Когда лис пришёл за даром леса

      Дверь в их комнату захлопнулась, отсекая шум и любопытные взгляды. В комнате было тихо, прохладно и просто: большая кровать, стол, стул, кувшин с водой. Но воздух в ней моментально наэлектризовался.       Рафаэль не стал осматриваться. Он повернулся к Вике, и его фиолетовые глаза, обычно напоминающие сумеречный ирис, стали темными, почти чернильными, с золотыми искорками зрачков, расширившихся от бури внутри. В них бушевала не просто страсть, а нечто первобытное, possessive, яростное.       — Разденься, — сказал он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было просьбы. Это был приказ хищника, требующего доступа к своей добыче.       Вика почувствовала, как холодок страха и волнения пробежал по спине. Она смутилась. Раздеваться здесь, сейчас, под этим взглядом… Но ослушаться она не могла. И не хотела.       Вместо того чтобы возиться с застёжками, она сделала проще — её тело сжалось, уменьшилось, одежда, потеряв опору, мягко спала на пол. На полу сидел маленький, пушистый белый кролик с большими, настороженными зелёными глазами. Он метнулся к кровати, легко запрыгнул на покрывало и уже там, в безопасности мягкого ложа, снова принял свою человеческую форму. Она сидела на кровати, голая, прикрываясь только своими длинными белыми волосами, и смотрела на него, широко раскрыв глаза.       Она видела, как он изменился. Его человеческое обличье поплыло, стало менее чётким. И на ковре перед кроватью возник лис. Не просто крупный зверь, а существо мифическое, величественное и пугающее. Чёрная, лоснящаяся шерсть, девять мощных хвостов с алыми кончиками, которые медленно, угрожающе шевелились. Фиолетовые глаза в этой форме горели тем же штормовым огнём.       Он не стал ходить вокруг. Одним плавным, беззвучным прыжком он оказался на кровати, навис над ней, отрезав все пути к отступлению. Его горячее дыхание пахло лесом и грозой.       И он начал.       Не с поцелуев. Не с ласк.       Он начал с её лица. Большой, шершавый, тёплый язык лисенка скользнул по её щеке, от виска к подбородку, оставляя влажный, пахнущий им след. Потом — по другой. Он вылизывал её лоб, переносицу, веки, заставляя её зажмуриваться. Это не было нежностью. Это было мечением. Примитивным, животным актом обозначения своей собственности.       Он не пропустил ни сантиметра. Его язык скользил по её шее, за ушами — Вика вздрагивала и пищала, когда он касался особенно чувствительных мест, — спускался к ключицам. Он лизал её плечи, руки, каждый палец, потом вернулся к центру, к её груди, обходя сосок, но тщательно омывая языком всю округлость, как будто смывая с неё невидимую пыль чужих взглядов.       Вика лежала, заворожённая, парализованная этой странной, дикой лаской. От него исходил жар, и его шерсть щекотала её кожу. Стыд куда-то улетучился, осталось только острое, почти болезненное осознание каждого прикосновения. Он лизал её живот, тот самый, который она стеснялась, с таким же тщанием, обводя пупок, заставляя её мышцы непроизвольно напрягаться. Спускался ниже, к бёдрам, внутренней стороне бедер…       Это было интенсивно, властно и абсолютно безжалостно. Он вылизывал её, как лисица вылизывает своих детёнышей, но с безумной, ревнивой страстью взрослого зверя, помечающего свою самку. На её коже, везде, где прошёл его язык, оставался его запах — тёплый, пряный, дикий. Он смешивался с её собственным, создавая новую, общую метку.       Когда он наконец поднял голову, его морда была близко к её лицу. Дыхание сбилось. В его глазах буря ещё не утихла, но теперь в ней читалась и какая-то дикая, первобытная нежность.       — Моя, — прохрипел он уже человеческим голосом, но с лисьим рыком в глубине. — От кончиков ушей до пяток. Моя. И пусть весь мир это знает.       И только сейчас, когда ритуал мечения был завершён, его форма снова поплыла, и над ней снова нависло человеческое тело Рафаэля, но в его глазах по-прежнему горел огонь лиса, готовый перейти от меток к чему-то более прямому и страстному. Тишину, наступившую после его слов, разрезал резкий, наглый стук в дверь.       — Господа? Ужин принёс! — раздался молодой, глуповатый голос за дверью. Видимо, сын хозяина или приказчик, забывший о строгих указаниях.       Рафаэль вздрогнул всем телом, как от удара током. Его внимание, целиком сосредоточенное на Вике, было грубо вырвано. Из щели под дверью проник запах жареного мяса и чужого, наглого человека. Но хуже всего было то, что парень не ушёл. Он, видимо, прильнул к двери, пытаясь что-то рассмотреть или услышать, и его шёпот, полный глупого любопытства, донёсся до сверхчувствительного лисьего слуха:       — …и правда зайка… с хвостом… И пухлая же, аж…       Это было последней каплей.       Контроль, и так висевший на волоске, порвался.       Низкий, нечеловеческий рык вырвался из груди Рафаэля. Его человеческая форма поплыла, растворилась в дымке. На ковре, прямо перед дверью, возник Чёрный Лис во всей своей мифической ярости. Шерсть дыбом, девять хвостов распушились, как грозовое облако, оскал обнажил ряды острых, смертоносных клыков. Фиолетовые глаза пылали чистой, нерассуждающей яростью.       Он не стал открывать дверь. Он просто вырвался сквозь неё. Дерево треснуло, щепки полетели в коридор, где замер от ужаса ополоумевший парень с подносом в руках. Зверь навис над ним, рыча так, что стены дрожали.       На лестнице, услышав грохот, капитан Хальдар лишь ухмыльнулся в свои седые усы, смачно причмокнув. — Вот это нравы! Правильно, наследник. Никаких фамильярностей с твоей самкой. Уважать научит. — Он даже не пошевелился, чтобы вмешаться, лишь жестом остановил бросившихся было вперёд молодых волков из охраны.       Флора и Игнатий, стоявшие внизу у входа на этаж, обменялись взглядами. Волчица вздохнула, а лис-служитель лишь покачал головой.       — Паника внизу, — констатировал Игнатий. — Пойду успокою хозяина-быка, пока его сын… гм… приобретает жизненный опыт.       Флора кивнула: — Я обеспечу, чтобы никто больше не поднялся.       Элис же, услышав грохот и рык, вжалась в стену в дальнем конце коридора. Её глаза были полы ужаса, но не перед зверем, а перед этим. Перед этой дикой, всепоглощающей яростью во имя защиты. Она столько раз вставляла палки в колёса Вике, следила, доносила… И теперь видела, что за сила встала на её защиту. Это было страшнее любого наказания.       Рафаэль-Лис уже готов был… не то чтобы убить, но точно искромсать наглеца в клочья. Его когти впились в половицы. И в этот момент между ним и перепуганным до полусмерти парнем метнулся белый комочек.       Маленький, пушистый кролик. Вика в своей звериной форме. Она подскочила к огромному лису, не боясь его клыков и когтей, и встала на задние лапки, упершись передними в его могучую грудь. Потом потянулась и нежно, настойчиво потерлась носом о его нос. Её длинные белые ушки стояли торчком, не в страхе, а в сосредоточенном старании. Она тыкалась в него носиком, фыркала, тыкалась снова.       Этот жест, столь простой и родной в мире зверей, сработал лучше любых слов. Бешеная ярость в глазах Рафаэля дрогнула. Затемнённые зрачки сузились, вернув фиолетовому цвету ясность. Рык в его груди стих, сменившись глухим, недоуменным ворчанием.       И Вика не остановилась. Она спрыгнула, сделала несколько прыжков обратно в разрушенный дверной проём их комнаты, обернулась и снова посмотрела на него, махая одним ухом, явно приглашая следовать за собой. Потом скрылась внутри.       Рафаэль-Лис замер на мгновение. Потом фыркнул, шерсть на загривке медленно улеглась. Он бросил последний, уже более презрительный, чем яростный, взгляд на валяющегося в луже супа парня, развернулся и, слегка виляя хвостами, величественно проследовал за белым кроликом в их логово.       Как только он переступил порог, маленькая зайчиха снова приняла человеческий облик. Она стояла посреди комнаты, голая, но теперь с улыбкой на лице. Подбежала, обняла его ещё звериную морду, прижалась щекой к шерсти.       — Всё хорошо, Ральф. Он просто глупый. Всё хорошо, — шептала она, гладя его за ушами.       Его форма снова дрогнула, и вот он уже снова был человеком, стоящим перед ней, тяжело дыша. Ярость ушла, оставив после себя смущение, усталость и ту самую первобытную нежность. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся часто-часто, но не от страха. А от чего-то другого.       — Прости, — прошептал он ей в волосы. — Я не сдержался.       — Зато теперь все точно знают, чья я, — ответила она, и в её голосе звучала лёгкая, счастливая усмешка. — Давай назад. Там… ужин, наверное, холодный уже. И дверь новая нужна.       Он рассмеялся — коротко, хрипло, с облегчением. И позволил ей завести себя обратно в комнату, в их временное, но уже отмеченное бурей логово.       Внизу, в общей таверне «У Трёх Сосен», воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Грохот сорванной двери, леденящий душу рык и последующий звук падающего подноса и чьего-то визга прогремели, как выстрел. Все застыли: погонщики, торговцы, сам хозяин Гордон, который как раз наливал кому-то эль.       Старый бык замер, могучая рука с кувшином остановилась на полпути. Его маленькие, умные глаза сузились. Он понимал, кого поселил наверху. Понимал и предупреждение капитана. Но это был его дом. И его, пусть и глуповатый, но сын.       Прежде чем Гордон успел что-то предпринять — схватить топор за стойкой или ринуться наверх с рёвом, — перед ним выросла фигура Игнатия. Слуга Рафаэля стоял спокойно, руки за спиной, лицо выражало вежливую озабоченность.       — Господин Гордон, будьте спокойны, — голос Игнатия был ровным, убаюкивающим, как у опытного дипломата. — Никакого непоправимого вреда не случилось. Молодой человек лишь получил… наглядный урок о важности соблюдения приватности господ.       — Мой сын! — прохрипел бык, но Игнатий мягко, но решительно перебил.       — Ваш сын жив, здоров и, уверяю вас, теперь будет куда внимательнее к указаниям своего отца и пожеланиям постояльцев. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Господин Рафаэль глубоко сожалеет о причинённом беспокойстве и материальном ущербе. — Игнатий достал из внутреннего кармана тяжёлый кошель, который звонко положил на стойку. — Это за новую, более прочную дверь, уборку и… за моральный ущерб вашему заведению. Вдвое против обычной цены за весь этаж на две ночи.       Звон монет и щедрость предложения остудили гнев Гордона быстрее любых слов. Он был практиком. Он кивнул, медленно, тяжело. — Урок… да… Только чтобы не было крови под моей крышей.       — Ни капли, — заверил Игнатий. — Только здоровый испуг и уважение к границам.       В этот момент на лестнице показался тот самый парень. Он был бледен как полотно, дрожал крупной дрожью, на его одежде и волосах засохли пятна супа и подливы. Он шёл, пошатываясь, глядя в одну точку.       — Отец… — его голос сорвался на писк. — Он… это… ЧЁРНЫЙ…       Гордон тяжело вздохнул. — Иди сюда, болван. — Когда сын подошёл, бык схватил его за ухо (не сильно, но показательно) и тряхнул. — Говорил я тебе — не лезь, где не просят? Говорил! Тебе на всю жизнь хватит, чтобы запомнить?       Парень закивал так, будто голова у него была на пружине. — Хв-хватит…       — Иди на кухню, мать отмоет. И чтобы твоей рожи на глаза господам до самого их отъезда не было! Понял?       — П-понял!       Пока сын шмыгал на кухню, Игнатий обменялся с Гордоном коротким, понимающим взглядом. Инцидент исчерпан. Деньги успокоили хозяина, а страх — его отпрыска. В таверне постепенно, вполголоса, снова завязались разговоры, но теперь в них звучала явная осторожность и уважительный страх к постояльцам наверху.       На лестнице, блокируя проход, стояла Флора. Её присутствие было красноречивее любой таблички. Она даже не смотрела на происходящее внизу, её взгляд был устремлен в пустоту коридора наверху, но её поза говорила ясно: — Первый шаг на эту лестницу будет последним.       А капитан Хальдар, прихлёбывая свой эль у дальнего столика, довольно ухмылялся. Всё шло, как и должно. Молодой лис показал клыки. Теперь о «пухлой зайке» никто даже думать не посмеет. Порядок был наведён. Эффективно и с минимальными издержками. Он одобрительно кивнул Игнатию, когда тот вернулся на свой пост. Всё под контролем.