова придушить его в любую секунду. И если Марк сейчас ещё раз подавится и упадёт замертво, Вера, конечно же, постучит... в ладоши. С самой искренней, самой счастливой улыбкой на своих тёмно-вишнёвых губах.       — Он уже уходит. — процедила она сквозь зубы. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалось такое напряжение, что, казалось, ещё чуть-чуть — и лопнут струны.       Алиса даже не подняла головы. Её карандаш быстро скользил по бумаге, выводя изящные линии — судя по намёткам, она рисовала туфлю на умопомрачительном каблуке, с ремешками, обвивающими лодыжку. Но уголки её губ чуть подрагивали, и Мелани знала: она всё слышит, всё видит, всё запоминает.       Соланж вспыхнула ещё ярче, если это вообще было возможно. Её щёки горели алым, глаза блестели, но она не растерялась ни на секунду.       — Мел! — воскликнула она, ставя чайник на стол и всплеснув руками. — Ты вернулась! Садись, садись быстрее! Я как раз испекла печенье! Вот, бери!       Она указала на тарелку, доверху заполненную золотистыми кругляшками, которые выглядели безумно аппетитно с хрустящей корочкой.       Мелани шагнула к столу, протянула руку к тарелке — и вдруг Соланж хлопнула себя по лбу. Звонко, с размаху.       — Ой! — закричала она. — Мел, это с клубникой! У тебя же аллергия! Прости-прости-прости!       Она вскочила, отодвинула тарелку с клубничным печеньем подальше от Мелани и нырнула в шкафчик, чуть не сбив стоявшую на столе вазочку с мёдом.       — Я специально для тебя испекла отдельно! — донёсся из шкафчика её приглушённый голос. — С шоколадом! Ты же любишь с шоколадом? Ты всегда говорила, что шоколадное печенье — самое лучшее! Вот!       Она вынырнула обратно, сияя, и поставила перед Мелани другую тарелку. На ней аккуратными рядами лежали печенья тёмного, шоколадного цвета, посыпанные сверху сахарной пудрой. От них пахло какао, ванилью и чем-то невероятно домашним, уютным, родным.       У Мелани защипало в глазах. Соланж, со всей её суматошностью, со всей её романтичной дуростью, со всей её верой в сказки, запомнила. Запомнила про аллергию. Испекла отдельно. Потому что она — Соланж. Потому что она всегда так делает. Потому что она — её подруга. Мелани шагнула к ней и крепко обняла.       — Спасибо. — прошептала она в пахнущие цветами и мукой кудри. — Ты… ты самая лучшая. Правда.       Соланж замерла на секунду, а потом обняла её в ответ — крепко, по-настоящему.       — Ну что ты. — пробормотала она. — Это же просто печенье.       — Не просто..— возразила Мелани, отстраняясь и глядя ей в глаза. — Это важно. Ты — важна.       Вера фыркнула, но в этом фырканье слышалось не раздражение, а что-то очень похожее на умиление, которое она отчаянно пыталась скрыть. Алиса наконец подняла голову от блокнота и улыбнулась — той своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только для своих.       Марк смотрел на всё это с лёгким недоумением, но в его глазах читалось и что-то ещё — какое-то тепло, какое-то понимание. Он явно видел, что здесь, в этой маленькой кухне, происходит нечто большее, чем просто встреча подруг. Здесь была настоящая дружба. Та, которую не купишь ни за какие деньги. Он допил чай, аккуратно поставил чашку на стол и поднялся.       — Спасибо большое. — сказал он, глядя прямо на Соланж. В его голосе не было ни капли наигранности, только искренняя благодарность. — Было очень вкусно. И чай замечательный. И печенье. Спасибо, Соланж.       Он произнёс её имя идеально. С правильным французским прононсом. С мягким «ж» на конце. С ударением туда, куда надо. Не «Соланж» через «дж», не «Саншайн», а именно так, как оно звучало в её французских снах.       Соланж замерла. Её лицо осветилось такой улыбкой, что, казалось, в комнате стало светлее. Она буквально светилась изнутри.       — Я провожу тебя до двери, Марк. — выдохнула она и выплыла из кухни, увлекая Марка за собой. Она двигалась, как балерина — легко, невесомо, словно парила над полом.       Вера проводила их взглядом, полным убийственной ненависти. Если бы взгляды могли убивать, Марк рассыпался бы в прах ещё на пороге. Но поскольку взгляды всё-таки не убивали, Вера осталась сидеть, скрестив руки на груди и нервно постукивая пальцем по локтю.       Алиса наконец подняла голову и сняла очки, медленно протирая стёкла краешком рубашки — её фирменный жест, означающий, что сейчас она готова говорить серьёзно.       — Что здесь произошло? — шепотом спросила Мелани, всё ещё не веря, что этот вечер принял такой оборот.       — Соланж, — так же шёпотом ответила Алиса, водружая очки обратно на нос. — уговорила его остаться на чай. Сказала, что он «такой милый, когда мнётся у двери», и что «надо пользоваться моментом и поймать своего принца за хвост».       — Я пыталась превратить её в камень взглядом. — добавила Вера мрачно. — Но, к сожалению, я не медуза Горгона. И Соланж сама ничего не замечает. Она вообще ничего не замечает, когда этот… этот курьер рядом.       — Он не просто курьер. — раздался голос Соланж, которая уже вернулась и теперь плюхнулась на своё место за столом.       Она пододвинула к себе чашку, отхлебнула остывшего чая и счастливо вздохнула. Её глаза сияли, на губах играла мечтательная улыбка.       — Он Марк Валер. — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Мой суженый. Я это чувствую. Здесь. — она прижала руку к сердцу. — Он — моя судьба. Я знаю.       Вера закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выкатятся из орбит. Алиса подавилась смешком и прикрыла рот ладонью. Мелани просто смотрела на подругу и чувствовала, как внутри разливается тепло.       Соланж верила в сказки. Соланж верила в любовь с первого взгляда. Соланж верила, что где-то там, за поворотом, её ждёт принц на белом коне — или на белом фургоне, это уже детали.       И глядя на неё сейчас, Мелани вдруг остро захотелось, чтобы эта сказка оказалась правдой. Чтобы Марк действительно оказался тем самым. Чтобы Соланж получила своё «долго и счастливо».       — Ладно. — сказала Соланж, отставляя чашку и поворачиваясь к Мелани. Вся её мечтательность никуда не делась, но теперь она смотрела на подругу с полным вниманием. — Рассказывай, Мел! Как прошёл твой день? Почему он потрясающий?       Мелани с усмешкой очень медленно взяла печенье — тёплое, рассыпчатое, с шоколадной начинкой, которая таяла во рту. Медленно откусила кусочек и на секунду зажмурилась от удовольствия. Домашнее. Настоящее. Соланжино.       — Ну рассказывай! — нетерпеливо воскликнула Соланж, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. Её рыжие кудри рассыпались по плечам, в глазах горело нетерпеливое любопытство. — Не томи!       Мелани проглотила печенье, отпила чаю и начала. Сначала она говорила осторожно, подбирая слова, но чем дальше, тем быстрее лился рассказ — она будто заново переживала этот день, каждую минуту, каждую эмоцию.       Она рассказала про гримёрку — про то, как боялась, как тряслись руки, как хотелось провалиться сквозь землю, когда она увидела всех этих звёзд сразу.       — А Джастин... — Мелани улыбнулась. — Он сидел рядом и сказал, что все волнуются в первый раз. Что он сам чуть не упал в обморок. И знаете, это так… успокоило. Понимаете? Что они тоже люди. Тоже боятся. Тоже сомневаются.       Вера фыркнула, но в этом фырканье слышалось одобрение.       — А потом гримёрша начала замазывать мои веснушки. — продолжила Мелани. — А я сказала: нет, стоп, у Арабеллы должны быть веснушки. Она же итальянка, у неё должна быть солнечная кожа. Чтобы когда она улыбалась, веснушки будто светились.       Алиса подняла голову от блокнота и внимательно посмотрела на Мелани.       — И что? — спросила Стэнли.       — Гримёрша сначала удивилась, а потом сказала, что нарисует мне веснушки специальной кистью. Чтобы в кадре смотрелись натурально. — Мелани довольно улыбнулась. — Так что у Арабеллы будут веснушки. Мои. Почти.       — Это круто. Правда. — коротко сказала Вера. Для неё это была высшая похвала.       Потом Мелани рассказывала про знакомство. Про то, как Том вставал и шутил про возраст и рост. Про Дэвида, который сказал, чтобы она не называла его папочкой.       — А Дэвид сказал, чтобы я не называла его папочкой! — хихикнула Мелани, и от смеха у неё даже слёзы выступили на глазах. — Представляете? «А то вдруг назовёшь меня папочкой при всех, я, конечно, польщён, но не готов к такой ответственности».       Вера фыркнула громче прежнего — это был её способ смеяться. Алиса улыбнулась в блокнот, не поднимая головы, но плечи её подрагивали. Соланж слушала, открыв рот, и её глаза становились всё больше с каждым словом.       — А потом… — Мелани запнулась. — Потом Роберт Шиэн подошёл.       Соланж издала тот самый звук — помесь вздоха и писка.       — И я… — Мелани зажмурилась от воспоминания. — Я выпалила: «Роберт Шиэн, я всё о тебе знаю». Просто выпалила! Не думая!       — О боже! — выдохнула Соланж, прижимая руки к щекам.       — А он сказал: «Ого, ты что, мой сталкер?» — Мелани застонала, закрывая лицо руками. — Я думала, я умру на месте от стыда! Провалюсь сквозь землю и никогда не вылезу!       — И что он? — нетерпеливо спросила Соланж.       — А он сказал, что это комплимент. — Мелани убрала руки от лица и улыбнулась. — Сказал: «Расслабься, я шучу». И так посмотрел… по-доброму. По-настоящему.       — Обожаю его. — заявила Соланж тоном, не терпящим возражений. — Он такой… такой… живой! Настоящий!       Вера закатила глаза, но промолчала.       — А потом пришли актрисы. — голос Мелани стал мягче, теплее. — Те, кто будет играть пожилую Арабеллу и её маму. Элеонора Грей и София Мартинес.       Алиса отложила блокнот — это был знак высшего внимания.       — Они такие… — Мелани искала слова. — Такие настоящие. Добрые. Элеонора — она ветеран театра, тридцать лет на сцене, двадцать в кино. И она сказала, что для неё честь — играть то, что я придумала. Понимаете? Для НЕЁ. Для легенды. Честь — играть МОЮ Арабеллу.       — Ого! — тихо сказала Алиса. Даже она была впечатлена.       — И я придумала имя для мамы Арабеллы. — продолжила Мелани. — Аврора Карото.       Вера подняла бровь. Это был её высший пилотаж — для неё бровь означала больше, чем для других овации.       — Аврора — значит «рассвет». — объяснила Мелани. — Потому что она была для Арабеллы светом в темноте. Единственным тёплым воспоминанием. А Карото — в честь художника. Чтобы была связь с искусством, с рисованием.       Вера медленно кивнула.       — Это красиво и гениально. — сказала Морвенна. — Очень.       — А потом Артур начал задавать вопросы. — Мелани улыбнулась, вспоминая взлохмаченного сценариста с горящими глазами. — Он такой смешной. Я сказала, что если бы он знал, где я живу, он бы в окна ко мне лазил за советами.       Все засмеялись. Даже Вера позволила себе короткую улыбку.       — И мы придумали про Арабеллу такие вещи… — Мелани замолчала, подбирая слова. Лицо её стало серьёзным. — Такие важные.       Тишина опустилась на маленькую кухню. Даже чайник, казалось, перестал шуметь.       — Про то, почему у неё нет друга, как у Пятого. — тихо сказала Мелани. — Про то, как она подружится с Клаусом. Про то, как она… как она попрощается с мамой.       Соланж замерла. Её глаза наполнились тревогой.       — Это звучит… грустно. — осторожно сказала она.       — Это будет самая сильная сцена в сезоне. — уверенно сказала Мелани. — Режиссёр так сказал. И Артур. И все. Они сказали, что это не просто сцена, это… катарсис. Что люди будут плакать. А потом звонить своим мамам.       В комнате стало совсем тихо.       — А Эйдан? — не выдержала Соланж.       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. Она опустила глаза, уставившись в свою чашку.       — Он был рядом. — прошептала она. — Весь день. Смотрел на меня, поддерживал. Сказал что ему нравятся мои веснушки. Когда я вышла в костюме Арабеллы, он сказал, что это красиво. И когда я рассказывала про маму, он взял меня за руку. Просто так. Чтобы я не боялась.       Соланж прижала руки к груди и издала тот самый звук — громкий, восторженный, с подвыванием.       — Это так романтично! — воскликнула она, подпрыгивая на стуле. — Он правда хороший? Он правда-правда тебя любит?       Мелани подняла глаза. Встретилась взглядом с Соланж. В глазах подруги было столько веры, столько надежды, столько желания, чтобы сказка оказалась настоящей, что у Мелани защемило сердце.       — Правда. Мы любим друг друга. — сказала Метьюз.       Слово обожгло горло. Оно было слишком тяжёлым. Слишком лживым. Слишком… опасным.       — Он… он хороший. — добавила Мелани, и в этот момент она вдруг поняла, что говорит чистую правду. Независимо от контракта, от пиара, от всего. Эйдан был хорошим. Настоящим. Тёплым.       Вера молчала. Она просто смотрела. Сканировала, как робот, лицо Мелани своими стальными глазами, считывала каждую эмоцию, каждое движение зрачков. И в её взгляде уже не было подозрения — только что-то другое. Что-то очень похожее на принятие.       — Знаете.... — вдруг сказала Мелани, и улыбка сама собой расползлась по её лицу. — У него есть ямочки на щеках.       — Что? — переспросила Соланж.       — Когда он улыбается, у него появляются ямочки. Вот здесь. — Мелани ткнула пальцем в собственные щёки. — Маленькие такие. Очень… милые.       Соланж издала звук, похожий на умирающего тюленя.       — ЯМОЧКИ! — простонала она. — У НЕГО ЯМОЧКИ! О БОЖЕ, ЭТО ТАК МИЛО, ЧТО Я СЕЙЧАС ЛОПНУ!       — Только не на мои орхидеи. — сухо сказала Вера.       — И он улыбается. — продолжала Мелани, уже не в силах остановиться. — Не для камер, не для публики, а просто так. По-настоящему. И когда эти ямочки появляются, то он становится таким… таким…       — Глупым? — подсказала Вера.       — Тёплым. — поправила Мелани. — Как будто солнце выглянуло.       Алиса сняла очки и медленно протёрла их.       — Ты влюблена. — сказала она спокойно. — Констатирую факт.       — Я… — начала Мелани и осеклась.       Потому что Алиса была права. Они с Эйданом любят друг друга по контракту. Только по контракту. Соланж обняла её через стол, насколько это было возможно.       — Я так рада за тебя. — прошептала она. — Ты заслуживаешь счастья. Правда.       Вера молча кивнула. Для неё это было равносильно долгой речи с оркестром.       — Я вам кое-что покажу! — Мелани резко сменила тему, потому что ещё немного — и она бы разревелась от переполнявших эмоций. Она полезла в сумку, нащупала телефон и вытащила его. — Меня сфотографировали в образе! Риту, она Лайлу играет, сфоткала. Я хочу вам показать!       Она уже разблокировала экран, когда Алиса вдруг подняла руку, как на уроке.       — Стоп.       Мелани замерла.       — Мелани. — голос Алисы стал серьёзным, профессиональным. — Ты подписывала контракт. Там наверняка есть пункт о неразглашении образа до официального выхода. Ты уверена, что нам можно это видеть?       — Алиса! — закатила глаза Соланж. — Мы же её подруги! Мы никому не расскажем! Ни одной живой душе!       — Дело не в том, расскажем или нет. — упрямо возразила Алиса, поправляя очки. — Дело в том, что технически это может считаться нарушением. Если утечка пойдёт от нас, даже случайно, даже не специально, Мелани может пострадать. Штрафы, расторжение контракта, судебные иски…       — Алиса. — вмешалась Вера, и в её голосе зазвенела сталь. — Закрой рот и дай посмотреть. Никто не узнает.       Алиса перевела взгляд на Веру, потом на умоляющее лицо Соланж, потом на Мелани, которая уже готова была убрать телефон обратно в сумку. Вздохнула.       — Ну, ладно, только ради вас. — сдалась она. — Но я этого не говорила. И если что, я вас не знаю. Мы встретились впервые, я просто прохожая, ничего не видела.       — Алиса! — хором воскликнули Соланж и Мелани.       — Шучу. — буркнула Алиса, но уголки её губ подрагивали. — Почти.       Мелани разблокировала телефон, нашла фото и протянула его подругам.       — Вот. Это моя Арабелла. — сказала она.       Тишина. На экране была Арабелла. Настоящая. Живая. В мятной рубашке с цветочным принтом, с галстуком, в котором угадывался карандаш, с юбкой, которая при каждом движении должна была шелестеть, с кроссовками, готовыми к бегу. На левом предплечье — скетчбук, футуристичный и странный. На лице — лёгкая, чуть загадочная улыбка. И веснушки. Много веснушек, рассыпанных по щекам и носу, как солнечные зайчики.       Соланж издала тот самый звук — громкий, восторженный, с подвыванием, но в этот раз он был в три раза громче.       — БОЖЕ МОЙ! — закричала она, подпрыгивая на стуле так, что чашки задребезжали. — ЭТО ТЫ? ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ… ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ КАК НАСТОЯЩАЯ СУПЕРГЕРОИНЯ!       Она выхватила телефон у Мелани и прижала к груди, разглядывая фото с благоговением.       — Не разбей. — сухо сказала Вера, протягивая руку.       Соланж нехотя отдала телефон. Вера взяла его медленно, внимательно, будто это был не телефон, а древняя реликвия. Она приблизила изображение, рассматривая каждую деталь — галстук, скетчбук, кроссовки, веснушки.       Её лицо оставалось непроницаемым. Вера умела держать маску лучше всех. Но в глазах… в глазах загорелось что-то тёплое. Что-то, что она тщательно скрывала, но сейчас не смогла спрятать.       — Круто. — сказала она наконец. Коротко. Сухо. Но в этом «круто» слышалось больше, чем в любых восторженных речах. — Серьёзно. Очень круто.       — Дай посмотреть ещё раз! — Соланж выхватила телефон обратно, и Вера даже не возражала. — О боже, этот галстук! А скетчбук на руке! А веснушки! Ты настояла на веснушках?       — Да, я же говорила. — кивнула Мелани, чувствуя, как от их реакции у неё самой наворачиваются слёзы. — Сказала, что у Арабеллы должна быть солнечная кожа. Чтобы веснушки светились, когда она улыбается.       — Это гениально. — заявила Соланж тоном, не терпящим возражений. — Ты гениальна. Я твой самый преданный фанат. Буду продавать цветы и всем рассказывать, что моя лучшая подруга — супергероиня.       — Только не рассказывай. — попросила Мелани, смеясь. — А то Алиса меня засудит.       — Я не засужу. — возразила Алиса, забирая наконец телефон у Соланж. — Я буду защищать. Это разные вещи.       Она долго смотрела на фото. Очень долго. Потом сняла очки, протёрла их, снова надела. Снова посмотрела.       — Ты похожа на… — она замолчала, подбирая слова. — На ту, кем ты всегда была внутри. Не той, кто боялась, сомневалась, пряталась. А той, кто могла всё.       Она протянула телефон обратно Мелани.       — Поздравляю. — сказала она просто. — Ты нашла себя.       У Мелани перехватило горло. Комок, который душил её весь вечер, наконец прорвался — не наружу, не в слёзы, а в тепло, разлившееся по груди.       — Спасибо. — прошептала она. — Вам всем. За то, что вы есть у меня.       Соланж подскочила и обняла её так крепко, что Мелани едва не задохнулась. Вера просто кивнула, но в этом кивке было столько, сколько другие не вместили бы и в длинную речь. Алиса улыбнулась — той своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только для самых близких.       — А теперь. — сказала Соланж, отстраняясь и вытирая глаза (потому что она, конечно, плакала, куда без этого), — расскажи ещё про ямочки. Подробно. С деталями. Я хочу всё знать.       Мелани засмеялась. И рассказала. Ещё раз. С деталями. Со всеми подробностями. А подруги слушали. И верили. И радовались. Потому что это был её день. Её маленькая победа. Её шаг в новую жизнь. И они были рядом.

***

      Был поздний вечер. За окнами уже давно стемнело, и только жёлтый свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески, ложась на пол длинными, размытыми полосами.        Кухня дома Метьюзов. Сердце этого дома, где всегда пахло чем-то вкусным, где собирались все вместе, где можно было быть собой — без масок, без ролей, без контрактов.       Сегодня пахло особенно. Жареное мясо, чеснок, розмарин — папа постарался, сам мариновал стейки. Картофельное пюре, воздушное, с золотистой корочкой, которую мама всегда делала в духовке. Салат из свежих овощей, хрустящий, пахнущий летом. Всё это смешивалось в тот неповторимый аромат, который назывался «дом».       Мелани сидела за столом, и перед ней уже высилась гора тарелок. Мама всё подкладывала и подкладывала, будто Мелани не ела неделю. Стейк, ещё пюре, ещё салат, ещё кусочек хлеба.       — Мам, я лопну сейчас. — простонала Мелани, но ложка уже опускала ей в тарелку очередную порцию.       — Ешь-ешь, чтобы всё съела. — строго сказала Ирэн. — Ты сегодня много работала, надо восстанавливать силы.       Чуви крутился под столом, периодически тыкаясь мокрым носом в ноги Мелани и умоляюще глядя на неё огромными чёрными глазами. Он уже получил свою порцию, но разве это считается? Конечно, нет. Собака, которая только что умяла миску корма, смотрела так, будто её не кормили как минимум неделю.       — Чуви, отстань. Нельзя. — беззлобно сказала Мелани, но кусочек мяса всё равно упал под стол. Чисто случайно. Честное слово.       Чуви довольно зачавкал. Ирэн сидела напротив, в своём любимом домашнем платье, без жакета, без туфель, с распущенными волосами, в которых уже мелькала седина. Она смотрела на среднюю дочь с тем особенным материнским выражением, которое умеет быть одновременно и любящим, и оценивающим.       Девид — во главе стола, с очками на носу, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он уже отложил чертежи и теперь сосредоточенно нарезал мясо для принцессы на маленькие кусочки, но то и дело поглядывал на Мелани поверх очков.       Хлоя сидела с книгой. Делала вид, что читает. Но Мелани знала этот приём: Хлоя всегда так делала, когда хотела казаться отстранённой, но на самом деле впитывала каждое слово. Книга была раскрыта на одной и той же странице уже полчаса.       Лиззи — или, как она требовала себя называть, принцесса — сидела на своём высоком стуле и с упоением уничтожала картофельное пюре. Оно было уже не только во рту, но и на щеках, на носу, на подбородке, на платье и, кажется, даже на кукле Рапунцель, которая сидела рядом. Рапунцель выглядела так, будто пережила ядерную войну, но Лиззи это не волновало.       — Как прошёл день? — спросила Ирэн, пододвигая к Мелани тарелку с хлебом. — Подробно. Мы хотим всё знать.       Мелани откусила кусочек стейка — идеально прожаренный, сочный, тающий во рту — и зажмурилась от удовольствия.       — Потрясающе. — сказала она, когда смогла говорить. — Честно. Просто потрясающе.       Она рассказывала, и слова лились сами собой. Про гримёрку, про актёров, про то, как Джастин её поддержал, как Дэвид шутил, как Роберт назвал её сталкером.       — Роберт Шиэн? — переспросил Девид, откладывая вилку. — Тот, что играет Клауса?       — Да! — Мелани сияла. — Он такой смешной. И добрый. На самом деле добрый.       — А этот… как его… Эйдан? — осторожно спросила Ирэн. — Он был там?       Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. Она опустила глаза в тарелку, пытаясь справиться с румянцем, но это было бесполезно.       — Да. — тихо сказала она. — Он был рядом со мной. Весь день.       — И как он к тебе относится? — Девид прищурился. В этом прищуре читалось сразу всё: и отеческая забота, и готовность в любой момент встать на защиту дочери, и лёгкое недоверие ко всем парням в мире вообще.       — Хорошо. — твёрдо сказала Мелани, встречая его взгляд. — Очень хорошо. Он… поддерживал меня. Смотрел, чтобы я не боялась. Когда я вышла в костюме, он сказал, что это красиво. И когда мы обсуждали тяжёлые сцены, он взял меня за руку. Просто так. Чтобы я чувствовала, что не одна.       Ирэн прижала руки к груди. Её глаза заблестели.       — Это так трогательно. — выдохнула она.       — Не трогательно, а подозрительно. — буркнула Хлоя, не поднимая головы от книги. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Хлоя! — возмутилась Ирэн.       — Что? Я просто анализирую. Я будущий журналист между прочим.       Мелани посмотрела на сестру. Хлоя делала вид, что читает, но её пальцы, державшие книгу, чуть побелели от напряжения.       — Он правда хороший. — сказала Мелани. — Я знаю, ты не веришь, но… он правда.       Хлоя промолчала. Но книгу закрыла.       — А у него есть ямочки на щеках. — вдруг выпалила Мелани и сама удивилась.       — Что? — переспросил Девид.       — Когда он улыбается, у него появляются ямочки. Вот здесь. — Мелани ткнула пальцем в собственные щёки. — Маленькие такие. Очень… милые.       Ирэн издала звук, очень похожий на тот, который обычно издавала Соланж.       — О боже. — простонала она. — Ямочки. Это же самое милое, что может быть у мужчины.       — Согласен. — неожиданно сказал Девид. — У меня тоже были ямочки в молодости.       — У тебя они до сих пор есть, дорогой. — мягко сказала Ирэн. — Просто ты редко улыбаешься.       Все засмеялись. Даже Хлоя позволила себе лёгкое подобие улыбки. Лиззи наконец оторвалась от пюре и уставилась на Мелани огромными глазами.       — А он красивый? — спросила она с полным ртом.       — Принцесса, не жуй и говори. — машинально сказала Ирэн.       Лиззи сглотнула с видимым усилием и повторила:       — А он красивый?       Мелани улыбнулась.       — Красивый. — сказала она. — Очень.       — А волосы у него есть? — продолжила допрос Лиззи.       — Конечно, есть.       — А глаза?       — Тоже есть.       — А нос?       — Принцесса! — засмеялась Ирэн. — Что за вопросы?       — Я проверяю. — важно сказала Лиззи. — У принца должно быть всё на месте. И нос, и глаза, и волосы. И корона. У него есть корона?       — Короны нет. — призналась Мелани.       — Плохо. Очень плохо. — нахмурилась Лиззи. — Но можно мою дать. У меня их очень много.       — Спасибо, Принцесса — серьёзно сказала Мелани. — Обязательно передам.       Лиззи удовлетворённо кивнула и вернулась к пюре.       — А ты его поцеловала? — спросила она, не поднимая головы.       — ЛИЗЗИ!       — Я не Лиззи! — возмутилась девочка, замахиваясь ложкой. — Я ПРИНЦЕССА!       — Принцесса! — исправилась Ирэн. — Нельзя задавать такие вопросы!       — Почему? — искренне удивилась Лиззи. — Мне же интересно.       Все засмеялись. Даже Хлоя не выдержала — уголки её губ дрогнули.       — Нет. — сказала Мелани, краснея. — Мы не целовались. Пока.       — А когда будете? — не унималась Лиззи.       — Принцесса, доедай пюре. — твёрдо сказал Девид. — Разговоры потом.       Лиззи надулась, но послушалась. Чуви, воспользовавшись суматохой, сунул нос в тарелку Лиззи и быстро слизнул остатки пюре. Лиззи взвизгнула, Чуви дёрнулся, стул качнулся, и на секунду показалось, что всё летит в тартарары. Но Девид ловко поймал и стул, и Лиззи, и даже удержал куклу Рапунцель.       — Чуви! — строго сказала Мелани. — Нельзя воровать у принцесс!       Чуви посмотрел на неё с выражением «я ничего не делал, это всё ложь и провокация» и улёгся под стол, делая вид, что он просто спит и вообще ни при чём.       — Прости, Принцесса. — вздохнула Мелани.       — Ничего. — великодушно сказала Лиззи. — Я поделюсь с ним. Он же королевский пёс. Ему можно.       Все снова засмеялись. Хлоя наконец отложила книгу и посмотрела на Мелани в упор. Долго. Изучающе.       — Ты выглядишь счастливой. — сказала она наконец. Голос был ровным, но в нём чувствовалось что-то, чего Мелани не могла определить. — Надеюсь, это ненадолго не фальшивка.       — Хлоя! — возмутилась Ирэн. — Прекрати!       — Что? Я просто говорю.       Мелани встретила взгляд сестры. Не отвела глаз.       — Это не фальшивка. — сказала она твёрдо. — Правда.       Хлоя смотрела на неё ещё долго. Секунду. Две. Пять. Потом кивнула. Один раз. Коротко. Отвернулась. Но Мелани успела увидеть: в глазах Хлои мелькнуло что-то похожее на облегчение.       — Ладно. — сказала Хлоя, снова открывая книгу. — Посмотрим. Я рада, что ты счастлива.       Это было больше, чем Мелани могла ожидать. От Хлои. Почти признание. Почти. Чуви высунул голову из-под стола и положил её Мелани на колени. Тяжёлую, тёплую, успокаивающую. Мелани погладила его по голове.       — Всё хорошо, Чуви. — прошептала она ему. — Всё правда хорошо.       Чуви лизнул её руку. И в этот момент Мелани почувствовала: да, хорошо. По-настоящему. Несмотря на ложь, на контракты, на пиар. Здесь, за этим столом, с этими людьми и этой собакой, она была собой. И этого никто не мог у неё отнять.       Ирэн подложила ей ещё пюре.       — Ешь, детка. — сказала она. — Завтра новый день. Новые приключения.       Мелани ела. И улыбалась.

***

      Была поздняя ночь. За окнами уже давно не слышно машин, только редкий ветер шелестит листвой где-то вдалеке. Город засыпал, уступая место тишине и темноте.       Комната Мелани. Здесь было темно — не абсолютно, а той мягкой, уютной темнотой, когда глаза уже привыкли, и можно различать очертания предметов. Старый письменный стол у окна, заваленный блокнотами и карандашами. Стеллаж с книгами, где рядом с томиками классики теснились комиксы и артбуки. На стенах — её рисунки, наброски, портреты, застывшие в рамкам под стеклом.       За окном горели фонари. Их жёлтый свет пробивался сквозь тонкие занавески, ложился на пол длинными, размытыми полосами, играл на стенах, создавая причудливые тени. Где-то далеко лаяла собака — чужая, не Чуви, — и этот лай доносился приглушённо, почти невесомо.       Чуви спал в ногах. Он свернулся калачиком, уткнувшись носом в собственный хвост, и тихонько посапывал во сне. Иногда его лапы подёргивались — наверное, снилось что-то хорошее. Может быть, бесконечная игра с тем самым бархатным шарфом. Может быть, Эйдан с его виноградом. Кто знает, что снится собакам?       Мелани лежала на спине, уставившись в потолок. Спать не хотелось. Слишком много впечатлений за один день. Слишком много эмоций. Слишком много всего, что не укладывалось в голове, что требовало осмысления, переваривания, укладывания по полочкам.       Гримёрка. Джастин. Дэвид с его шутками. Роберт, который назвал её сталкером. Эмми, Эллен, Риту, Том. Все эти люди, которые были для неё звёздами с экрана, а оказались просто… людьми. Тёплыми, смешными, настоящими.       Элеонора Грей и София Мартинес — пожилая Арабелла и мама Арабеллы. Аврора Карото. Рассвет. Артур с его горящими глазами и бесконечными вопросами. Идеи, которые рождались прямо в воздухе, которые подхватывались, обсуждались, записывались в блокнот. Арабелла росла, становилась объёмной, настоящей.       И Эйдан. Он был рядом весь день. Смотрел на неё, поддерживал, улыбался той самой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. Взял за руку, когда она рассказывала про мать. Просто взял. Чтобы она не боялась.       Мелани вздохнула и повернулась на бок. Рука сама потянулась к телефону. Просто проверить время. Просто убедиться, что будильник поставлен. Просто… Экран засветился в темноте, освещая её лицо снизу. 1:47 ночи. Мелани смотрела на цифры и понимала, что завтра, точнее уже сегодня, будет тяжело вставать. Но спать всё равно не хотелось.       Пальцы сами, без участия мозга, открыли браузер. Сами, без команды, набрали в поиске: «Эйдан Галлахер инстаграм». Она уже видела его страницу раньше. Ещё до всего этого. Когда он был просто актёром с экрана, просто красивой картинкой, просто одним из многих. Тогда это было безлично, безэмоционально, просто любопытство.       Сейчас всё было иначе. Она листала ленту, и каждое фото отзывалось где-то внутри. Вот он на съёмках — уставший, но улыбающийся. Вот с коллегами — Роберт обнимает его за плечи, Джастин стоит рядом, все смеются. Вот какой-то пейзаж — горы, закат, одиночество. Вот еда — тарелка салата, чашка кофе. Вот книги — стопка на тумбочке, корешки, названия. Обычная жизнь. Обычные фото. Обычный человек.       И вдруг — стоп. Мелани замерла. Палец застыл над экраном, так и не сделав следующее движение. Фото. На нём был Эйдан. Он стоял у окна — судя по всему, в своей комнате, той самой, которую она видела во время видеозвонка. За окном — закат, небо окрашено в оранжево-розовые тона, лучи солнца падают на его лицо, на плечи, на…       На нём были только джинсы. И рубашка — но она расстёгнутая. Полностью раскрыта. Может, он только что переодевался, может, просто так получилось, может, специально для фото — неважно.       Важно было то, что она увидела. Идеальный пресс. Каждая мышца прорисована, будто высечена из мрамора опытным скульптором. Квадратики пресса, рельефные, чёткие, переходящие в косые мышцы, которые уходили под джинсы. Широкая грудь, сильные плечи, руки — не перекачанные, а именно такие, какие должны быть у человека, который много работает над собой. И лицо. Лёгкая, чуть ленивая улыбка на губах. Взгляд, устремлённый прямо в камеру.       Прямо в неё. Мелани почувствовала, как краска заливает щёки. Потом шею. Потом уши. Ей стало жарко, хотя в комнате было прохладно. Она смотрела на фото. Не могла оторваться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Казалось, Чуви сейчас проснётся от этого стука.       — О боже. — прошептала она.       Голос прозвучал хрипло, по-царапанному. Чуви во сне вздохнул и перевернулся на другой бок, уткнувшись носом ей в ногу. Мелани смотрела ещё секунду. Две. Пять. Потом заставила себя заблокировать экран и отбросить телефон на подушку.       — Не думать об этом. — приказала она себе шёпотом. — Не думать. Спать. Закрыть глаза и спать.       Она закрыла глаза. В темноте перед внутренним взором снова всплыло фото. Эйдан у окна. Закатный свет. Раскрытая рубашка. Пресс. Улыбка. Взгляд. Она открыла глаза.       — Нет. — сказала она потолку. — Нет. Я сильная. Я могу не смотреть.       Она снова закрыла глаза. Пресс. Улыбка. Ямочки на щеках. Взгляд. Она застонала и зарылась лицом в подушку.       — Это просто фото. — пробормотала она в подушку. — Просто фото. Миллионы людей его видели. Ничего особенного.       Но подушка не отвечала. Только пахла кондиционером и домом. Мелани полежала так минуту. Две. Потом рука сама, предательница, независимо от мозга, потянулась к телефону.       — Нет. — прошептала Мелани, но пальцы уже схватили холодный корпус.       Она разблокировала экран. Фото всё ещё было открыто. Она не закрыла его, только заблокировала. Эйдан смотрел на неё с экрана. И в этот момент Мелани вдруг отчётливо, до мурашек, почувствовала, что он смотрит прямо на неё. Не в камеру, не в объектив, не в пустоту. А именно на неё. Мелани. Девушку в жёлтом платье, с незабудками в волосах, с разбитым сердцем и путаницей в голове. Это было невозможно. Это была просто игра света, просто удачный ракурс, просто иллюзия. Но Мелани почувствовала, как сердце пропустило удар. Она смотрела на него. Он смотрел на неё.       В комнате было тихо. Только Чуви посапывал да где-то далеко шумел холодильник. Мелани смотрела на фото долго. Очень долго. Потом её палец сам, без команды, нажал на кнопку «подписаться». Экран моргнул, подтверждая действие. Она подписалась на его аккаунт. Теперь она будет видеть все его посты. Все фото. Всё, что он выкладывает. Она станет одной из шести миллионов. Одной из тех, кто ждёт, лайкает, комментирует. Одной из…       — Что я делаю? — прошептала Мелани.       Но ответа не было. Она ещё раз посмотрела на фото. На его улыбку. На его глаза. На эту чёртову растегнутую рубашку. Потом заблокировала экран, положила телефон на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть, чтобы не соблазняться, чтобы…       Чуви во сне придвинулся ближе, уткнулся носом ей в бок. Мелани закрыла глаза. Перед глазами всё ещё стояло фото. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, отчего хотелось улыбаться. Она думала о завтрашнем сегодняшнем дне. О том, что снова увидит его. Услышит его голос. Увидит эту улыбку. Эти ямочки. Этот взгляд. Сердце снова забилось быстрее.       — Спокойной ночи, Эйдан. — прошептала Мелани в темноту.       Через пять минут её дыхание стало ровным и глубоким. Она спала. Чуви посапывал рядом. За окном гасли фонари, уступая место рассвету. Ночь заканчивалась. Завтра Сегодня будет новый день. Новый день, полный надежд, страхов, улыбок и, возможно, чего-то большего.