Когда лис пришёл за даром леса

      Шаги матроса стихли где-то за кормой. Ветер снова стал единственным звуком, если не считать их сбитого, ещё не пришедшего в норму дыхания.       Рафаэль медленно выпрямился у неё за спиной. Его пальцы, которые она всё ещё сжимала в своей руке, дрогнули, пытаясь высвободиться. Она не отпустила.       — Ви, — его голос был низким, хриплым, всё ещё окрашенным недавней разрядкой. Но в нём уже просыпалось что-то новое. Требовательное. Нетерпеливое.       Он не закончил. Не с ней.       — Отпусти руку.       Она покачала головой, не в силах говорить. Она знала, что если отпустит — он снова начнёт. А она не выдержит. Не здесь. Не сейчас. Или именно здесь и именно сейчас?       Он понял её молчание. Его губы коснулись её виска.       — У тебя два варианта, — произнёс он раздельно, чётко, как будто предлагал стратегию на военном совете. — Первый: я продолжаю пальцами. Быстро и тихо. Ты кончаешь здесь, у меня на руках, под шум волн и крики чаек.       Она всхлипнула. Сжала его запястье ещё сильнее.       — Второй, — его голос стал ниже, почти неразличимым, — язык.       Вика замерла.       Она медленно, очень медленно повернула голову, чтобы видеть его лицо. В её расширенных, всё ещё туманных глазах плескалось недоверие, стыд и жгучее, отчаянное любопытство.       -Ты… — её голос сорвался. Она сглотнула, попробовала снова. — Ты хочешь… прямо здесь?.       Он смотрел на неё спокойно, выжидающе. На его губах играла та самая нежная, опасная полуулыбка.       — Я хочу довести тебя, Ви. — Он наклонился ближе, почти касаясь её губ своими. — Я уже получил своё. Теперь моя очередь — дать тебе. Вопрос только в том, как ты хочешь это принять.       Она отвернулась обратно к морю, потому что смотреть на него было невозможно. Стыд жег щёки, уши горели огнём, хвост мелко дрожал под её собственной рукой, которой она всё ещё прижимала его ладонь к своему телу, не давая убрать.       Она хотела. Боже, как она хотела. Её тело ныло от несостоявшейся разрядки, каждый нерв был оголён, каждая клетка кричала о завершении. Но здесь? Сейчас? Под открытым небом, где в любой момент может появиться кто-то ещё?       — Я не… — она замялась, подбирая слова, — я не дойду до каюты. У меня ноги… они не держат.       Он услышал главное. Она не сказала «нет». Она сказала «не дойду».       — Тогда выбирай первый вариант, — его пальцы шевельнулись под её хваткой. — Быстро. Осторожно. Я прикрою хвостами. Никто не увидит.       Она закусила губу до крови. Её взгляд метался между бескрайним морем и его отражением в медной оправе иллюминатора. Выбор разрывал её на части.       — А если… — выдохнула она едва слышно, — если я не могу выбрать?..       Он улыбнулся — тепло, понимающе, чуть лукаво.       — Тогда выбираю я, — его пальцы мягко, но настойчиво высвободились из её хватки. — Пальцы. Сейчас. А язык — в каюте, когда сможешь ходить. Идёт?       Она судорожно кивнула, боясь, что если откроет рот, оттуда вырвется не слово, а стон.       Его рука вернулась на место. Хвосты сомкнулись плотнее. Море шумело, скрывая её прерывистое дыхание.       А он начал сначала — медленно, нежно, доводя её до края, с которого она так отчаянно бежала всего несколько минут назад.       Она уже была там.       Глаза закатились, зелёная радужка скрылась где-то под веками, оставив только влажный блеск и дрожащие ресницы. Мир перестал существовать — не было ни моря, ни ветра, ни корабля. Был только ритм его пальцев, настойчивый, неумолимый, и пульсирующая, сладкая пустота внутри, которая ждала лишь последнего толчка, чтобы взорваться миллионом осколков.       Её рот приоткрылся в беззвучном крике. Пальцы вцепились в поручни до белизны костяшек. Тело выгнулось дугой, подаваясь навстречу его руке.       И в этот момент — снова.       Шаги.       Далеко. Пока ещё далеко. Кто-то поднимался по трапу с нижней палубы, тяжёлые, неторопливые шаги человека, которому некуда спешить. Капитан? Матрос? Неважно.       Важно было то, что они приближались.       Вика дёрнулась. Её тело, только что послушное только ему, вдруг налилось паникой. Она попыталась отстраниться, сжать бёдра, убрать его руку — но мышцы не слушались, застыв в предоргазменной судороге. Она не могла ни остановиться, ни продолжить.       — Рафи… — выдохнула она, и в этом имени смешались мольба и ужас. — Там… идут…       Шаги звучали громче. Ближе. Ещё минута — и их увидят.       Она запаниковала по-настоящему. Её дыхание сбилось, превратившись в короткие, поверхностные всхлипы. Слёзы потекли по щекам — не от удовольствия, от страха быть застигнутой в этой невозможной, уязвимой позе.       — Не могу… не сейчас… пожалуйста…       Она не знала, о чём просила — оставить её или, наоборот, довести любой ценой, пока не стало слишком поздно.       Его пальцы замерли. Не убрались, но перестали двигаться — замерли прямо там, внутри, на самой грани, чувствуя, как пульсируют её стенки вокруг них.       — Тихо, Ви, — его голос был абсолютно спокоен, как будто он не стоял на краю пропасти вместе с ней. — Я слышу. Я знаю.       Он не убрал руку.       Вместо этого он прижал её крепче к себе, почти полностью накрыв своим телом, сливаясь с ней в единую тень на фоне моря. Его хвосты распушились шире, создавая непроницаемый пушистый кокон вокруг них обоих. Со стороны — просто мужчина обнимает женщину, укрывая от ветра.       А его пальцы внутри неё начали двигаться снова.       Медленнее. Осторожнее. Почти незаметно. Каждое движение — крошечное, едва уловимое, но достаточное, чтобы она не упала с этого края, чтобы оставалась в подвешенном состоянии между агонией и экстазом.       Шаги приблизились. Размеренные, тяжёлые. Капитан. Он прошёл мимо, в нескольких метрах от них, бросил короткий взгляд на обнимающуюся пару у поручней и отвернулся. Его фуражка мелькнула за рубкой и скрылась.       Вика не дышала.       Его пальцы не останавливались ни на секунду.       Когда шаги стихли окончательно, он наклонился к её уху. Его голос был хриплым, напряжённым, но в нём звучала та самая опасная, нежная усмешка.       -А теперь, — прошептал он, — ты кончишь. Громко. И мне плевать, кто услышит.       Его пальцы ускорились. Резко, безжалостно, идеально точно.       И море взорвалось у неё перед глазами. Капитан «Морской Тени» отошёл от кормы ровно на десять шагов, когда услышал это.       Звук был тихим, почти неуловимым — его мог заглушить плеск волн, скрип рангоута, крик чаек. Но старый моряк, тридцать лет проведший в море, привык слышать то, что другие пропускали мимо ушей.       Это был всхлип. Длинный, дрожащий, сдавленный. Звук, который срывается с губ только в один момент — когда тело перестаёт подчиняться разуму, когда душа на мгновение покидает свою телесную оболочку, чтобы встретить волну чистого, абсолютного наслаждения.       Капитан замер.       Он не обернулся. Он был достаточно опытен, чтобы не смотреть туда, куда смотреть не следовало. Но его пальцы, сжимавшие трубку, дрогнули, а седые усы приподнялись в короткой, понимающей усмешке.       Молодожёны.       Он покачал головой, поправил фуражку и медленно, стараясь ступать как можно тише, двинулся прочь от носа корабля. Его работа — вести судно, а не наблюдать за пассажирами. Особенно за такими пассажирами. Особенно сейчас.       Но в глубине души, где-то под слоями прожитых лет и накопленной мудрости, старый капитан почувствовал острый, сладкий укол зависти. В его молодости не было таких рассветов, таких морей и таких женщин, ради которых хотелось бы забыть о целом свете.       Он вздохнул, выпустил клуб дыма в серое небо и пошёл на мостик, оставляя за кормой двух влюблённых и их тайну.

***

      Вика не слышала его ухода. Не слышала ничего.       Она обмякла в руках Рафаэля, как тряпичная кукла, из которой разом выдернули все нити. Её голова запрокинулась, уткнувшись макушкой в его ключицу, волосы рассыпались по его груди мокрыми от слёз и морских брызг прядями. Глаза были закрыты, ресницы влажно блестели, на губах застыла полуулыбка — бессознательная, детская, абсолютно счастливая.       Она не слышала криков чаек. Не чувствовала ветра. Не замечала, как одна его рука всё ещё лежит у неё между ног, пальцы неподвижно замерли внутри, удерживая последнюю, завершающую пульсацию. Не знала, что её хвост-помпон безвольно свесился вниз, утратив всякий тонус, и тихо покачивается в такт корабельной качке.       Она была где-то далеко. Там, где нет ни стыда, ни страха, ни правил. Только бесконечное, тёплое, солёное море и его руки, держащие её над бездной.       Рафаэль смотрел на неё и не дышал.       Он видел, как медленно, очень медленно возвращается жизнь в её расслабленное тело. Как дрогнули веки. Как шевельнулись пальцы, всё ещё вцепившиеся в его рукав. Как губы сложились в беззвучное слово.       — Рафи…       Он наклонился, касаясь губами её виска. Солёного. Горячего.       — Я здесь, Ви. Я здесь.       Она не ответила. Только вздохнула — длинно, прерывисто, всем телом — и прижалась к нему плотнее, пряча лицо в изгибе его шеи.       Она была лёгкой. Очень лёгкой. И очень тяжёлой — всей тяжестью своего доверия, своей уязвимости, своей любви.       Он обнял её крепче, укутывая хвостами от ветра и чужих взглядов. Поднял голову и посмотрел на море — бескрайнее, серое, равнодушное.       И впервые за долгое время почувствовал себя абсолютно, бесконечно счастливым.       Где-то вдалеке, на мостике, капитан «Морской Тени» отдал команду сменить галс. Корабль послушно скрипнул, меняя курс, разрезая волны носом, на котором двое застыли в объятиях, неразделимые, как морская пена и солёный ветер.       Путь продолжался. Море ждало. А они — у них было всё время мира.       Она возвращалась медленно, словно выныривая из очень глубокого, тёплого моря. Сначала пальцы ног, сжимавшиеся в такт качке. Потом колени, подгибающиеся и тут же удерживаемые его рукой. Потом дыхание — глубокий, прерывистый вдох, за ним выдох, длиннее, ровнее.       И наконец — сознание.       Вика открыла глаза. Мир плыл перед ней — серое небо, белые чайки, чёрные мачты. И его лицо, близко-близко, с фиолетовыми глазами, в которых плескалась та же бездна, из которой она только что вернулась.       Она вспомнила.       Всё.       Как кричала. Как извивалась в его руках. Как море взорвалось фейерверком у неё перед глазами в тот самый момент, когда его пальцы нажали на последнюю, решающую точку.       Краска прилила к щекам мгновенно, горячая, обжигающая, неостановимая. Её уши, только начавшие подниматься, снова прижались к голове, пытаясь спрятать пылающие кончики. Хвост дёрнулся, пытаясь забиться под юбку, но там уже был он, и деваться было некуда.       Она открыла рот, чтобы сказать… что? Извиниться? Поблагодарить? Провалиться сквозь палубу?       Но он не дал ей сказать.       Он медленно, очень медленно, не сводя с неё глаз, поднёс свою правую руку к лицу. Ту самую руку. Пальцы, которые только что были внутри неё, блестели влагой в холодном утреннем свете.       И он слизал это.       Медленно. Смакуя. Кончиком языка провёл по подушечке указательного пальца, собирая прозрачную, тягучую влагу. Потом по среднему — там, где к его соку примешался её собственный, смешавшись в единый, интимный коктейль.       Его глаза не отрывались от её глаз. Вика перестала дышать.       Краска, и без того алая, стала почти фиолетовой. Её зрачки расширились, затопив зелень радужки. Губы приоткрылись в беззвучном, сдавленном выдохе.       Он облизал каждый палец. Не торопясь. С наслаждением. Будто это было самое изысканное лакомство в его жизни.       И, может быть, так оно и было.       Когда он закончил, его пальцы были чистыми, влажными от его языка. Он опустил руку и снова обнял её за талию, притягивая ближе.       — Вкусно, — сказал он тихо, и в его голосе звучала та самая опасная, нежная хрипотца. — Ты вкусная, Ви. Всегда была. Всегда будешь.       Она не ответила. Она просто уткнулась лицом в его грудь и замерла, чувствуя, как бешено колотится её сердце — и его, вторившее ему в унисон.       Где-то над ними кричали чайки. Ветер трепал паруса. Корабль плыл в неизвестность.       А она стояла в кольце его рук и думала о том, что, наверное, никогда в жизни не краснела так сильно. И никогда не была так счастлива.       Пятнадцать минут они простояли на носу корабля, почти не двигаясь. Только ветер играл их волосами, да хвосты Рафаэля медленно, успокаивающе поглаживали её спину, возвращая из глубоких, тёплых вод оргазма обратно на палубу.       Вика дышала ровнее. Краска медленно, неохотно сползала с щёк, оставляя после себя лишь лёгкий, тёплый румянец. Уши перестали судорожно прижиматься к голове и теперь просто расслабленно лежали вдоль шеи, кончиками касаясь его груди.       Но мысли — мысли не успокаивались.       Они кружились, натыкались друг на друга, спотыкались о смущение и разбивались о жгучее, отчаянное «хочу».       Она хотела его.       Не просто принять его ласку, не просто раствориться в его пальцах или языке. Она хотела дать ему то же, что он дал ей. Хотела, чтобы он потерял голову. Чтобы кончил в её руку снова — или в рот, или куда-то ещё, о чём она боялась даже думать, потому что от этих мыслей у неё подкашивались колени.       Но как сказать об этом? Как попросить? Как не сгореть со стыда раньше, чем слова сорвутся с губ?       Она молчала, вцепившись пальцами в его рубашку, и смотрела куда-то в район его кадыка, потому что смотреть в глаза было невозможно.       Рафаэль чувствовал её колебания. Каждую дрожь ресниц, каждый сбитый вдох, каждую пульсацию пальцев на своей груди.       Он улыбнулся — мягко, понимающе — и наклонился к её уху.       — В каюту, Ви. Я обещал тебе язык. И я сдержу обещание.       Она судорожно кивнула, но не сдвинулась с места. Её пальцы только крепче вцепились в ткань.       Он ждал.       Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.       А ты?.. — выдохнула она едва слышно, в пространство между его ключицами. — Я хочу… чтобы ты тоже… — её голос сорвался в писк. — Ну… потом… или до… или…       Она замолчала, сгорая.       Рафаэль смотрел на макушку её головы, и его сердце делало странные, кульбитные вещи в груди. Она хотела его. Не просто принимала, не просто позволяла — хотела сама. Активно. Жадно. До потери контроля.      Это было лучше любого признания в любви.       — Значит, так, — сказал он, и его голос, обычно ровный и спокойный, чуть дрогнул на первом слове. — Мы идём в каюту. Я довожу тебя языком. Первая кончаешь ты. Потом — я. — Пауза. Его пальцы легли на её подбородок, мягко приподнимая лицо. — Так будет честно. Ты дала мне на палубе. Теперь моя очередь дать тебе. А потом — снова твоя.       Он смотрел в её зелёные, расширенные, влажные от смущения и желания глаза.       — Идёт?       Она кивнула. Потом, словно испугавшись, что кивок — это слишком мало, выдохнула:       — Идёт.       Он взял её за руку и повёл прочь от носа корабля, прочь от ветра и чаек, вниз по трапу, в тишину и полумрак коридора, где ждала их каюта.       Она шла за ним, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ей было страшно. Ей было стыдно. Ей было невыносимо, отчаянно хорошо.       Потому что он сказал «снова твоя».