Когда лис пришёл за даром леса

      Вика подбежала к самому носу корабля и вцепилась пальцами в влажные от брызг поручни. Ветер рвал её волосы, выбивая непослушные пряди из аккуратной причёски, трепал лёгкое платье, заставлял щуриться от солёных брызг. Но она не замечала ничего, кроме этого бескрайнего, дышащего простора перед ней.       Море. Настоящее, живое, бесконечное.       Она слышала его голос — не тот, что улавливают уши, а тот, что отзывался где-то в груди, в самой глубине её существа. Дочь горы впервые смотрела в лицо океану, и океан смотрел в ответ.       Рафаэль подошёл бесшумно. Она почувствовала его присутствие за мгновение до того, как его рука легла на её талию, притягивая к себе. Он встал у неё за спиной, высокий, надёжный, закрывая собой от ветра, но не от вида. Его грудь касалась её лопаток, дыхание — макушки.       Одна рука обнимала, вторая — опустилась ниже.       Сначала она даже не заметила. Её хвостик-помпон, счастливо подпрыгивающий на ветру, вдруг замер, почувствовав прикосновение. Его пальцы — тёплые, уверенные — коснулись самого основания пушистого комочка, там, где нежная кожа переходила в мех.       Нежно. Почти невесомо.       Вика вздрогнула, но не обернулась. Списывая на холод ветра.       Потом его пальцы скользнули выше, пропуская сам хвостик между ними, медленно, смакуя, как тогда — в их первую встречу, когда он впервые прикоснулся к этому запретному, интимному месту. Тогда это было открытием. Сейчас — напоминанием.       И начал мять.       Мягко, ритмично, с той особенной, дразнящей неторопливостью, от которой у неё подкашивались колени. Его большой палец выписывал круги у основания, остальные — перебирали пушистый мех, находя какие-то особые, только ему ведомые точки.       Вика дёрнулась. Резко обернулась, вскинув на него возмущённый, недовольный взгляд.       — Рафи! — зашипела она почти беззвучно, чтобы не привлекать внимания матросов на палубе. — Здесь же… люди!       Он не убрал руку. Наоборот — его пальцы продолжили своё дело, теперь уже совершенно откровенно, без всякой маскировки. А на губах заиграла та самая нежная, хитрая ухмылка, от которой у неё внутри всё переворачивалось.       — Помнишь карету? — спросил он тихо, почти в самое ухо, чтобы никто, кроме неё, не слышал. — Мои хвосты. Моя эрогенная зона. Ты играла с ними часами, и никто не жаловался на неподобающее поведение.       Пауза. Его пальцы сжались чуть сильнее.       — Моя очередь.       Вика прикусила губу. Сильно, до белизны, чтобы не издать тот самый звук, который рвался наружу. Она отвернулась обратно к морю, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки. Её дыхание сбилось, стало частым, поверхностным.       Она поерзала, пытаясь найти положение, в котором это было бы менее… интенсивно. Но каждое движение только усиливало ощущения. Его пальцы не останавливались. И где-то там, внизу, под тканью трусиков, становилось влажно и тесно.       Он заметил.       Он всегда всё замечал.       Его рука, всё ещё занятая её хвостом, не остановилась. Но вторая — та, что обнимала за талию — медленно, неспешно скользнула ниже. Его хвосты, все девять, плавно переместились, создавая живой, пушистый экран с того бока, куда ушла его рука. Со стороны казалось, что он просто крепче обнимает жену, укрывая от ветра.       Его пальцы коснулись её бедра через тонкую ткань платья. Погладили. Сжались. И поползли дальше, внутрь, к самому сокровенному месту.       Он гладил её через кружево трусиков — медленно, ритмично, в такт своим движениям на хвосте. Два огня, два очага наслаждения, разгорающихся одновременно.       Вика замерла, перестав дышать. Перед ней расстилалось бескрайнее море, вокруг ходили матросы, где-то за спиной капитан отдавал команды, а она стояла на носу корабля, прижатая к груди своего мужа, и таяла от его пальцев, творящих самую непристойную, самую сладкую пытку.       Она не смела обернуться. Не смела издать ни звука. Только смотрела вдаль невидящими глазами и чувствовала, как волна за волной накатывает жар, заполняя всё её существо.       А он улыбался ей в затылок и продолжал. Неспешно. Неотвратимо. Наслаждаясь своей местью.       Десять минут. Всего десять минут, а она уже не помнила, как дышать.       Море перед глазами расплылось в сплошную сине-серую акварель — Вика больше не различала линию горизонта, не слышала криков чаек и команд капитана. Мир сузился до двух точек: его пальцы на её хвосте, выписывающие сводящие с ума круги, и его пальцы там, внизу, медленно, невыносимо медленно гладящие её сквозь намокшую ткань.       Она скулила. Тихо, почти беззвучно, закусив костяшки пальцев, чтобы хоть как-то заглушить рвущиеся наружу звуки. Всхлипывала. Дрожала.       Её уши, только что гордо торчавшие на ветру, теперь были прижаты к голове, кончики мелко-мелко вибрировали от переизбытка ощущений. Хвост под его пальцами то напрягался, то обмякал, полностью отданный во власть его неторопливой, методичной пытки.       Слёзы текли по щекам. Не от боли. От того, что это было слишком. Слишком хорошо, слишком долго, слишком невыносимо.       Она хотела, чтобы он остановился. Она хотела, чтобы он никогда не останавливался.       Её взгляд, обращённый к морю, стал совершенно туманным, отсутствующим. Зрачки расширились, затопив зелёную радужку почти до чёрного цвета. Она уже не видела волн — только их отражение где-то глубоко внутри собственного, распадающегося на атомы сознания.       Пальцы Рафаэля на мгновение замерли.       Он почувствовал её состояние — эту грань, за которой удовольствие становится пыткой, а пытка — единственным возможным способом существования. Он знал, что если продолжит, она сломается. Прямо здесь, на носу корабля, под взглядами ничего не подозревающих матросов.       Но он не остановился.       Он замедлился. Ещё медленнее. Почти невесомо. Дразня её не действием, а его отсутствием. Вытягивая из неё последние крохи самообладания.       — Тише, Ви, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос, низкий, вибрирующий, прокатился по её позвоночнику горячей волной. — Терпи. Ещё немного.       Она всхлипнула громче, чем следовало, и вцепилась свободной рукой в его рукав, не то отталкивая, не то притягивая ближе. Её колени подогнулись, и только его рука на талии удерживала её в вертикальном положении.       Она хотела сказать ему, что больше не может.       Вместо этого она сильнее подалась бёдрами навстречу его ладони.       Он улыбнулся. Она почувствовала эту улыбку — кожей затылка, дрожью его груди у своей спины.       И его пальцы задвигались снова. Неумолимо. Неотвратимо. Доводя её до края и не давая упасть.       Где-то над ними хлопнул парус, крикнула чайка, капитан отдал очередную команду. А Вика стояла на носу корабля, смотрела в море невидящими, полными слёз глазами и умирала от его прикосновений, не в силах попросить ни о пощаде, ни о продолжении.       Потому что и то, и другое было бы ложью.       Она не помнила, как у неё хватило на это смелости.       Разум всё ещё плавал где-то в тумане, тело жило своей, отдельной жизнью, подчиняясь только его пальцам — там, внизу, и там, на хвосте. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке её существа, вдруг вспыхнул крошечный, отчаянный огонёк.       Ответить. Тоже. Сейчас.       Её рука медленно, словно во сне, скользнула назад. Мимо его бедра, ниже, ещё ниже. Пальцы нащупали тугую ткань его штанов и то, что под ней давно уже не было спокойным.       Она положила ладонь прямо на его возбуждение. И замерла, не в силах двинуться дальше.       Рафаэль вздрогнул. Весь. С головы до кончиков хвостов. Из его груди вырвался звук — низкий, гортанный, совершенно звериный рык, который он даже не попытался сдержать.       Его пальцы на её хвосте сжались до боли. Пальцы внизу — наоборот, замерли, потеряв ритм.       — Вика… — прохрипел он, и в этом имени было всё: удивление, благодарность, и эта особенная, хриплая, отчаянная нота, которую она слышала от него только в самые интимные моменты.       Она не ответила. Не могла. Вместо слов её пальцы несмело, робко сжались на его плоти через ткань.       Он зарычал снова, уткнувшись лицом в её волосы, и его дыхание обожгло макушку.       Пять минут.       Целых пять минут она гладила его — неумело, вслепую, но с той отчаянной, искренней нежностью, от которой у него сносило крышу. Её маленькая ладонь скользила вдоль ствола, обводила головку через ткань, сжималась в такт его прерывистому дыханию.       А потом он не выдержал.       Он начал двигаться сам. Толчки — короткие, жадные — в её сжатую в кулак руку. Он не просил, не командовал. Просто брал то, что она сама предложила, и требовал большего. Его бёдра двигались ритмично, почти незаметно со стороны, но для неё — для её ладони, зажатой между его телом и тканью штанов — это было оглушительно откровенно.       Она чувствовала, как пульсирует его плоть под её пальцами. Как напрягаются мышцы его живота у её спины. Как его дыхание рвётся на короткие, сдавленные выдохи прямо у её виска.       И где-то там, внизу, его пальцы снова ожили — более резкие, более требовательные, вторя ритму его бёдер.       Они стояли на носу корабля, прижатые друг к другу, скрытые от мира его хвостами и ветром. Море простиралось перед ними, бесконечное и равнодушное. А они умирали в объятиях друг друга, медленно, сладко, невыносимо.       И никто из них не хотел быть спасённым.       Шаги.       Они приближались — тяжёлые, матросские сапоги по деревянной палубе. Кто-то шёл к носу корабля, ещё не видя их за корпусом, но через несколько секунд обязательно увидит.       Вика дёрнулась. Её рука, та самая, что лежала у неё между ног, резко схватила его запястье и отодвинула его пальцы от своего тела. Отодвинула — но не отпустила. Сжала до побелевших костяшек, удерживая на безопасном расстоянии от ноющего, пульсирующего центра, который был в миллиметре от взрыва.       Она не кончила. Остановила себя сама, на самом краю, вдохнув ртом воздух, смешанный с солью и слезами.       Но её другая рука — та, что была за спиной, зажатая между его телом и тканью штанов — не убралась. Наоборот, сжалась сильнее, инстинктивно, отчаянно, вцепившись в него, как в якорь.       Рафаэль замер. Его дыхание, только что рваное и горячее, превратилось в одно долгое, сдавленное рычание, застрявшее где-то в груди. Он понял. Он всё понял.       Она не дала себе — но даст ему.       Его бёдра дрогнули. Один короткий, резкий толчок в её сжатую ладонь. Второй. Третий.       Шаги приближались. Совсем рядом. Ещё несколько секунд — и матрос покажется из-за угла.       Рафаэль кончил.       Без звука, без стона — только судорога, прокатившаяся по всему его телу, и пальцы, вцепившиеся в её талию до синяков. Горячая влага хлынула в ткань его белья, пропитывая её насквозь, и её ладонь, зажатая сверху, чувствовала это — каждую пульсацию, каждую каплю.       Он уткнулся лицом в её волосы, тяжело дыша, пытаясь вернуть контроль над телом за те секунды, что у них оставались.       Матрос обогнул рубку, бросил короткий взгляд в их сторону — и тут же отвернулся, прикоснувшись пальцами к фуражке. Господа на носу корабля, обнимаются, смотрят на море. Ничего необычного. Он прошёл мимо, даже не замедлив шаг.       Вика стояла неподвижно. Её рука всё ещё сжимала его запястье, не давая вернуться к ней. Её другая рука всё ещё была зажата между их телами, влажная от его финала.       Она не кончила.       Она стояла на краю, разбитая, неудовлетворённая, с туманом в глазах и дрожью в коленях.       И она улыбалась.       Потому что он кончил в её руку, как мальчишка. Потому что она смогла дать ему это — здесь, на людях, под носом у всего корабля. Потому что её власть над ним была так же велика, как его — над ней.       — Рафи, — прошептала она, и в её голосе звенели слёзы и смех. — У тебя… штаны мокрые.       Он выдохнул. Коротко, хрипло, почти смеясь.       — Знаю, — ответил он, всё ещё уткнувшись в её волосы. — Это ты виновата.       — Я знаю, — она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его сердце бешено колотится где-то у её спины. — И ни капли не жалею.       Море шумело. Ветер трепал их волосы. А они стояли на носу корабля, прижатые друг к другу, и никто вокруг не знал, что только что произошло между ними.       И это было их маленькой, сладкой тайной.