Когда лис пришёл за даром леса

      Дверь каюты закрылась за ними, отсекая шум палубы, крики чаек, команды капитана. Тишина упала на плечи тяжёлым, тёплым одеялом — только их дыхание, только скрип дерева, только ритмичный плеск воды за иллюминатором.       Рафаэль обернулся.       И улыбнулся.       Не той опасной, хищной улыбкой, которая обещала долгую, изощрённую пытку. Нет. Другой. Мягкой, почти смущённой, словно он сам не до конца верил, что эта девушка — его. Что она здесь, с ним, смотрит на него расширенными, влажными глазами и ждёт.       Его рука легла ей на ягодицу. Не сильно, не требовательно — просто легла, обхватывая мягкую округлость через тонкую ткань платья. Пальцы чуть сжались, давая ей почувствовать своё присутствие, свою собственническую нежность.       Вика выдохнула — коротко, прерывисто — и прикрыла глаза.       А потом он подхватил её под колени и уложил на постель.       Это не было резким, грубым движением. Он опустил её на матрас медленно, осторожно, будто она была сделана из самого хрупкого в мире стекла. Её волосы рассыпались по подушке белым веером, платье смялось, оголяя колени, а он уже нависал сверху, забираясь на кровать следом.       Его пальцы легли на её бёдра. Раздвинули.       Медленно. Неотвратимо.       Она смотрела на него снизу вверх, и в её зелёных глазах плескалось всё сразу: смущение, доверие, жгучее нетерпение и тихий, глубокий восторг.       Он опустился ниже.       Его дыхание коснулось её живота сквозь ткань. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, поднимая юбку выше, открывая кружево трусиков, влажных от предыдущих ласк и нового, нарастающего желания.       — Рафи…— выдохнула она, и в этом имени был вопрос, мольба и обещание одновременно.       Он поднял голову, встретил её взгляд.       -Я здесь, Ви, — ответил он тихо, и его голос вибрировал где-то в самой глубине груди. — Я всегда здесь.       И опустил лицо к самому сокровенному месту, начиная выполнять своё обещание. Его язык коснулся её сквозь тонкое кружево, и Вика выгнулась дугой, вцепившись пальцами в покрывало.       Это было не так, как пальцами. Совсем не так.       Язык — мягкий, тёплый, невероятно подвижный — скользил вдоль складок, находил чувствительные точки, дразнил, обещал, но не давал главного. Он словно изучал её, запоминал на вкус, пробовал медленно, смакуя каждый миллиметр.       Она скулила. Тихо, высоко, почти по-звериному.       Он отодвинул ткань в сторону. Холодный воздух коснулся влажной, разгорячённой кожи, и она вздрогнула — но в следующее мгновение его рот накрыл её целиком, и она забыла, как дышать.       Он пил её. Долго, глубоко, без остатка. Его язык проникал внутрь, вылизывал стенки, находил самые чувствительные места и давил, массировал, не давая опомниться. А когда она уже была на грани, когда её бёдра начали дрожать, а дыхание превратилось в сплошной прерывистый всхлип       Он поднял голову. И посмотрел на неё.       Его губы блестели. Его глаза потемнели до цвета грозового неба. Его дыхание было таким же сбитым, как её.       — Ты близко, Ви, — прошептал он. — Я чувствую. Ты дрожишь вся.       Она не могла ответить. Только кивнула, закусив губу до крови.       Он улыбнулся — той самой опасной, нежной улыбкой — и снова опустил голову.       А потом он нашёл клитор.       Сначала просто лизнул — кончиком языка, легко, почти невесомо. Вика дёрнулась, вцепившись в его волосы на макушке, но он не остановился. Он обвёл кружок вокруг чувствительной горошины, потом ещё один, потом надавил плоскостью языка, растирая, дразня.       Она застонала — громко, уже не сдерживаясь. Её пальцы сжались на его чёрных прядях, тянули, сминали, но он не обращал внимания. Его язык двигался быстрее, увереннее, находя идеальный ритм.       И тогда он прикусил.       Осторожно. Совсем чуть-чуть. Зубы — острые, лисьи — сомкнулись на нежной, набухшей плоти ровно настолько, чтобы смешать боль с удовольствием, чтобы послать по позвоночнику разряд чистого, белого, ослепительного тока.       Вика закричала.       Её пальцы, сжимавшие его волосы, метнулись выше, к основанию ушей — туда, где кожа была особенно тонкой, где он был особенно уязвим. Она вцепилась в них, не понимая, что делает, подчиняясь только инстинкту — удержать, не отпускать, продлить это бесконечное, разрывающее мгновение.       Он зарычал. Прямо в неё. Вибрация прокатилась по клитору, усиленная его рыком, и это стало последней каплей.       Она кончила.       Волна накрыла её с головой, утаскивая в тёмное, тёплое, бесконечное море. Она кричала — его имя, бессвязные слова, просто звуки — и тянула его за уши, прижимая к себе, не позволяя отстраниться ни на миллиметр.       Он не отстранялся. Он пил её до последней капли, облизывал, успокаивал языком дрожащую плоть, пока последние судороги не стихли, пока её пальцы не разжались, безвольно падая на подушку.       Она лежала, раскинув руки и ноги, полностью опустошённая, полностью разбитая. Её грудь вздымалась, глаза были закрыты, на ресницах дрожали слёзы.       Он поднял голову, облизал губы и улыбнулся.       — Вкусно, — сказал он тихо. — Ты всегда самая вкусная, Ви.       Она не ответила. Только слабо, совершенно счастливо улыбнулась в ответ, не открывая глаз.       Где-то за иллюминатором шумело море. Корабль покачивался на волнах. А у них была ещё вся ночь, чтобы быть честными друг с другом — и не только языком. Пальцы дрожали.       Вика боролась с тканью его штанов так, словно это был сложнейший механизм, а не обычные пуговицы и шнуровка. Две она расстегнула. Третья никак не поддавалась — то ли от её нервной дрожи, то ли от того, что под ней уже ничего не сдерживало тугую, нетерпеливую плоть.       Она потянула вниз. Одновременно и штаны, и бельё — не рассчитав силы, не удержав.       И он выскользнул.       Тяжёлый, горячий, напряжённый до предела — он ударился о низ её живота, оставив на коже влажный след смазки, и замер, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению.       Вика замерла.       Она смотрела на него. На то, как он — нет, не он, а это — лежал на её бледной коже, тёмный, внушительный, живой. Набухшие вены, влажная головка, капля, уже набухающая на самом кончике.       У неё пересохло во рту.       Она закусила губу. Сильно, до боли, чтобы не издать тот звук, который рвался наружу — смесь страха, восхищения и жгучего, отчаянного «хочу».       Медленно, не отрывая взгляда, она провела языком по своим пересохшим губам. Увлажнила их. Облизала.       И наклонилась.       Её волосы упали вперёд, закрывая их обоих от всего мира — от каюты, от корабля, от моря за иллюминатором. Остались только он, она и его плоть, пульсирующая в миллиметре от её губ.       Она не знала, что делать дальше.       Но её тело знало.       Она коснулась губами головки — легко, почти невесомо, пробуя на вкус. Солёный. Горячий. Живой.       Рафаэль выдохнул — длинно, сдавленно, и его пальцы вцепились в одеяло по бокам от её колен.       А она, ободрённая этим звуком, открыла рот чуть шире и попробовала снова. Он перехватил инициативу мягко, но уверенно — сел, откинувшись спиной на подушки, и широко раздвинул бёдра, освобождая место для неё.       — Иди сюда, — его голос был хриплым, но в нём звучала та особенная, тёплая командность, от которой у неё подкашивались колени. — Так тебе будет удобнее.       Она переместилась, повинуясь его рукам, и оказалась между его ног, лицом к лицу с его возбуждением. Её колени упирались в матрас по бокам от его бёдер, волосы рассыпались вперёд, закрывая их обоих от света иллюминатора.       Она снова замерла, рассматривая его вблизи. Так близко, что чувствовала жар, исходящий от кожи, видела каждую пульсацию крови под тонкой, натянутой плотью.       — Не бойся, — прошептал он, и его пальцы легли ей на затылок, не давя, просто присутствуя. — Пробуй. Как хочешь. Я подскажу.       Она выдохнула — длинно, прерывисто — и наклонилась.       Её язык коснулся самого основания. Там, где тёмная, пульсирующая плоть уходила в чёрные завитки волос. Она вела им вверх, медленно, не отрываясь, изучая солёный, мужской вкус его кожи, чувствуя, как под языком напрягаются мышцы, как бьётся жилка вдоль ствола.       Рафаэль выдохнул сквозь зубы. Его пальцы на её затылке дрогнули, но не сжались.       Она дошла до головки. Здесь вкус изменился — стал острее, гуще, и на кончике языка выступила капля, солёная и горьковатая. Она обвела её по окружности, медленно, смакуя, чувствуя, как он вздрагивает под каждым движением её языка.       Потом открыла рот и взяла головку в губы.       Она старалась. Правда старалась. Втянула щёки, прижала язык к нижней стороне, пыталась вспомнить всё, что читала когда-то в тех запретных книгах, которые тайком брала в библиотеке Чёрного Замка.       Но зубы — эти дурацкие, острые, кроличьи зубы — предательски скользнули по чувствительной коже.       Она замерла, готовая отстраниться, извиниться, провалиться сквозь палубу.       Но вместо этого услышала звук — низкий, гортанный, совершенно звериный. Не рык боли. Рык удовольствия.       — Ещё, — выдохнул Рафаэль, и его пальцы наконец сжались на её затылке, не больно, но настойчиво. — Не останавливайся. Делай ещё.       Она подняла на него глаза — влажные, расширенные, полные смущения и робкой надежды.       Он смотрел на неё сверху вниз, и его фиолетовые глаза горели тем самым огнём, который она видела на постоялом дворе, в карете, на носу корабля.       — Ты учишься, — сказал он тихо. — А я — твой ученик. И мне нравится твой метод обучения.»       Она улыбнулась — смущённо, счастливо — и снова опустила голову, на этот раз увереннее, смелее, стараясь обходить самые чувствительные места зубами и атаковать их языком.       За иллюминатором догорал закат. Корабль покачивался на волнах. И его пальцы в её волосах перебирали белые пряди с той же нежностью, с какой она училась дарить ему наслаждение.       Она запоминала каждую его реакцию.       Когда зубы задевали нежную кожу — он вздрагивал и издавал тот самый низкий, гортанный звук. Не боли. Предупреждения. Границы, за которой удовольствие могло стать слишком острым.       И она сразу же вела языком по этому месту. Мягко, заглаживая, извиняясь. Круговыми движениями обводила чувствительную точку, пока его дыхание не выравнивалось, а пальцы в её волосах не расслаблялись.       Она училась.       Училась находить ритм. Училась сжимать губы ровно настолько, чтобы не касаться зубами. Училась втягивать щёки, создавая давление, от которого его бёдра начинали мелко подрагивать.       Она брала глубже. Опускалась ниже. Ей было страшно — казалось, что она не сможет, что ей не хватит дыхания, что она задохнётся. Но его запах, его вкус, его руки в её волосах — всё это толкало её вперёд, не давая остановиться.       Он рычал. Всё чаще, всё ниже, всё отчаяннее.       Не от боли. От того, что она делала — неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у него сносило крышу.       — Ви… — его голос сорвался в хрип. — Ещё… вот так… да…       Она не останавливалась. Её язык работал неустанно, находя новые чувствительные точки, запоминая, где он вздрагивает сильнее, где выдыхает сквозь зубы, где пальцы сжимаются на её затылке до белизны костяшек.       Она хотела, чтобы он кончил. Прямо сейчас. В её рот. Чтобы почувствовать его наслаждение так же остро, как он чувствовал её.       Но он не давал.       Каждый раз, когда он приближался к краю, когда его дыхание становилось слишком рваным, а бёдра начинали толкаться навстречу — он останавливал её. Легким нажатием на затылок, тихим «подожди», прерывистым выдохом.       — Не сейчас, — хрипел он. — Ещё рано. Я хочу… дольше…       Она не понимала. Но слушалась. Продолжала мучить его языком и губами, доводить до исступления и отступать, давая остыть.       И так — раз за разом, пока закат за иллюминатором не погас окончательно, сменившись густой, синей темнотой.       Корабль плыл в ночь. А они всё ещё были вдвоём в своей маленькой каюте, и его урок длился бесконечно долго, и ни один из них не хотел, чтобы он заканчивался.       Это произошло неожиданно, когда сознание пропало. Выгнулся кончая, с утробным рыком. После обмяк тяжело дышал.       Вика отстранилась проглатывая сперму мужа.       Полчаса.       Целых полчаса он просто лежал, прижимая её к себе, и не мог пошевелиться. Его дыхание постепенно выравнивалось, сердце замедляло бешеный галоп, но тело всё ещё отказывалось подчиняться. Пальцы, гладившие её спину, двигались медленно, лениво, словно сквозь густой мёд.       Он не ожидал.       Он думал, что будет приятно. Что она, его робкая, стеснительная Вика, сделает всё неумело, но старательно, и ему придётся сдерживаться, чтобы не напугать её своей реакцией.       Он не ожидал, что она разрушит его.       Что этот маленький рот, эти пухлые губы, этот неуверенный язык сотрут его в порошок, соберут заново и снова сотрут. Что он будет вздрагивать, как мальчишка, вцепившись в её волосы, и молиться всем богам, чтобы это никогда не заканчивалось.       Он не ожидал.       И теперь лежал, оглушённый, опустошённый, и пытался собрать себя по кусочкам.       А Вика…       Вика гладила его по спине.       Медленно, невесомо, кончиками пальцев. Она водила ими вдоль позвоночника, от шеи до поясницы, очерчивала лопатки, касалась впадинок между рёбрами. Её прикосновения были лёгкими, почти невесомыми — не будили, не требовали, просто напоминали: я здесь. Я с тобой. Ты не один.       И между этими поглаживаниями она раздевала его.       Сначала рубашка. Она расстегнула пуговицы одну за другой, медленно, не торопясь, и отодвинула ткань в стороны, открывая его грудь. Пальцы скользнули по ключицам, по твёрдым мышцам, по тёплой, гладкой коже.       Потом штаны. Она стащила их вместе с бельём, уже не боясь, не смущаясь — просто убирая лишнее, мешающее. Освобождая его тело от всего, что скрывало его от её взгляда.       Она рассматривала его.       Не как любовница, ищущая новые эрогенные зоны. Не как хищница, насытившаяся и теперь изучающая поверженную добычу.       Как женщина, которая смотрит на то, что принадлежит ей.       Каждую линию мышц. Каждый шрам, старый и новый. Родинку на левом боку. Тёмную дорожку волос, уходящую вниз от пупка. Ключицы, которые она хотела целовать. Шею, на которой билась жилка.       Это было её.       Всё это, этот мужчина, лежащий в её руках, всё ещё вздрагивающий от пережитого оргазма, с закрытыми глазами и влажными ресницами — её.       Рафаэль чувствовал её взгляд кожей. Чувствовал, как она изучает его, запоминает, присваивает. И вместо привычного желания доминировать, владеть, защищать — в нём поднималось что-то другое.       Желание быть её. Полностью. Без остатка.       Он открыл глаза.       Она смотрела на него — зелёные, влажные, сияющие — и улыбалась. Смущённо, счастливо, абсолютно.       — Ты мой, — сказала она тихо, просто, без тени сомнения. — Правда?       Он перехватил её руку, прижал к своей груди — туда, где сердце всё ещё колотилось неровно, слишком быстро.       — Твой, — ответил он хрипло. — Весь. Навсегда. Только твой.       Она кивнула, принимая это как данность, и снова прижалась к нему, укладывая голову в ямку между плечом и ключицей.       За иллюминатором была ночь. Корабль покачивался на волнах. И он лежал, обнимая своё счастье, и медленно, нехотя возвращался к жизни.       Чтобы через час снова потерять себя в ней.       Он возвращался медленно, как после долгого, глубокого погружения.       Сначала пальцы ног. Потом колени, расслабленные, раздвинутые. Мышцы живота, всё ещё подрагивающие остаточной судорогой. Грудная клетка, расширяющаяся в глубоком, ровном вдохе.       И наконец — сознание.       Рафаэль открыл глаза. Потолок каюты мерно покачивался в такт волнам, иллюминатор светился густой синевой ночного моря. Где-то над палубой глухо перекликались матросы, скрипели снасти.       Он повернул голову.       Вика лежала рядом, прижавшись щекой к его плечу. Её глаза были закрыты, дыхание ровное, спокойное — она почти спала, убаюканная его сердцебиением и качкой. Белые волосы рассыпались по подушке и его груди, щекоча кожу.       Он скользнул взглядом ниже.       И замер.       Она была всё ещё полностью одета. Платье — то самое, лёгкое, с разрезом для хвоста — сбилось, смялось, поднялось почти до бёдер, открывая кружево трусиков и нежную кожу внутренней стороны бёдер. Но это было платье. Она не сняла его.       А он был голый.       Совсем. Рубашка валялась где-то сбоку, штаны и бельё — на полу у кровати. Его тело, полностью обнажённое, лежало рядом с ней, одетой с ног до головы, и почему-то эта разница ударила сильнее, чем любой самый откровенный поцелуй.       — Ви, — его голос был хриплым, севшим после долгого молчания.       Она не открыла глаз. Только улыбнулась уголком губ и чуть плотнее прижалась к его плечу.       — М-м?       — Ты… — Он запнулся, пытаясь сформулировать мысль, которая билась где-то в груди. — Ты даже не разделась. А я…       Она открыла глаза. Подняла голову, посмотрела на него — и улыбнулась шире.       — А ты — да, — сказала она просто. — Ты полностью мой. А я… я просто не хотела отвлекаться.       Он смотрел на неё. На эту девушку в мятом платье, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами, которая только что приняла его оргазм в свой рот, глотала его наслаждение, а потом полчаса гладила его по спине, не сняв даже туфель.       И чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, тягучее, бесконечно нежное.       — Раздевайся, — сказал он тихо. — Иди ко мне. Я хочу чувствовать тебя. Всю. Без ткани.       Она закусила губу. Её щёки вспыхнули — привычно, неизбежно. Но глаза уже искали застёжки на платье, пальцы уже тянулись к шнуровке.       Он помог. Медленно, осторожно, освобождая её от одежды так же бережно, как она только что освобождала его от оболочки. Пуговицы, крючки, тонкое кружево — всё это падало на пол, присоединяясь к его вещам, перемешиваясь, теряя принадлежность.       Когда она осталась полностью обнажённой, он притянул её к себе. Кожа к коже. Грудь к груди. Ничего между ними.       — Так лучше, — прошептал он в её волосы. — Так правильно.       Она кивнула, уткнувшись носом в его шею, и вздохнула — длинно, расслабленно, счастливо.       За иллюминатором плескалось море. Корабль плыл в неизвестность. А они лежали, сплетённые, обнажённые, и их одежда валялась на полу вперемешку, как будто всегда должна была быть именно так.       Вместе. Без защиты. Без барьеров.       Просто он и она.