Когда лис пришёл за даром леса

      Сознание вернулось к Вике медленно, сквозь густой, сладкий туман глубокого, довольного сна. Она попыталась пошевелиться и тихо ахнула. Каждая мышца в её теле, особенно в районе бёдер и внутренней поверхности ног, ныла приятной, но совершенно реальной болью. Воспоминания о ночи нахлынули волной жара, заставив её покраснеть даже в одиночестве под одеялом.       Она попыталась сесть. Ноги, обычно такие послушные, отказались слушаться. Они дрожали и казались ватными, едва выдерживая её вес, когда она опёрлась на локти. Она снова рухнула на подушки с глухим стоном. Вот что значит провести половину ночи в… очень энергичных занятиях, — подумала она, сгорая от стыда и странной гордости.       Рядом что-то зашевелилось. Рафаэль лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Его выражение было смесью нежности, мужского удовлетворения и лёгкого беспокойства.       — Не торопись, — его голос был хриплым от сна. — У нас весь день. Вернее, все дни.       Он потянулся и осторожно, ладонью, начал разминать её бедро, там, где мышцы были напряжены сильнее всего. Его прикосновение было твёрдым и опытным, и боль почти сразу начала отступать, сменяясь приятным теплом.       — Я… я не могу встать, — пробормотала она, пряча лицо в подушку.       — Ничего страшного. Я буду носить тебя на руках, если понадобится, — он сказал это совершенно серьёзно. Потом его выражение стало задумчивым. — Ви… есть кое-что, о чём мы не говорили. О последствиях нашей связи. Не только о силе и каналах.       Он сделал паузу, выбирая слова. Вика приоткрыла один глаз, насторожившись.       — Лисы, особенно прямые потомки Девятихвостых… мы живём долго. Очень долго. Ливерию почти восемь веков, и он всё ещё в расцвете сил. Я… теперь и ты тоже.       Он посмотрел ей прямо в глаза, чтобы она поняла серьёзность его слов.       — Связь душ, помавка, которую мы совершили… она делится не только силой. Она делится жизнью. Её сроком. Твой биологический возраст останется пятнадцать лет ненадолго. Ты будешь взрослеть, достигнешь расцвета… и останешься в нём. На века. Возможно, на столько же, сколько проживу я.       Вика замерла. Мысль не укладывалась в голове. Она представляла себе долгую, может, даже счастливую жизнь рядом с ним. Но столетия? Это было из области сказок и легенд. Она смотрела на свои руки — обычные, пухлые заячьи лапки. Они должны были стареть, покрываться морщинами, слабеть. А теперь… теперь нет?       — Я… я не умру? Рано? — прошептала она, не в силах подобрать другие слова.       — Не так, как умирают твои сородичи, — мягко сказал он. — Ты не состаришься и не угаснешь от времени. Ты можешь пасть в битве, от болезни, от несчастного случая… но не от старости. Не в ближайшие сотни лет. Ты стала частью чего-то большего. Частью меня. И я — частью тебя. Наша жизнь теперь… общий ресурс.       Он видел, как в её глазах мелькают эмоции: шок, страх, легкомысленная радость, а потом снова страх, но уже другого рода.       — А… а моя семья? Марк? Алекс? Мама? — её голос дрогнул.       Рафаэль вздохнул, его рука продолжала гладить её бедро.       — Они останутся такими, какие есть. Ты будешь видеть, как они стареют. Это… это будет тяжело. Это цена такой жизни. Но у тебя будет я. И наша семья здесь. И возможно, со временем… наши дети, если они будут, унаследуют эту долготу. — Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Это не подарок, который можно вернуть, Ви. Это часть сделки. Часть того, кем я являюсь. И теперь — кем являешься ты.       Вика молчала, переваривая. Вечность. Рядом с ним. Но цена — наблюдать, как уходит всё её прошлое. Её детство уже было разбито, а теперь ей говорили, что и вся её человеческая… заячья… смертность тоже уходит. Она чувствовала себя одновременно невероятно могущественной и бесконечно маленькой, потерянной.       — Я… я не знаю, что чувствовать, — честно призналась она.       — И не надо сразу знать, — он обнял её, прижимая к себе. — У нас есть время. Много времени. Чтобы привыкнуть к этой мысли. Чтобы оплакать то, что придётся оставить. И чтобы построить то, что будет впереди. Ты не одна. Мы — мы — будем жить эти века. Вместе.       Он говорил «вместе», и это слово, произнесённое в этой новой, пугающей реальности, стало её якорем. Она прижалась к нему, слушая стук его сердца — сердца, которое теперь, по сути, билось и за неё тоже. Ноги всё ещё не слушались, тело ныло, но это были мелочи по сравнению с открывшейся перед ней бездной времени. Но в этой бездне была его рука, держащая её. И пока он был рядом, даже вечность не казалась такой уж страшной. Просто… очень, очень длинной жизнью, которую предстояло прожить с ним.       Долгое молчание повисло в воздухе, наполненное весом открывшейся истины. Потом Вика тихо, почти неуловимо, хмыкнула. Она подняла голову, посмотрела на его серьёзное лицо и… легонько укусила его за подбородок.       — Ай! — он притворно вздрогнул, хотя улыбка уже начала пробиваться сквозь его серьёзность.       — Проблемы, — заявила она, её голос был твёрже, чем можно было ожидать после шокирующих новостей, — будем решать по мере поступления. Сегодня… сегодня мне надо просто научиться снова ходить. Или нет. — Она покраснела, и её уверенность мгновенно испарилась. Она опустила глаза. — Мне… мне срочно надо. В туалет.       Она произнесла это так тихо, что он едва расслышал. Потом, ещё тише, добавила, сгорая от стыда: — Писать.       Рафаэль не рассмеялся. Он просто мягко улыбнулся, и в его глазах засветилось облегчение от того, что она вернулась из пугающих далей вечности к насущным, простым потребностям.       — Это решаемо, — сказал он просто.       Он откинул одеяло, обнажив их обоих, и легко поднял её на руки, как перо. Вика вскрикнула от неожиданности и инстинктивно обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом. Они прошли через гардеробную в его личную ванную комнату — просторную, с глубокой каменной купелью и, конечно, всеми необходимыми удобствами.       Он посадил её, проявив тактичность, отвернувшись, но оставаясь рядом на случай, если её ноги всё ещё не слушались. Когда она закончила и смыла, он снова взял её на руки.       — Комнату сейчас будут убирать, — сказал он, направляясь не обратно в спальню, а через другой проход. — Пойдём в купальню. Тёплая вода снимет боль в мышцах.       Он нёс её по прохладным каменным коридорам, и Вика, прижавшись к нему, вдруг остро осознала, что они оба абсолютно голые, и любой слуга, появись он сейчас, увидел бы их господина, несущего свою новоиспечённую жену, покрытую следами их страстной ночи. Мысль заставила её снова зарыться лицом в его шею, но на этот раз стыд был смешан с каплей гордости.       Они вошли в большую, парадную купальню замка с огромным бассейном, наполненным тёплой, пахнущей травами водой. Пар стелился над поверхностью. Рафаэль осторожно опустил её на край, сам шагнул в воду и снова подхватил её, чтобы усадить на подводную каменную скамью, где вода доходила ей до плеч.       Тепло мгновенно обволокло её, успокаивая ноющие мышцы. Она вздохнула от облегчения.       — Ты… ты будешь со мной? — робко спросила она, глядя, как он стоит перед ней, вода омывает его торс.       — Конечно, — он сел рядом, обвив её плечо рукой и притянув к себе. — Я обещал носить тебя на руках, если понадобится. А пока… просто посидим. Никаких проблем. Никаких решений. Просто ты, я и тёплая вода.       Он поцеловал её в мокрый висок, и они замолчали, сидя в тишине купальни, в облаке пара, наблюдая, как кружатся легкие листики трав на поверхности воды. Вечность могла подождать. Сейчас у них было это — первое спокойное утро после бури страстей и откровений, простой момент близости и заботы, который был важнее любых грандиозных пророчеств о будущем. И он был с ней. Здесь и сейчас. Этого пока было достаточно.       Тёплая вода, его спокойное присутствие и усталость после бессонной ночи сделали своё дело. Напряжение покинуло тело Вики, мышцы расслабились, а веки стали тяжёлыми. Она сидела, прислонившись к нему, и её дыхание постепенно стало ровным и глубоким. Голова склонилась ему на плечо.       Рафаэль почувствовал, как она обмякла. Он осторожно отклонился, чтобы взглянуть на её лицо. Её глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты, на ресницах дрожали капельки пара. Она заснула. Прямо в купальне, сидя в воде.       Он тихо усмехнулся про себя, переполненный нежностью. Осторожно, чтобы не разбудить, он принялся её мыть. Его движения были медленными, методичными, полными какой-то священной почтительности. Он смыл с её кожи остатки их ночи, следы слёз и пота, аккуратно промыл её белые волосы. Она лишь тихо постанывала во сне, поворачивая голову в его ладонях, но не просыпалась.       Потом он вытер её огромным, мягким, нагретым полотенцем, впитывая влагу с каждой пушинки её шерстки на ушах и хвостике. Она была такой беззащитной и доверчивой в его руках, что у него сжалось сердце.       Он завернул её в сухое полотенце, как в кокон, взял на руки и отнёс обратно в их покои.       Комната, как он и обещал, была уже безупречно убрана. Свежее бельё, открытое окно, пропускающее утренний воздух, и на небольшом столике у камина стоял скромный, но аппетитный завтрак под серебряными колпаками.       Рафаэль уложил Вику на чистую, прохладную постель. Она промычала что-то неразборчивое и, всё ещё во сне, перевернулась на бок, поджав ноги. Её рука потянулась вперёд, как бы ища что-то для объятий во сне.       Он понял. Медленно, чтобы не спугнуть, он прилёг рядом с ней на спину и подсунул ей под руку один из своих пушистых, чёрных с алым, хвостов. Она инстинктивно обняла его, прижала к груди и… уткнулась в густой мех лицом.       И тут произошло нечто, от чего дыхание Рафаэля замерло, а по спине пробежали мурашки.       Во сне, устроившись поудобнее, Вика обхватила хвост чуть сильнее и… её губы сомкнулись вокруг пучка меха на его кончике. Она начала тихо, почти незаметно, посасывать его, как ребёнок сосёт уголок одеяла. Это было чистейшее проявление детского, глубокого успокоения и доверия.       Рафаэль лежал неподвижно, поражённый до глубины души. Это было так интимно, так невинно и так бесконечно трогательно, что у него на глаза навернулась предательская влага. Его грозный, могущественный хвост, символ его силы и статуса, теперь служил соской для его спящей жены. И в этом не было ничего унизительного. Была только бесконечная, всепоглощающая нежность.       Он не стал двигаться, боясь потревожить её. Он просто лежал и смотрел, как она спит, обнимая его хвост, изредка посасывая его во сне и издавая тихие, довольные звуки. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь штору, золотил её белые волосы и ресницы.       Завтрак мог подождать. Вечность могла подождать. Сейчас в мире существовало только это: его спящая, икающая во сне жена, доверчиво сосущая его хвост, и он, охраняющий её сон, чувствуя каждое её движение через чувствительные волоски. Это был их первый по-настоящему мирный момент в новом, бесконечном совместном будущем. И он был совершенен