Когда лис пришёл за даром леса

      Они стояли посреди комнаты с выдранной дверью, обнажённые, в пыли и осколках дерева. Вика прижималась к груди Рафаэля, чувствуя, как его сердце ещё отбивает тяжёлый, неспокойный ритм. Её собственный хвостик, маленький и пушистый, мелко-мелко дрожал, прижимаясь к его ноге. А длинные белые уши, только что смело торчавшие, когда она успокаивала лиса, теперь снова прижались к голове, прикрывая щёки, пылавшие румянцем.       Она хотела его внимания. Жаждала его прикосновений, его страсти, даже этой дикой, помечающей нежности. Но увидеть его в таком… состоянии… Это было иное. Не похоть, не желание, а чистая, нерассуждающая ярость хищника, готового разорвать любого, кто посмел бросить на неё косой взгляд. Это было страшно. И одновременно… безумно пьяняще.       Он не испугал её. Потому что эта ярость была направлена не на неё, а за неё. Она видела в его глазах не угрозу себе, а щит. Грозный, непроницаемый, слепой в своей ярости щит, но щит, за которым она была в безопасности. Это была оборотная сторона его любви — не только нежность и тепло, но и эта готовность снести пол-здания, чтобы защитить то, что он считает своим.       — Ральф… — прошептала она, зарывшись носом в его кожу, вдыхая знакомый, теперь ещё и с оттенком пыли и адреналина, запах.       Он глубоко вздохнул, и его руки на её спине сжались, прижимая её ещё ближе, будто проверяя, цела ли она.       — Я слишком… — начал он, но голос сорвался.       — Нет, — она перебила его, подняв голову. Её зелёные глаза, хоть и блестели от смущения, смотрели прямо. — Ты… ты был великолепен. Страшный. Но… мой. Только мой.       Она произнесла это с такой простой, детской уверенностью, что у него в груди что-то дрогнуло, и остатки ярости окончательно растаяли, сменившись чем-то тёплым и щемящим. Он посмотрел на её прижатые уши, на дрожащий хвостик, на всё её смущённое, но абсолютно доверяющее ему существо.       — Дурочка, — прошептал он, и в его голосе снова появилась знакомая, тёплая хрипотца. — Меня хлебом не корми — дай кого-нибудь за тебя порвать. А ты… ты носиком меня успокаиваешь.       Она фыркнула, и смущение понемногу начало отступать, сменяясь облегчением и странной гордостью. «Работает же.»       Он рассмеялся, коротко и искренне, и, наконец, огляделся. Разруха. Холодный ужин на полу в коридоре. Сквозняк из дверного проёма.       — Тут теперь… не очень уютно, — констатировал он.       Вика тоже осмотрелась, и её взгляд упал на одеяла и подушки, уцелевшие на кровати. Идея оформилась мгновенно.       — А давай как в лесу! — воскликнула она, и её уши снова оживлённо приподнялись. — Устроим логово. Сдвинем кровать в угол, загородимся тюфяками и одеялами от… от этого. — Она махнула рукой в сторону дыры. — И будем есть то, что принёс лес. Ну, то есть Игнатий, наверное…       Её энтузиазм был заразителен. Рафаэль улыбнулся, почувствовав, как усталость и адреналин сменяются простой, бытовой нежностью. Его дикая, ревнивая буря утихла, оставив после себя потребность в близости и покое.       — Командуй, зайка. Какое логово, такое и будет, — сказал он, отпуская её, чтобы начать двигать тяжёлую кровать.       И пока внизу улаживали последствия его вспышки, они наверху, смеясь и толкая мебель, строили своё собственное, примитивное укрытие из перин и шкур, где можно было спрятаться от всего мира. И от его взглядов, и от его собственной, слишком яркой, слишком жгучей любви, которая пугала и манила одновременно.       Час спустя в коридоре наверху воцарилась напряжённая, но уже не паническая тишина. Дверь, вернее, её остатки, были аккуратно прислонены к косяку, чтобы хоть как-то скрыть проём. Из-за этого баррикады доносились приглушённые звуки: смех, шорох тканей, тихий, довольный визг Вики и низкое, утробное ворчание Рафаэля, больше похожее на мурлыканье большого кота.       Игнатий поднялся по лестнице с новым подносом. На этот раз еда была проще, сытнее и в двойной порции — расчётливый ум слуги понимал, что после таких эмоциональных бурь аппетит у господ должен быть волчий. Он замер перед импровизированной заслонкой из двери. Никаких признаков господ. Но за баррикадой явно кипела жизнь.       Опытный слуга не стал ни кашлять, ни стучать по косяку. Он просто осторожно приподнял край прислонённой двери ровно настолько, чтобы просунуть поднос внутрь и поставить его на пол. Его взгляд при этом был опущен вниз, на собственные ладони. Смотреть внутрь, в это привативное, отгороженное от мира пространство, было бы верхом глупости и непочтительности.       Он уже собирался так же бесшумно ретироваться, когда из-за баррикады показалась рука — большая, с длинными пальцами и следами от когтей, которые ещё не до конца исчезли после трансформации. Она просто легла на поднос, проверяя его устойчивость.       Игнатий замер, не двигаясь с места, сохраняя позу с почтительным наклоном головы.       Из-за барьера высунулась голова Рафаэля. Его чёрные волосы были растрёпаны, на щеке краснела свежая, неглубокая царапина (явно не от когтей врага), а в фиолетовых глазах светилось странное сочетание усталости, удовлетворения и остаточной бдительности.       — Новая дверь? — спросил он тихо, без предисловий.       — К утру будет готова, господин. Хозяин уже мастерит. Прочнее прежней, — так же тихо отрапортовал Игнатий, не поднимая глаз выше уровня плеча Рафаэля.       — Хорошо. Никаких больше… визитов.       — Никаких, господин. Полная блокада этажа обеспечена. Флора никого не пропустит.       Рафаэль кивнул, и его взгляд смягчился на долю. Он взял поднос, и рука снова скрылась за баррикадой. «Игнатий.»       — Господин?       — Спасибо. За… улаживание.       Для слуги это было высшей похвалой. Игнатий чуть заметнее склонил голову. — Всегда к вашим услугам. Приятного аппетита.       Он отступил на шаг, дождался, пока рука Рафаэля окончательно исчезнет, и лишь тогда развернулся и бесшумно спустился вниз, к Флоре. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах светилось редкое удовлетворение. Порядок был восстановлен. Господа сыты, защищены и довольны. А значит, и его служба исполнена хорошо. Он доложил волчице, что всё в порядке, и занял свой пост у подножия лестницы, готовый к долгой, спокойной ночи. Впереди их ждало море, но эта ночь в «Трёх Соснах» уже вошла в историю их маленького каравана как ночь, когда молодой лис показал, какой ценой он готов охранять своё счастье.