Вёльва

      Он стал приходить, и Анника стала его ждать, как ждут зубную боль. С тоскливым, обречённым предвкушением, зная, что будет больно, и зная, что не удержится от того, чтобы потрогать языком больной зуб снова и снова. Он приходил не каждый день. Через два, через три, без расписания, без предупреждения, без стука. Нет, стук был, тот самый, три ровных удара, но предупреждением его назвать было нельзя, потому что предупреждение предполагает время на подготовку, а Ланда стучал и входил почти одновременно, так что стук был не предупреждением, а уведомлением: я здесь, смиритесь. Он приходил в разное время. Утром, перед обедом, в мёртвый час между тремя и четырьмя, который Анника считала своим личным и неприкосновенным. Однажды в половине шестого, когда она уже тушила свечи и собиралась домой. В этой непредсказуемости был метод, потому что у Ланды во всём был метод, даже в том, как он вешал фуражку на крючок у двери одним точным движением, не глядя, каждый раз на один и тот же крючок. А у Анники был отвратительный характер и склонность к мелким диверсиям, которые ничего не решали, ни на йоту не приближали её к свободе, но доставляли то ядовитое, грешное удовольствие, которое получаешь, когда сдвигаешь чужую ручку на столе или переставляешь сахарницу на другую сторону подноса. Не ради пользы, ради самого факта, что идеальный порядок дал трещину. Пусть крохотную. Пусть бессмысленную. Но трещину. На третий визит она перевесила крючок для его фуражки на два сантиметра левее. Фуражка упала. Ланда застыл с полуснятым пальто, посмотрел на пол, где его безупречно отглаженная чёрная с орлом фуражка лежала околышем вниз, как подстреленная ворона. Поднял. Повесил заново теперь уже глядя, проверяя крючок пальцами. Посмотрел на Аннику.       — Крючок сместился, — сказал он ровно.       — Здание старое, — ответила Анника, не поднимая глаз от рун, которые перебирала на столе, — Стены дышат. Фундамент проседает. Мистические силы Аненербе материализуются прямо в стенах. Физика — вещь капризная, штурмбаннфюрер, особенно в подвалах, где женщины разговаривают с деревяшками. На следующий визит крючок был на прежнем месте. Анника не спрашивала, кто вернул. Ланда не упоминал. Мелкие победы — тоже победы, особенно когда другие победы измеряются в спасённых жизнях, которые невозможно сосчитать.       — Начальство хочет отчёты, — объяснил он при первом регулярном визите, усаживаясь на стул для клиентов с тем мягким, хозяйским правом, которое Анника уже перестала пытаться описать и начала просто ненавидеть, — О ваших сеансах, прогнозах, методологии. Я буду курировать.       — Курировать. Как врач пациента или как надзиратель заключённого?       — Как коллега коллегу.       — У нас с вами странное определение коллегиальности, штурмбаннфюрер, — Анника налила цикорий в две чашки. Жидкость пахла палёной щепой и горечью, называть это кофе было преступлением против человечности. Она протянула ему чашку с отбитой ручкой. Лучшая посуда всегда гостям, — Мои коллеги обычно стучат в дверь и ждут, пока им разрешат войти. Не врываются в кабинет, как жандармы в публичный дом. Мужчина поднял правую бровь. Анника уже знала, что правая бровь означала «отметил, занесу в досье», а левая — «ожидал именно этого», и что разница между бровями, возможно, равна разнице между жизнью и смертью, но остановить себя не могла. Это было как лететь с горы на санках. Можно кричать «стой!» сколько угодно, но инерция сильнее, а её язык был санками, у которых давно отказали тормоза. Да и их, в общем-то, никогда не было.       — Вы бы хотели, чтобы я ждал? — в его голосе мелькнуло что-то похожее на искренний интерес, как будто он действительно пытался понять логику подвальной ведьмы с отбитой чашкой и характером, за который в приличном обществе бьют канделябром.       — Я бы хотела, чтобы вы стучали три раза и входили через пять секунд, а не через полторы. Полторы секунды — это уведомление о вторжении. Разница тонкая, штурмбаннфюрер, но существенная. Примерно как между «следователем» и «коллегой». Офицер принял чашку с отбитой ручкой, которую она ему подсовывала каждый раз, поднял, разглядывая на свет. Отпил, не поморщившись ни на секунду, ни на микровыражение. Это было подвигом, достойным железного креста, потому что даже Анника, которая пила это пойло каждый день, всё равно морщилась.       — Я учту, — сказал он. Проблема заключалась в том, что Анника Шульц всю жизнь была невыносима. В Упсальском университете её звали «Скандинавская Чума». С уважением, но на расстоянии, как уважают чуму. Признают силу, но предпочитают не приближаться. У Анники был особый дар видеть чужую глупость и описывать её вслух, в лицо, спокойно, доходчиво, с лёгким недоумением. Почему вы сами этого не заметили? Профессор Линдгрен однажды сказал ей после лекции, когда она в третий раз за час поправила его цитату из «Речей Высокого»: «У вас, Шульц, блестящий ум, феноменальная память и чудовищный язык. Ум вознесёт вас высоко, память сделает незаменимой, а язык погубит первым. Когда будете умирать — вспомните эту беседу». Мать формулировала проще, без академических обиняков: «Ты доязвишься, Анника. Однажды доязвишься, и я даже знаю когда. В тот самый момент, когда тебе больше всего захочется промолчать». Мать ошиблась только в масштабе. Анника доязвилась не до увольнения из университета, не до разрыва помолвки, не до семейного скандала. Она доязвилась до ареста, до допросной, до стены с пулевыми отметинами. Впрочем, даже там не смогла заткнуться. Три месяца подвала пригасили этот характер. Маска вёльвы была удобной, молчаливой, загадочной, говорящей полунамёками и иносказаниями. Но маска оставалась маской. Вещью хрупкой, неудобной, особенно когда под ней живёт женщина, которая физически не способна промолчать, увидев возможность сказать что-нибудь ядовитое и точное. Ланда открыл крышку этого ящика Пандоры. Не потому что хотел, а потому что был одним из немногих в этом здании, с кем было по-настоящему опасно разговаривать. А Анника, как всякий приличный самоубийца, тянулась к опасности с упорством мотылька, летящего на огонь, с той разницей, что мотылёк хотя бы горит молча, а Анника и в огне не промолчит.       Визиты длились от двадцати минут до часа. Иногда Ланда задавал вопросы, и Анника отвечала, и каждый ответ был минным полем, через которое она шла, нащупывая дорогу, и каждый шаг мог быть последним, и это напряжение, это постоянное, изматывающее напряжение делало с ней странную вещь. Вместо того чтобы загонять в угол, оно обостряло, заостряло, точило, как точильный камень точит нож, и Анника обнаружила, что в присутствии офицера думает быстрее, формулирует чётче, дерзит изобретательнее, чем когда-либо в жизни. Она ненавидела себя за это. И не могла остановиться. На одном из следующих визитов, Анника начала терять им счёт, потому что визиты Ланды смешивались в один длинный, непрерывный разговор, разбитый на куски паузами в два-три дня, атмосфера в кабинете была обычной для зимы в полуподвале. Сыро, холодно, свечи дрожали и коптили, воздух пах воском, плесенью и цикорием, который стоял на столе в чайнике и источал аромат, напоминающий помойку после дождя. И в этой сырости Ланда задал вопрос:       — Как вы определяете, какую руну вытянуть?       — Интуитивно.       — В чём отличие от «случайно»? Анника подняла глаза от рун и посмотрела на него с тем выражением, которое профессор Линдгрен называл «взглядом, от которого студенты начинают пересдавать экзамены заранее».       — В том, что «случайно» — это когда вы не знаете, почему что-то произошло, — сказала она медленно, будто объясняя сложную тему ребёнку, — А «интуитивно» — это когда знаете, но не можете объяснить. Разница в субъекте. Вас, штурмбаннфюрер, интересует методология или философия? Потому что если методология, то я вытягиваю руну рукой, перемешивая предварительно все плашки. Если философия, то у меня диссертация на эту тему, могу говорить часа три.       — Удобное различие, — сказал мужчина, и губы его изогнулись в улыбку.       — Все хорошие различия удобны, штурмбаннфюрер, — Анника улыбнулась в ответ, принимая вызов, — Например, различие между «допросом» и «беседой». Вы его используете каждый раз, когда приходите сюда. Стучите в дверь? Беседа. Врываетесь без стука? Допрос. Достаёте блокнот? Снова допрос. Оставляете блокнот в кармане? Снова беседа. Записываете мои ответы? Допрос. Просто слушаете? Беседа. Очень удобная система. Почти гениальная.       — А вы, — Ланда откинулся на спинку стула, и в его позе было что-то от кота, играющего с мышью, — Используете различие между «вёльвой» и «мошенницей». Тоже очень удобно. Укол. Точный, элегантный, прямо в незащищённое место. Анника не дрогнула.       — Я бы сказала, что использую различие между «вёльвой» и «профессиональным психологом», — парировала она, — Но да, согласна. Удобно. Почти так же удобно, как ваше различие между «курированием» и «слежкой».       — Слежка предполагает скрытность. Я же прихожу к вам совершенно открыто. В служебное время. С блокнотом.       — С блокнотом, но без предупреждения.       — Расскажите о работе за неделю, — он пропустил мимо ушей очередной выпад и перевёл тему, открывая блокнот. Карандаш в его руке был отточен до неприличия.       — Три клиента, — Анника пересчитала на пальцах, — Первый. Карьера, классика жанра. Почему меня не ценят, когда меня оценят, заслуживаю ли я повышения. Ответ — нет, но я сказала «да, если будете работать лучше», что технически не ложь, а мотивационная терапия. Второй. Жена, классическая классика. Изменяет ли, с кем, что делать. Я посоветовала больше времени проводить дома и меньше в казармах. Революционный совет, Нобелевскую премию прислать на адрес подвала. Третий... зубная боль.       — Зубная боль? — Ланда оторвался от блокнота.       — Спросил, пройдёт ли. Я разложила руны и сказала, что пройдёт. Через день вернулся счастливый. Прошла. Теперь считает меня целительницей и рассказал друзьям. На следующей неделе жду очередь из ревматиков, близоруких и страдающих запорами, — она наклонилась вперёд, глядя ему в глаза, — Через месяц можете закрыть оккультный отдел и открыть поликлинику. Экономия бюджета колоссальная. Скептики наверху будут в восторге. Может, даже премию дадут. И в ту же секунду поняла, что сказала лишнее. «Скептики наверху» были из подслушанного разговора на втором этаже, из того разговора про «дорогостоящую декорацию» и «туда, откуда взяли, или дальше». Знать о нём она не должна была, а упоминать тем более. Офицер не шевельнулся. Карандаш не дрогнул, лицо не изменилось. И именно поэтому Анника поняла, что он услышал. Потому что человек, который не слышит ничего нового, кивает автоматически, а человек, который слышит новое и делает вид, что не слышит, замирает. Мужчина замер. На полсекунды, не больше. Но достаточно.       — Скептики наверху, — повторил он, и в его голосе была опасная мягкость, — Откуда вы знаете про скептиков наверху, фройляйн Шульц?       Дерьмо.       — Это не требует ясновидения, — Анника пожала плечами, изображая беззаботность, — В любой организации есть скептики. Статистика.       — Статистика, — мужчина кивнул, но глаза его сузились, — Или вы подслушиваете?       — Подслушиваю? Штурмбаннфюрер. Я сижу в подвале. Одна. Кого мне подслушивать? Мышей?       — Мыши не говорят про скептиков наверху, — сказал офицер, — А вот люди, проходящие мимо вашей двери, когда думают, что никто не слышит, говорят, — он наклонился вперёд, — Вы слушаете и запоминаете. И потом используете. Как сейчас. Проверяете, отреагирую ли я. И я отреагировал. Что это было, фройляйн Шульц? Ловушка для меня или оговорка с вашей стороны? Тишина. Та особенная, густая, подвальная тишина, в которой было слышно, как потрескивает фитиль и как тлеет полынь. Анника смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними разворачивалась невидимая партия, где каждое слово было ходом.       — Если я скажу «ловушка», — произнесла Анника медленно, — Вы решите, что я слишком опасна. Если скажу «оговорка», что я делаю ошибки. И то, и другое проигрыш.       — Именно, — офицер улыбнулся, — Поэтому выбирайте аккуратно.       — Тогда я выберу третье, — Анника подалась вперёд, глядя ему в глаза, — Это была правда. Я действительно слышу разговоры в коридоре. Стены тонкие. Люди громкие. Я не подслушиваю специально, но когда кто-то обсуждает мою судьбу в трёх метрах от двери, я, как ни странно, обращаю внимание. Назовите это инстинктом самосохранения.       — Который заставляет вас слушать разговоры. И запоминать. И молчать об этом, — пауза, — Интересный инстинкт. Обычно инстинкт самосохранения велит людям не запоминать то, что может их погубить.       — Обычные люди, — сказала Анника, — Не сидят в подвале и не притворяются вёльвой. У меня, штурмбаннфюрер, нет роскоши быть обычной. Ланда посмотрел на неё долго и спокойно. Потом открыл блокнот и написал одно слово, и Анника прочла вверх ногами: «Мотивация».       Значит, это всё, что он вынес. Одно абстрактное существительное. Обидно, — подумала она, — Я рассчитывала хотя бы на прилагательное.       — Знаете, что меня в вас занимает, фройляйн Шульц? — спросил он, не отрывая карандаша от бумаги.       — Моё чувство юмора? Кулинарные таланты? Способность сводить вас с ума?       — Вы не притворяетесь глупой, — сказал Ланда просто, — Большинство людей в вашем положении начинали бы юлить. Изображали бы покорность. Играли бы дурочку. А вы... Вы огрызаетесь. Даже когда это глупо, — он склонил голову, — Почему?       — Потому что если я начну играть дурочку, я стану дурочкой, — Анника сделала глоток, чтобы выиграть секунду, — А дурочка не выживает. Дурочку используют и выбрасывают. Мне нужно, чтобы вы считали меня либо полезной, либо опасной. Желательно и то, и другое.       — Значит, вся эта дерзость, — Ланда обвёл рукой воздух между ними, — Расчёт?       — Всё расчёт, штурмбаннфюрер. Разве вы не знали? Каждое слово. Каждый жест. Я тщательно продумываю, как именно быть невыносимой.       — Лжёте, — сказал Ланда мягко.       — Что?       — Вы лжёте, — он закрыл блокнот и сложил руки на столе ладонями вниз, и в этом жесте не было ничего угрожающего, что и делало его по-особенному неприятным, — Если бы это был расчёт, вы бы не проговорились про скептиков. Если бы это был расчёт, вы бы контролировали каждое слово. А вы не контролируете. Потому что дерзость не маска. Это вы, — он откинулся назад, — Настоящая. Анника замерла. В подвале было слышно, как с фитиля падает капля воска.       — Вы даёте мне именно эту чашку каждый раз, — заметил он, не меняя тона, — Специально?       Чёрт.       — У меня всего две чашки, штурмбаннфюрер. Математически вероятность. Пятьдесят на пятьдесят.       — Математически да, — Ланда отпил, не поморщившись, — Но женщина, которая так тонко различает между «интуитивно» и «случайно», вряд ли верит в случайности, — он не стал развивать мысль, не предложил интерпретаций, не объяснил, что имел в виду. Просто оставил слова висеть между ними. Она не ответила. Отпила свой цикорий и поморщилась. Мужчина встал одним мягким, точным движением. Около двери, уже с рукой на ручке, он сказал:       — Фройляйн Шульц. Перестаньте провоцировать меня.       — Но вы же сами, — начала Анника.       — Подумайте над этим, — перебил он, — На досуге. И вышел. Анника сидела в подвале при догорающих свечах и думала о том, что он не объяснил ничего. Не сказал зачем. Не дал ей ни одного слова, за которое можно было бы ухватиться и потянуть, и распутать, и понять наконец, что именно здесь происходит и почему она чувствует себя так, будто каждый его визит заканчивается не там, где должен.       — Подумайте над этим, — повторила она вслух в пустой кабинет, — Думаю. К сожалению.       На следующий день за обедом Марта пришла в подвал с таким лицом, что Анника сразу поняла: сейчас начнётся.       — Он опять приходил, — сообщила Марта, ещё не успев сесть. Новость она явно несла с самого утра и наконец добралась до адресата.       — Кто приходил?       — Не надо, — Марта устроилась в кресле, поджав ноги, — Ты знаешь кто. Твой штурмбаннфюрер с блокнотом.       — Он не мой.       — Ну хорошо, не твой. Общего пользования. Казённый, — Марта махнула рукой, отметая возражение как несущественное, — Он красивый. Объективно. И голос у него такой... — она зажмурилась на секунду, подбирая слово, — ...такой, что он говорит, а ты думаешь: подожди, повтори, я не расслышала. Хотя расслышала прекрасно.       — Он записывает каждое моё слово в блокнот, — сухо сказала Анника, — Чтобы потом использовать против меня.       — Ну и что. Можно вести дознание и при этом иметь красивый голос. Одно другому не мешает, — Марта отпила кофе, не поморщившись, хотя кофе того заслуживал, — Я эстетически впечатлена. Исключительно. И ничего более. А ты?       — Что я?       — Ну, ты же с ним разговариваешь. Каждую неделю. Вблизи. Один на один. В подвале. При свечах, — Марта загибала пальцы с бухгалтерской методичностью, — Как он вблизи? Хорошее лицо, кстати. Правда?       — Я не рассматриваю его лицо. Я рассматриваю выходы из комнаты.       — Он тут один, — заметила Марта, — Я проверяла. Так что насчёт лица?       — Марта.       — Что? — она подняла глаза с лучезарной невинностью, которая не обманула бы и ребёнка, — Я просто спрашиваю. Хорошее лицо или так себе? Это же простой вопрос. Да или нет. Анника потёрла переносицу. Жест, который в последнее время становился рефлекторным в присутствии Марты.       — У него профессиональный интерес, — сказала она наконец, — К вопросу о том, расстрелять меня сейчас или подождать до весны. Какое к чёрту лицо?       — Для расстрела не носят хорошие ботинки, — Марта произнесла это как аксиому, — Я видела его на лестнице. Ботинки начищены так, что в них можно смотреться. Это не человек, идущий расстреливать. Это человек, идущий туда, куда ходят в хороших ботинках.       — Марта, он идёт в подвал допрашивать подозреваемую в шарлатанстве.       — В начищенных ботинках. В подвал, — Марта откусила жёсткий, плотный хлеб, который делали, кажется, с расчётом на то, что он должен пережить съевшего, и продолжила с набитым ртом, — Ты меня извини, но мужчины не чистят ботинки ради подвала.       — Это офицер с денщиком. Ему ботинки чистит ординарец. Каждое утро. Это не имеет отношения к тому, куда он идёт.       — Откуда ты знаешь, что ординарец?       — Он такой человек, — сказала Анника, и в голосе её прозвучало что-то, чего она не планировала, — У него мундир без единой складки. Офицер его ранга... Она осеклась. Поздно. Марта медленно опустила хлеб. На лице её расцветало выражение чистого, незамутнённого счастья, словно она только что нашла клад именно там, где копала.       — Анника.       — Что.       — Ты каталогизируешь его складки.       — Я не каталогизирую его складки.       — Ты пересчитала складки на мундире своего куратора и убедилась, что их ноль. Анника. Нормальные люди так не делают.       — Я профессиональный наблюдатель. Это моя работа.       — Твоя работа — руны раскладывать, а не мундиры инспектировать.       — Я рассматриваю всё, — отчеканила Анника, — Детали внешности, одежда, жесты...       — Ботинки, складки, запах одеколона, — Марта загибала пальцы, закрывая пункты один за другим. Анника замерла.       — Я не говорила про одеколон.       — Нет, — согласилась Марта, — Но ты и не сказала, что его нет. Тишина. Марта ждала, никуда не торопясь, точно зная, что добыча уже в углу.       — Какой одеколон, Анника?       — Я понятия не имею, какой у него одеколон.       — Но что он есть, ты знаешь. Анника молчала.       — Что-нибудь дорогое? — продолжала Марта мечтательно, — Ненавязчивое?       — Это. Маленькая. Комната, — Анника чеканила слова, — Тут любой запах чувствуется. Я бы почувствовала, если бы он ел чеснок на завтрак. Это не значит, что я...       — А он ест?       — Что?       — Чеснок. На завтрак.       — Нет, — сказала Анника и тут же поняла, что сказала. Марта откинулась на спинку и тихо, восхищённо засмеялась.       — Ты следишь за его диетой.       — Я слежу за тем, чтобы остаться в живых.       — Конечно, конечно, — Марта подняла руки в примирительном жесте, всё ещё улыбаясь, — Я ничего не думаю. Я просто отмечаю, что мужчина регулярно приходит к тебе при полном параде, с одеколоном и без чеснока, садится напротив, смотрит на тебя...       — И записывает в блокнот каждое моё слово. Чтобы потом сверить с фактами и доказать, что я вру. Это не визит, Марта. Это разновидность пытки.       — Может, ему нравится твой голос, — Марта пожала плечами, — Может, он записывает, чтобы потом перечитывать.       — Господи, Марта.       — Что? Это возможный вариант, — она подтянула колени к груди, устраиваясь поудобнее, — А вопросы он тебе задаёт? Личные. Ну там, откуда ты, что любишь, о чём думаешь между сеансами.       — Он задаёт вопросы по существу. Методология, источники, обоснование прогнозов. Знаешь, скучные вещи. Из которых состоит допрос.       — А про тебя? Про жизнь, про семью?       — Марта, это допрос, а не ужин при свечах.       — У тебя свечи горят на столе, — Марта подняла бровь, — Так что технически...       — Это рабочий реквизит. Для атмосферы. Циммерманн поставил, — сказала Анника, прекрасно понимая, что этот аргумент не работал никогда и не сработает сейчас.       — Циммерманн поставил свечи, а Ланда приходит ими пользоваться, — Марта мечтательно подпёрла щёку рукой, — Знаешь, если убрать контекст, это звучит как начало романа.       — Если убрать контекст, то я живу в подвале и жду расстрела. Очень романтично.       — Некоторые романы так и начинаются.       — Это какие?       — Ну, не знаю. Французские?       — Ты читала хоть один французский роман?       — Нет, — призналась Марта, — Но я уверена, что там всё именно так. Анника закрыла глаза.       — Послушай, — она поставила чашку на стол с тихим стуком, — Он приходит. Садится. Задаёт вопросы. Записывает ответы. Потом встаёт и уходит. Без улыбки, без комплиментов, без малейшего намёка на что-либо, кроме подозрения. Всё. Вся история. Занавес. Марта смотрела на неё секунду-две. Склонила голову набок.       — А ты читаешь, что он пишет в блокнот? Анника замялась и ответила не сразу. На долю секунды позже, чем следовало бы.       — Вверх ногами. Иногда. Марта медленно и неудержимо расцвела, как расцветает заря над полем боя.       — И что он пишет?       — Абстрактные существительные, — вздохнула Анника.       — Какие именно? — Марта прищурилась, — «Мошенничество»? «Подозрение»? Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы Анника успела подумать, что перечисление закончилось.       — «Глаза»?       — У меня заканчивается кофе, — процедила Анника, — И терпение. И то, и другое твоя заслуга.       — Я польщена.       — Это не комплимент.       — Я знаю, — Марта соскочила с кресла, подобрала остаток хлеба и направилась к двери. На пороге обернулась за самым главным, — А когда он приходит, ты волосы поправляешь?       — ВОН.       — Поправляешь, — констатировала Марта и исчезла в коридоре. Её хрипловатый живой смех ещё долго звучал на лестнице. Затихал, вспыхивал, затихал снова. Анника сидела с остывшим кофе и смотрела на свечи. Рабочий реквизит для атмосферы.       Он сидит напротив. Всегда напротив. Через стол. С блокнотом. И я не поправляю волосы. У меня просто прядь выбивается из пучка. Постоянно. В этом нет ничего такого...       — Проклятая Марта, — сказала Анника вслух. И пошла работать.       В тот же день, ближе к вечеру, пришёл Дитрих. Он постучал с паузой после второго удара, как всегда, и вошёл с книгой под мышкой, с той открытой, почти мальчишеской радостью в лице.       — Я нашёл кое-что, — сказал он, опускаясь на стул и кладя на стол тонкую, зачитанную до белых углов книгу, — У букиниста на Дрезденерштрассе, в самом дальнем углу, под стопкой военных атласов, — он провёл пальцем по корешку с нежностью, — «Норвежские народные предания» Асбьёрнсена. Датское издание, тридцать восьмой год. Там есть раздел о прорицательницах. Настоящий, первоисточник. Я подумал, что вам будет интересно. Анника взяла книгу, раскрыла. Шрифт мелкий, плотный, страницы пожелтевшие и чуть хрупкие на ощупь. Книга прожила несколько жизней до того, как оказалась здесь, и хранила их в запахе чужих домов и чужого времени.       — Спасибо. Дитрих открыто улыбнулся, без задних мыслей. Улыбка у него была совершенно не похожа на ту, которую Анника привыкла читать в другом лице. Не точная, не выверенная, не говорящая ровно столько, сколько нужно, и ни слова больше. Просто радость. Просто человек, который нашёл вещь и принёс её другому человеку, потому что думал о нём, пока искал. Это было обезоруживающе.       — Я хотел спросить, — начал он, чуть помедлив, и пальцы его пробежали по корешку своей книги, Младшей Эдды, уже знакомой Аннике, — В субботу в городе должен открыться небольшой ресторан. Хозяин, говорят, из Норвегии, давно живёт здесь, и там готовят... — он чуть запнулся, — Что-то напоминающее настоящую скандинавскую кухню. Насколько это сейчас возможно. Я подумал, что вам было бы... — он выбирал слово с осторожностью, — приятно. Побыть вне подвала. Поговорить о чём-нибудь настоящем, а не о руне Ансуз применительно к карьерным перспективам унтерштурмфюрера. Анника смотрела на него.       Он приглашает на обед. Человек приглашает тебя на обед. Это обычная человеческая вещь. В чём проблема? Проблема была именно в том, что видимой проблемы не было. Дитрих приносил книги. Говорил о мифологии как о поэзии, с неподдельным восхищением, которое нельзя сыграть и которое, если оно настоящее, говорит о человеке что-то хорошее. В нём не было той профессиональной пустоты, того взгляда-объектива. Он был просто человеком, которому нравился другой человек.       — Это приглашение или задание? — спросила она. Дитрих моргнул с лёгким удивлением.       — Приглашение. Просто приглашение.       — Просто, — повторила Анника.       — Я понимаю, что ваше положение... — он чуть запнулся, подбирая слово достаточно точное и при этом достаточно деликатное, — ...не предполагает обычных вещей. Но иногда обычные вещи — это именно то, что нужно. Нормальная еда. Нормальный разговор. Анника посмотрела на него, на это открытое лицо, на потрёпанную Эдду у него в руках, на то, как он сидит на краешке стула, наклонившись вперёд, ожидая. Подумала о том, что знает теперь уже двух мужчин вблизи, и оба опасны, но по-разному, и, что хуже, обоих она продолжает видеть, хотя могла бы придумать причину не видеть.       — Хорошо, — сказала она. Дитрих просветлел. Это было трогательно. Это было опасно.       — В полдень? У главного входа?       — В полдень, — согласилась Анника. Он ушёл с лёгким шагом, унося под мышкой свою Эдду. Анника открыла «Норвежские народные предания» на первой странице и уставилась в мелкий датский шрифт, который не читала. Вечером, когда здание опустело и Анника шла домой мимо булочной, мимо аптеки с зелёным крестом, мимо газетного киоска, она остановилась у витрины комиссионного магазина. В витрине висело платье. Тёмно-зелёное, шерстяное, с небольшим воротником и пуговицами до пояса. Не новое, видно было, что кто-то его носил, но хорошее, из приличной ткани, и по размеру, кажется, подошло бы. Анника стояла у витрины и смотрела на него.       Тебе некуда его надевать, — сказала она себе, — У тебя есть платье. Она вошла в магазин. Платье стоило четыре марки и восемьдесят пфеннигов. Пожилая продавщица с пучком на затылке сказала, что оно поступило на прошлой неделе, что из хорошего дома, что ткань немецкая и носки ещё на год точно хватит. Анника примерила его в крохотной кабинке с кривым зеркалом, в котором отражение было немного уже настоящего, что льстило, но вводило в заблуждение. Платье сидело хорошо.       Тебе некуда его надевать, — повторила Анника, разглядывая отражение.       В субботу есть куда, — ответило отражение. Анника вышла из кабинки, положила на прилавок пять марок и сказала, что возьмёт. Продавщица завернула платье в бумагу и перевязала бечёвкой с такой аккуратностью, как будто в бумагу заворачивали что-то ценное, а не поношенное зелёное платье из комиссионки. На улице уже стемнело. Анника шла домой со свёртком под мышкой и думала о том, что последний раз покупала что-то новое год назад, ещё до всего этого, когда была просто преподавателем с диссертацией и остывшим чаем на столе. До серой комнаты. До подвала.       На следующий день она нашла записку. Та лежала на полу у двери. Белый листок, сложенный вдвое, без подписи. Анника подняла, развернула. Почерк незнакомый, чёткий, ровный, печатными буквами, как в служебных документах. «Операция на Бляйхерштрассе, 14. Утро четверга. Будьте осторожны». Адрес. Дата. Анника стояла в пустом коридоре и думала быстро, потому что коридор был пустым сейчас, но мог не быть пустым через минуту. Слишком конкретно, слишком «случайно» у самой двери, где кто угодно мог бы увидеть. Ланда. Если она использует информацию, то это будет провал. Вёльва читает не руны, а подброшенные записки с адресами облав. Доказательство саботажа, расстрел. Если проигнорирует, то может быть, завтра утром на Бляйхерштрассе, 14 кого-то вытащат из постели. Анника положила записку на подоконник почти у самого потолка и вошла в кабинет. Закрыла дверь. Офицер, который пришёл к ней утром в четверг за «консультацией», между делом спросил про благоприятные даты для важной операции.       — На этой неделе? — уточнила Анника, перемешивая руны.       — Да. Завтра утром, конкретно. Она разложила руны. Посмотрела. Подняла глаза.       — Неблагоприятно. Энергии указывают на сопротивление. Лучше отложить. Руна Иса. Застой, задержка. Торопиться нельзя. Офицер поморщился, но кивнул. Ушёл. Операцию отложили. Никто не знал почему. На Бляйхерштрассе, 14 никого не арестовали в четверг утром. Но была ли там вообще запланирована операция? Анника не знала. И не узнает никогда.       Когда Ланда встал уходить на следующем визите, собирая блокнот с неторопливой аккуратностью, Анника не подняла головы от рун. Перебирала их пальцами медленно, почти рассеянно.       — Кстати, — сказала она наконец, — Я подняла бумажку в коридоре на днях. У самой двери лежала, — она отложила Турисаз в сторону и взяла Ансуз, не глядя на него, — Положила на подоконник. Вдруг важное что-то. В кабинете было слышно, как потрескивает фитиль и как где-то за стеной, в недрах здания, тихо и монотонно гудят трубы отопления. Офицер не ответил сразу. Пауза длилась две секунды, может три. Для него целая вечность.       — Благодарю, — сказал он спокойно, — Должно быть, выронил.       — Должно быть, — согласилась Анника с ласковым равнодушием, каким соглашаются с вещами, в которые не верят ни секунды, — С кем не бывает, — она взяла Кеназ, повертела в пальцах, поднесла к свече, язычок пламени качнулся, и по стенам пробежали тени, — Почерк только странный. Печатными буквами. Вы всегда так пишете? Анника подняла глаза. Мужчина стоял у двери, прямой, с фуражкой в руке, и с безупречным спокойствием смотрел на неё. Свет от свечи падал снизу, прорезая тени на его лице, и в этом освещении оно казалось одновременно холоднее и острее, чем обычно. Серо-голубые глаза, светлые даже в полумраке, смотрели на неё с тем выражением, которое она давно уже перестала пытаться классифицировать: не холод, не тепло, не угроза, не одобрение, а что-то четвёртое, для чего в немецком языке не было слова, а в шведском, возможно, было, но Анника его не помнила.       — Иногда, — ответил он наконец, и голос его был таким же ровным, таким же безмятежным, — Когда хочу, чтобы текст был разборчив.       — Разумно, — кивнула Анника, снова опуская взгляд на руны, потому что смотреть на него слишком долго было делом нездоровым, — Мне самой давно говорят, что у меня почерк как у хирурга после третьей смены. Это, по всей видимости, академическая болезнь. Слишком много конспектов.       — Возможно, — сказал Ланда. Он надел фуражку привычным, отточенным движением, сделал два шага к двери и остановился.       — Фройляйн Шульц, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе его была вежливая мягкость, — По коридорам в этом здании ходят сквозняки. Бумаги разлетаются.       — Ужасно, — сочувственно отозвалась Анника, — Особенно когда сквозняк такой точный, что кладёт бумагу ровно у нужной двери. Мистика, право слово. Циммерманн был бы в восторге. Мужчина медленно обернулся, не театрально, без нажима, просто повернул голову, и светлые глаза его нашли её через весь кабинет со спокойной неизбежностью, с какой находит цель хорошо пристрелянное оружие. Анника выдержала взгляд. Перебирала руны и смотрела на него с тихим, почти благожелательным выражением вёльвы, за которым у неё, как она прекрасно знала и как он, по всей видимости, тоже прекрасно знал, не было ничего, кроме женщины с совершенно неуместным чувством юмора.       — Спокойной ночи, фройляйн Шульц, — сказал Ланда.       — Спокойной ночи, штурмбаннфюрер, — ответила Анника. — Берегите бумаги. Сквозняки нынче беспощадные. Дверь тихо закрылась с мягким, сухим щелчком, который она уже могла бы узнать с закрытыми глазами, потому что за последние недели этот звук стал такой же частью её расписания, как утренний будильник. Шаги в коридоре затихли за поворотом. Анника опустила руны на стол, откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, где по беловатой штукатурке ползли тени от свечей.       — Проклятые сквозняки, — сказала Анника вслух и стала собираться домой, сквозь морозную ночь, унося в кармане маленькую и совершенно бесполезную победу.