Когда лис пришёл за даром леса

      Он вошёл в неё резко — без предупреждения, без подготовки, просто взял то, что она сама предлагала всем своим телом, всем своим ерзаньем, всем своим «я хочу тебя не меньше».       Вика вскрикнула — не от боли, от внезапности, от полноты этого вторжения. Он заполнил её всю, сразу, до самого основания, и на секунду мир перестал существовать.       А потом он начал двигаться.       Резко. Глубоко. Почти грубо. Каждый толчок отдавался в ней взрывом, посылая волны удовольствия от живота к кончикам пальцев. Она вцепилась в его плечи, выгибаясь навстречу, ловя ртом воздух, который никак не хотел задерживаться в лёгких.       — Рафи… — выдохнула она. — Да… вот так…       Он ускорился. Ещё резче, ещё глубже. Его дыхание срывалось на рык, пальцы впивались в её бёдра, хвосты хлестали по кровати.       Она уже была на грани. Ещё секунда — и она разобьётся.       И вдруг он замедлился.       Почти остановился. Его член замер внутри неё, пульсируя в такт бешеному сердцу. Он наклонился, коснулся губами её виска, её скулы, уголка губ.       — Не так быстро, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты чувствовала каждую секунду.       Она застонала — отчаянно, согласно, умоляюще.       Он двинулся снова. Медленно. Томительно. Смакуя каждое движение, каждый миллиметр, каждую дрожь её тела.       Резкий толчок — и замедление. Глубокий вход — и почти полная остановка. Он играл с ней, как с инструментом, извлекая стоны, крики, мольбы.       — Пожалуйста… — выдохнула она. — Рафи… пожалуйста…       — Что — пожалуйста?       — Быстрее… сильнее… я не могу…       — Можешь, — ответил он. — Ты сильная.       И снова — резко, глубоко, почти до боли.       А потом — медленно, нежно, сводя с ума.

***

      За дверью спальни, в коридоре, застыл дворецкий.       Старый лис, видевший четыре столетия, нянчивший мальчишку на руках, учивший его держать меч и вести переговоры, — стоял с подносом в руках, на котором остывший завтрак давно превратился в обед.       Он пришёл позвать. Доложить. Напомнить, что у господина встреча с управляющим через час, а госпожа обещала осмотреть сад.       Он подошёл к двери — и замер.       Из-за плотного дерева доносились звуки. Низкий, гортанный рык — звериный, почти нечеловеческий. И высокий, прерывистый писк, похожий на крик раненой птицы.       Старый лис нахмурился.       Он знал этого мальчика. Знал его сдержанность, его холодность, его абсолютный контроль. И этот рык — этот рык не принадлежал тому Рафаэлю, которого он вырастил.       Он осторожно, почти неслышно, приоткрыл дверь на тонкую щель.       И увидел.       Его господин — на коленях, нависающий над маленькой белой женщиной, входящий в неё с какой-то первобытной, неистовой нежностью. Его хвосты — все девять — обвивали их обоих, создавая живой, пульсирующий кокон. Его лицо — искажённое страстью, потерей контроля, абсолютным счастьем.       А она — его зайка — выгибалась под ним, вцепившись в его плечи, и стонала:       — Да… вот так… не останавливайся… Рафи… Рафи…       Дворецкий замер.       Он должен был уйти. Закрыть дверь. Сделать вид, что ничего не видел и не слышал.       Но он смотрел.       Не из похоти. Не из любопытства. Из того древнего, глубокого чувства, которое возникает, когда видишь, как твой ребёнок — наконец-то, после стольких лет — становится по-настоящему живым.       — Господин… — прошептал он одними губами.       И закрыл дверь.       Он постоял ещё минуту, глядя на тёмное дерево, за которым его мальчик учился любить.       Потом развернулся и пошёл прочь.       — Завтрак подадите, когда позовут, — сказал он застывшей в конце коридора Флоре. — И никого не пускать на этот этаж.       — До вечера? — уточнила волчица.       Старый лис посмотрел на часы. Потом на дверь спальни.       — До завтра, — поправился он. — На всякий случай.       Флора кивнула.       И ни один мускул не дрогнул на её лице, когда она заняла пост у лестницы.       А в спальне Вика наконец разбилась о берег его имени — и он разбился следом, унося их обоих в тёплое, солёное, бесконечное море.       Где не было ни правил, ни времени, ни чужих взглядов.       Только они. Только любовь. Только жизнь.       Пятнадцать минут они просто лежали.       Тяжело дыша, сплетённые, мокрые от пота и друг друга. Вика уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как бешено колотится его сердце под её щекой. Её пальцы лениво гладили его грудь, вырисовывая бессмысленные узоры.       — Надо помыться, — прошептала она в его кожу.       — Надо, — согласился он.       Никто не шевельнулся.       Прошла ещё минута. Две.       — Рафи.       — М-м?       — Если ты сейчас не отнесёшь меня в ванну, я усну прямо здесь. И тогда ты будешь спать в луже из нас двоих. Он хмыкнул — устало, довольно.       — Звучит неплохо.       — Рафи!       — Ладно, ладно.       Он сел, подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила, будто у него ещё остались силы. Она обвила его шею руками, прижалась щекой к влажной груди.       В ванной уже стояла вода.       Кто-то из прислуги — должно быть, предусмотрительная Флора или тот старый дворецкий, который всё видел и всё понял — успел наполнить большую мраморную чашу, пока они приходили в себя. Вода была тёплой, идеальной, пахла лавандой и морской солью.       Рафаэль осторожно опустил Вику в воду.       Она выдохнула — длинно, блаженно, закрывая глаза. Тёплая влага обняла её тело, смывая усталость, пот, следы их безумной ночи. Её волосы рассыпались по воде белым веером, уши расслабленно легли на бортик.       — Рай, — прошептала она.       Он залез следом.       Ванна была большой — на двоих, с удобными выступами для спины. Но он всё равно придвинулся вплотную, прижался к её боку, обнял за талию.       Она улыбнулась, не открывая глаз.       — Тесно.       — Удобно.       — Ты врёшь.       — Нет.       Она хотела возразить — и не успела.       Его рука скользнула по её животу. Медленно, лениво, почти невесомо. Опустилась ниже. Ещё ниже.       Она открыла глаза.       — Рафи?..       — М-м?       — Ты чего?       Он не ответил. Его пальцы уже нашли её, уже гладили, уже дразнили.       — Мы только что… — выдохнула она. — Ты серьёзно?       — А ты против?       Она закусила губу.       Она не была против.       Он вошёл в неё медленно — вода смягчила движение, сделала его почти невесомым. Она выдохнула, запрокинув голову, и её пальцы вцепились в край ванны.       — Рафи… я же… я хотела спать…       — Поспишь, — прошептал он ей в ухо, двигаясь внутри неё — медленно, глубоко, сводя с ума. — Чуть позже.       Она не помнила, сколько это длилось.       Время растворилось в тёплой воде, в его ритмичных движениях, в тихом плеске, заглушающем её стоны. Она кончила дважды — один раз под его пальцами, второй — когда он вошёл в неё сзади, прижав к бортику.       Он кончил следом — с хриплым, сорванным рыком, уткнувшись лицом в её мокрые волосы.       И когда последние судороги стихли, когда вода перестала плескаться о края ванны, она повернула голову и посмотрела на него усталыми, счастливыми глазами.       — Рафи, — сказала она тихо. — Я сейчас усну.       — Спи, — ответил он, целуя её в висок.       — Прямо здесь.       — Я подержу.       — Ты тоже мокрый.       — Я тёплый.       — И тяжёлый.       — Я невесомый.       Она фыркнула — слабо, почти неслышно.       — Ты невозможный.       — Знаю.       Она хотела сказать что-то ещё. Что-то важное, про любовь, про жизнь, про то, что она никогда не думала, что можно быть такой счастливой.       Но слова закончились.       Её глаза закрылись. Дыхание выровнялось. Тело обмякло в его руках, полностью расслабленное, абсолютно доверяющее.       Она уснула.       Прямо в воде, прижатая к его груди, с ушами, плавающими на поверхности, и хвостом-помпоном, тихо покачивающимся в такт остывающей воде.       Он смотрел на неё.       Долго. Очень долго.       А потом улыбнулся — и закрыл глаза.       Пусть спит. Он подержит.       Вода остывала. За окнами шумело море. Время текло медленно, как мёд.       Им некуда было спешить.       У них была вся жизнь.       Вода в ванне совсем остыла.       Рафаэль открыл глаза — он и сам не заметил, как задремал, прижимая к себе спящую Вику. Её дыхание было ровным, глубоким, абсолютно безмятежным. Уши плавали на поверхности, как два белых листа, хвост-помпон тихо покачивался в остывающей воде.       Пора выбираться.       Он осторожно, стараясь не разбудить, вылез из ванны, подхватил её на руки. Мокрая, тяжёлая, тёплая — она даже не шевельнулась, только вздохнула во сне и прижалась щекой к его груди.       Он шагнул к двери, толкнул её спиной — и замер.       Дверь подалась не сразу. Кто-то стоял с той стороны, спиной к ней, явно собираясь войти.       Старый лис вошёл, пятясь, толкая дверь ягодицами, потому что руки его были заняты. В одной — стопка пушистых, тёплых полотенец. В другой — два длинных халата, белый и чёрный, из мягчайшей шерсти.       — Господин, я принёс свежее… — начал он, поворачиваясь.       И замер.       Перед ним стоял Рафаэль — обнажённый, мокрый, с женщиной на руках. С Викой, которая спала, уткнувшись носом в его грудь, совершенно голая, совершенно беззащитная, совершенно прекрасная в своей усталой расслабленности.       Старый лис замер.       Его звали Ириней. Ему было восемьсот двадцать лет — может, больше, он и сам сбился со счёту где-то после шестисотого дня рождения. Он помнил это поместье ещё до того, как его отстроили заново. Помнил деда нынешнего господина — Ливерия, когда тот был молодым, горячим лисом, только-только нашедшим свою Анрию.       Он видел их любовь. Видел, как Ливерий смотрел на свою белую лисицу, как носил её на руках, как рычал на каждого, кто смел приблизиться. Видел, как рос их сын — Дементий, серьёзный мальчик, который потом стал отцом.       Он видел, как Дементий нашёл свою Аглаю. Как они ссорились и мирились, как рожали детей, как учились быть семьёй.       Он нянчил Рафаэля. Маленького, серьёзного не по годам лисёнка, который уже в пять лет держал спину прямее любого взрослого. Который в десять умел скрывать эмоции так, что даже старый Ириней не мог прочесть его лица.       Который всегда был один.       Даже среди семьи. Даже среди слуг. Даже среди тех, кто его любил.       Ириней смотрел на него сейчас.       На мокрого, обнажённого, счастливого. На лиса, который держал на руках женщину и смотрел на неё так, как смотрел его дед на свою Анрию — как на чудо, как на дар, как на центр вселенной.       Восемьсот лет.       Он ждал этого момента восемьсот лет.       — Господин, — выдохнул старый лис, и его голос дрогнул — впервые за последние три столетия.       Рафаэль посмотрел на него. Спокойно, ровно, без тени смущения или гнева.       — Ириней.       — Я… я принёс полотенца. И халаты. Думал, вы уже… — он запнулся, переводя взгляд с господина на спящую женщину и обратно. — Простите, я не хотел…       — Всё в порядке, — перебил Рафаэль. — Поставь на кресло. И попроси, чтобы обед подали в спальню. Часа через два.       Старый лис кивнул. Осторожно, стараясь не шуметь, опустил полотенца и халаты на ближайшее кресло.       На пороге он задержался. Обернулся.       — Господин, — сказал он тихо. — Я очень рад за вас.       Рафаэль поднял бровь.       — Правда. — Ириней улыбнулся — редкость, которую видели единицы. — Я ждал этого момента. С самого вашего рождения. Знал, что однажды вы встретите ту, ради которой захочется жить. А не просто править.       Он помолчал.       — Ваш дед был таким, когда нашёл бабушку. Ваш отец — когда нашёл мать. А теперь — вы.       Рафаэль смотрел на него. Долго. Очень долго.       — Спасибо, Ириней, — сказал он наконец. — За всё.       Старый лис кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.       Рафаэль постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на спящую Вику.       Она даже не шевельнулась. Только улыбнулась во сне — счастливо, безмятежно, доверчиво.       Он улыбнулся в ответ.       Подошёл к креслу, опустил её на мягкую обивку, закутал в пушистое полотенце. Потом накинул халат на себя — и лёг рядом, обнимая её, прижимая к себе.       За окнами шумело море.       В доме было тихо.       И впервые за семьдесят пять лет Рафаэль чувствовал, что у него есть дом. Не замок, не резиденция, не поместье.       Она. Его зайка. Его жизнь.