Вёльва

      Ресторан назывался «Норд» и располагался на тихой улочке в двух кварталах от работы, на первом этаже старого доходного дома с лепниной над окнами и деревянной вывеской, потемневшей от времени и сырости. Анника нашла его без труда. Дитрих объяснял дорогу так, словно ходил этим маршрутом несколько раз заранее и знал, где какой поворот. Она это заметила. Она теперь замечала всё. Он ждал у входа. Светлые, почти белые волосы аккуратно причёсаны, мундир безупречен, а в руках маленький бумажный пакет. Держал он его неловко, почти по-детски, как вещь, принесённую в подарок, о которой теперь не знаешь, как сказать. При виде Анники лицо его оживилось, он действительно был рад, а не изображал радость.       — Вы нашли, — сказал он.       — Я умею читать названия улиц, — Анника чуть приподняла бровь, — Удивительный навык, но он у меня есть. Дитрих негромко, чуть растерянно засмеялся, он всегда так смеялся, когда она говорила что-нибудь неожиданное. Протянул пакет.       — Я принёс вам кое-что. Не знаю, будет ли интересно, — он говорил осторожно, словно подносил что-то хрупкое, — Вересковый мёд. Из Шлезвига. Там у меня знакомый пасечник, присылает каждую осень. Я подумал, что запах напоминает Швецию. Или хотя бы должен напоминать. Анника взяла пакет. Внутри была небольшая тёмная банка с тканевой крышкой, перевязанной верёвочкой. Она открыла крышку и понюхала. Тягучий, горьковатый, медовый запах, запах вереска, запах пустошей, запах бабушкиного дома в Швеции, где осенью туман стлался по траве и было слышно море.       — Напоминает, — сказала она тихо, и это была правда, от которой стало немного больно в том месте, где живут воспоминания. Дитрих смотрел на неё. Она давно научилась распознавать это выражение и по-прежнему не знала, как его описать. Не влюблённость в привычном смысле, не то нетерпеливое, жадное желание, которое она видела в глазах Гауптмана на том чёртовом вечере в университете. Что-то другое. Более спокойное и оттого, как ей иногда казалось, более опасное. Как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё на что-то, чем она, по его представлению, являлась. Они вошли. Внутри ресторан был небольшим и уютным. Деревянные столы, низкие потолки с балками, на стенах грубоватые резные украшения в скандинавском духе, немного туристические, немного неточные, но, казалось, так и задумано. Пахло деревом, едой и чем-то пряным. Почти треть столиков была занята, достаточно людей, чтобы разговор тонул в общем гуле, недостаточно, чтобы чувствовать себя на виду. Пожилой, круглолицый хозяин с руками рыбака и приветствием на смеси немецкого и норвежского провёл их к столику у окна. Дитрих заказал уверенно, не заглядывая в меню, по-норвежски. Хозяин ответил тем же, слегка подняв брови от удивления. Дитрих говорил хорошо, не идеально, с акцентом, но с явным удовольствием.       — Вы занимались норвежским? — спросила Анника.       — Самостоятельно. Сначала ради саг, потом само пошло, — он пожал плечами, за привычной скромностью пряталась тихая гордость, — Мне нужно было читать первоисточники, а переводы всегда врут. Не намеренно, конечно, просто каждый переводчик привносит своё.       — Это правда, — согласилась Анника, потому что это действительно было правдой, и потому что с ним было легко соглашаться в том, что касалось языков и текстов, — В «Прорицании вёльвы» есть строфа, которую переводили по-разному семь раз, и каждый раз получалась другая история.       — Строфа сорок четыре?       — Сорок четыре, — подтвердила она, просияв. Он улыбнулся, она тоже. И это было, пожалуй, единственным местом в их отношениях, где всё было настоящим без оговорок. Два человека, которые любят один и тот же текст и говорят о нём на одном языке. Жаль, что этого было недостаточно. И жаль, что она это понимала. Еда оказалась хорошей. Солёная рыба, хлеб с тмином, суп с бараниной, от которого шёл пар и который пах так, что желудок, давно привыкший к карточному цикорию и хлебу из опилок, едва не застонал вслух. Анника ела, Дитрих говорил о Вёлуспе и Рагнарёке, о том, как древние скандинавы понимали время как цикл, а не как линию, о связи рунической традиции с космологией. Всё это было интересно, умно, иногда блестяще. Анника слушала и думала о том, что именно это делало его опасным. Не то, что он плохой человек, а то, что он в каком-то смысле очень хороший. И при этом совершенно не тот, кем себя считает.       — Вы знаете, что меня больше всего поражает в вёльвах? — спросил он, подливая ей воды, — Не дар предвидения, не знание рун, а то, что они стояли вне обычного мира. Ни мужчина, ни женщина в обычном смысле, нечто третье. Существо, принадлежащее одновременно двум мирам. Это требовало особой крови. Не всякая женщина могла стать вёльвой. Только та, в ком было это... — он подбирал слово, и в глазах его горел интерес верующего, — ...это избранничество. Это древнее знание в крови.       — Или хорошая память и склонность к наблюдательности, — сказала Анника. Дитрих засмеялся, но как-то вполсилы, словно не был уверен, что это шутка.       — Вы всегда так делаете, — он смотрел на неё внимательно, — Когда разговор приближается к чему-то настоящему, вы отступаете за иронию. Как за щит. Анника посмотрела на него. Это было точное наблюдение, и именно поэтому оно было неприятным.       — Или ирония и есть настоящее, — ответила она. Он мягко покачал головой. Без осуждения, терпеливо, в полной уверенности, что время на его стороне. За окном была суббота. Улица жила своей обычной, медленной жизнью. Прохожие, голуби, детская коляска, мужчина с газетой у соседнего кафе. Нормальный мир, в котором нормальные люди обедали в субботу и не думали о подвалах, рунах и цене слова, сказанного невпопад.       Мне хорошо, — подумала Анника с настороженным удивлением, — Прямо сейчас, в эту минуту, мне хорошо. Это, вероятно, плохой знак.       — Я хотел вам кое-что показать, — сказал Дитрих и потянулся к внутреннему карману мундира. Достал обычный служебный конверт с печатью отдела, раскрыл его на столе. Было видно, что он давно ждал возможности поделиться, — Снимки с последней экспедиции. Мы работали в Норвегии, в Телемарке, там сохранились наскальные рисунки, которые, по нашему мнению, являются прямыми предшественниками рунической традиции. Посмотрите на датировку. Это минимум две тысячи лет до нашей эры. Представляете? Нордическая традиция уходит корнями... Он говорил, раскладывая снимки, Анника смотрела. Первые несколько были именно тем, о чём он говорил. Наскальные рисунки, камни, виды норвежских фьордов в осеннем свете. Красивые. Анника взяла один, поднесла ближе. Действительно интересно, сходство с некоторыми рунами было очевидным, и она почувствовала тот короткий, острый укол профессионального интереса.       — Это петроглифы, — сказала она, — Бронзовый век. Я видела похожие в Упсальском музее, но там... Она перевернула следующий снимок. Пауза. Очень короткая, меньше секунды. Ровно столько, чтобы глаза увидели, мозг обработал, и что-то внутри, в том месте, где живёт нутро, сжалось и замерло. На снимке был не камень. На снимке была комната. Белые стены, яркий свет, металлический стол. На столе лежал человек без сознания, раздетый, покрытый коркой льда, тонкой и блестящей под лампой. Рядом стоял человек в белом халате с блокнотом, что-то записывал, судя по позе. И ещё один, в мундире, спиной к камере. По осанке, по фигуре... ...Дитрих. Анника знала, что такое эти эксперименты. Слышала обрывки разговоров в коридорах про гипотермию, про исследования выживаемости, про «добровольцев» из лагерей. Знала и старательно не думала. Но одно дело обрывки в коридоре. И совсем другое снимок на столе в ресторане, где пахнет едой и деревом и только что был суп с бараниной. Анника медленно, аккуратно перевернула снимок лицом вниз, сделала глоток воды.       — Простите, — сказал Дитрих и потянулся к перевёрнутому снимку, — Это случайно попало, из другой серии, рабочие материалы...       — Ничего, — сказала Анника. Голос её был ровным. Ничего не случилось. Просто не тот снимок. Она за эти месяцы видела и не такое, — Продолжайте про наскальные рисунки. Вы говорили о датировке. Дитрих убрал снимок. Лицо его было чуть смущённым, и смущение это было совершенно искренним, что было, пожалуй, хуже всего. Он не видел в этом снимке ничего, что требовало бы извинений по существу. Только неловкость. Не та папка, не те бумаги, рабочие материалы не для посторонних глаз.       — Да, датировка, — он взял следующий снимок с наскальными рисунками, — Смотрите, вот здесь видна связь с протогерманскими символами... Анника смотрела, слушала, кивала в нужных местах, задавала вопросы в нужных местах, улыбалась, когда он смотрел на неё с ожиданием. А под столом её руки, сложенные на коленях, были стиснуты до боли в костяшках. Обед закончился около трёх. Дитрих проводил её до угла, тепло, с мягкой настойчивостью попрощался, явно рассчитывая на продолжение, и ушёл, унося под мышкой свою папку с наскальными рисунками и рабочими материалами. Анника постояла на углу минуту или две. Подняла лицо к плотному давящему январскому небу. Суп был вкусным. Мёд пах Швецией. Строфу сорок четыре они оба знали наизусть. И под коркой льда на снимке было чьё-то лицо.       — Ладно, — сказала Анника вслух, обращаясь к январскому небу, к голубям, к городу, который продолжал жить своей субботней жизнью, ничего не замечая, — Ладно. И пошла домой.       Марта пришла в воскресенье около пяти, без предупреждения, с пакетом в одной руке и зонтом в другой, хотя дождя не было, просто Марта всегда носила зонт, как амулет, на всякий случай, на случай чего-нибудь непредвиденного, что непременно случится, если не взять зонт.       — Я принесла кое-что, — сказала она, ввалившись в прихожую и немедленно начав расстёгивать пальто, — Ты не против? Я на минуту. Хотя нет, вру, я на час. Чай есть?       — Есть, — сказала Анника и пошла на кухню, потому что с Мартой никогда не было смысла спорить, это отнимало время и не давало результата. Марта прошла следом, поставила пакет на стол и принялась его разворачивать с особенным рвением, которое появлялось у неё, когда она что-то нашла и хотела показать немедленно, не откладывая.       — Смотри, — она достала из пакета три кружки и поставила на стол рядком, — У Лемке из снабжения. Он разбирал склад, там оказались целые ящики из какого-то закрытого кафе, и он раздаёт. Нормальные кружки, толстые, фарфоровые. Не то что эта твоя жуть, — она кивнула на знакомую чашку со сколом, стоявшую у раковины. Анника взяла одну кружку. Тяжёлая, белая, с синей каёмкой по краю и маленьким синим цветком на боку, и никакой буквы на дне, никаких чужих инициалов, ничьего следа. Просто кружка.       — Это твои? — спросила Анника.       — Теперь твои, — Марта уже открывала шкафчик в поисках чая, — Мне Лемке дал пять штук. Две я себе оставила. Три тебе. Одну можешь на работу забрать, там у тебя всё равно одна бракованная. Анника стояла с кружкой в руках и смотрела на неё. Марта за спиной гремела чайником, говорила что-то про Лемке, про ящики, про то, что на одном ящике было написано «Берлин, 1937» и что это интересно с исторической точки зрения, Анника слышала всё это и думала о том, что с прошлого года это первая вещь в квартире, которая принадлежит ей. Не той, кто жил здесь раньше. Не Ханне, не той женщине с чашкой с буквой «М», не хозяевам занавесок с васильками. Ей. Она поставила кружку рядом с двумя другими. Потом посмотрела на чашку со сколом у раковины и не убрала её. Пусть стоит.       — Садись, — сказала Анника, — Я заварю. Они сидели на кухне. За окном было уже темно, январь темнел рано, и двор-колодец за стеклом превратился в чёрный прямоугольник с редкими жёлтыми квадратами чужих освещённых окон. Марта пила чай из новой кружки, болтала ногами, сидя на подоконнике, и рассказывала про мышь в архиве, которая, судя по всему, перезимовала в нижнем ящике с описями за тридцать шестой год и теперь ведёт там полноценное хозяйство.       — Я нашла там гнездо, — говорила Марта, — Она натащила туда клочки бумаги, причём явно из разных папок, это можно понять по разному цвету, и ещё там была пуговица и половина карандаша. Я не стала трогать. Пусть живёт. Она там дольше меня работает, если честно.       — Ты когда-нибудь выбрасываешь что-нибудь? — спросила Анника.       — Нет, — Марта сказала это без тени смущения, — Это принцип. Вещи остаются, потому что они уже были. Выбросить вещь — это как будто её не было. А она была. Марта отпила чай и смотрела в окно на тёмный двор, и лицо её было спокойным, обычным.       — Ты всегда такая умная, — хмыкнула Анника, — Или только по воскресеньям?       — По воскресеньям я особенно умная, — серьёзно ответила Марта, — Потому что в воскресенье нет начальства. Интеллект без начальства работает на двадцать процентов лучше. Это научный факт.       — Чья наука?       — Моя. Я провела исследование. Три года наблюдений, выборка один человек, результат убедительный. Анника звонко засмеялась, и Марта посмотрела на неё с видом человека, достигшего цели.       — Ты вчера обедала с фон Штайном? — спросила она без перехода, тем же ровным голосом, каким говорила про мышь и науку.       — Да.       — И как? Анника помолчала секунду.       — Еда была хорошая, — сказала она. Марта кивнула. Не стала спрашивать дальше, не стала прищуриваться или двигать брови. Просто кивнула и отпила чай, и разговор покатился дальше, на другие темы, про Лемке, про опись за тридцать шестой год, про то, что в понедельник повар обещал айнтопф, хотя что он называет айнтопфом — отдельный вопрос, требующий расследования. Анника слушала и думала о том, что Марта, при всей своей болтливости, умеет иногда не спрашивать. И что это, пожалуй, самое ценное, что бывает в людях. Около семи Марта засобиралась. Намотала шарф, подобрала зонт, уже в дверях обернулась.       — Возьми завтра кружку на работу, — сказала она, — Ту, с цветком. Пусть у тебя там будет хоть что-нибудь нормальное.       — Хорошо, — сказала Анника.       — Спокойной ночи, ведьма.       — Спокойной ночи, мебель. Дверь закрылась. Шаги на лестнице, потом хлопок входной двери внизу. Анника вернулась на кухню. Три новые кружки стояли на полке рядом с чашкой с буквой «М». Она взяла одну, ту с синим цветком, и повертела в руках. Поставила обратно. Завтра возьмёт на работу. Пусть там стоит. Пусть будет что-нибудь своё.       Ланда пришёл в понедельник в половине четвёртого, в мёртвый час. Анника сидела за столом и читала Асбьёрнсена в датском издании, которое давалось ей чуть медленнее шведского, но всё же давалось, потому что языки эти были соседями и делили между собой слова, но с постоянными неожиданными совпадениями и такими же постоянными неожиданными расхождениями. Три удара, пауза полторы секунды, дверь. Анника закрыла книгу и, не успев толком понять зачем, опустила её на пол под стол, прислонила к ножке, так, чтобы не было видно с порога. Офицер вошёл, снял пальто, повесил фуражку на крючок не глядя, как всегда. Взгляд его прошёлся по кабинету коротко и привычно: свечи, руны на столе, полынь в медной чаше, полки с книгами, Анника.       — Добрый день, — сказал он.       — Добрый, — ответила Анника. Он сел, достал блокнот, открыл на чистой странице, и карандаш лёг рядом параллельно.       — Как провели выходные? Вопрос был светский, необязательный, который задают между прочим и который ничего не значит, если только не знать, кто его задаёт и при каких обстоятельствах.       Вот как, — подумала Анника, и что-то внутри неё собралось и замерло, — Значит, знает.       — Дома, — сказала она ровно, — Читала. Приходила подруга.       — Понятно, — Ланда поставил в блокноте что-то, что с её места выглядело как горизонтальная линия под предыдущей записью, и не более, — Расскажите о работе за неделю. Анника рассказала. Три клиента, стандартные запросы, стандартные ответы, ничего примечательного, всё по протоколу. Говорила спокойно, без пауз и без лишних подробностей, и пока говорила, думала. Не о том, зачем он спросил про выходные, это было понятно, а о том, кто ему сказал, потому что сам он знать не мог, в субботу они с Дитрихом обедали в ресторане в двух кварталах от работы, никого из здания рядом не было, она бы заметила. Мужчина слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы про расклады, и всё это было совершенно обычным, знакомым до последней интонации, и именно поэтому Анника думала, думала, перебирала варианты, и когда наконец поняла, то едва не усмехнулась, потому что это было настолько очевидно, что удивительно, как она не додумалась в первую же минуту.       Циммерманн. Конечно же, Циммерманн. Он наверняка рассказал это за обедом, или в коридоре по дороге к лестнице, или проходя мимо чьего-нибудь кабинета, с радостным потирающим руки видом: фройляйн Шульц и фон Штайн нашли общий язык, обедали в субботу, говорили о рунической традиции, слаженность отдела, это можно вписать в квартальный отчёт. И не подозревал, что это за информация. Для него это была просто хорошая новость. В какой-то момент, пока Анника объясняла что-то про очередную руну, взгляд мужчины скользнул чуть вниз, задержался на секунду под её столом и вернулся к её лицу.       — Вы читаете Асбьёрнсена? — спросил он, не меняя тона. Анника помолчала секунду.       — Откуда вы знаете, что Асбьёрнсен?       — Корешок виден из-под стола, — сказал он, — Копенгаген, начало века. Характерный переплёт. Анника опустила взгляд. Из-за ножки стола, там, куда она сунула книгу, торчал краешек тёмного переплёта с едва различимыми золотыми буквами. Достаточно, если знаешь, что искать, и знаешь, как выглядят датские издания начала века.       Спрятала, — подумала она, — И всё равно попалась. С ним это работает именно так.       — Читаю, — сказала она.       — Интересно?       — Датский идёт медленнее шведского. Но да. Ланда понимающе кивнул и вернулся к блокноту. Визит закончился примерно через полчаса. Офицер собрал блокнот, встал, неторопливо надел пальто, взял фуражку, надел. И снова на тот самый неуловимый миллиметр криво, и снова не поправил, и Анника смотрела на это, пытаясь заставить себя перестать подмечать эту деталь. У двери он обернулся.       — Фройляйн Шульц.       — Да.       — Вересковый мёд лучше хранить в прохладе, — взгляд его коротко задержался на полке, где стояла тёмная банка с тканевой крышкой, и вернулся к ней, — Тепло от свечей портит аромат. Дверь закрылась с тихим, привычным щелчком. Анника смотрела на банку. Потом на дверь. Потом снова на банку, стоявшую между Гриммом и фон Листом в тёплом свете свечей, которые горели здесь каждый день с утра до вечера и которые она сама же и зажигала.       Он сказал это про мёд, — подумала она, — Или не про мёд. Она подняла банку с полки и переставила на подоконник, туда, где было холоднее и где свечи не доставали теплом. Постояла. Подняла с пола Асбьёрнсена, открыла на заложенной странице, села. Датский шёл медленнее шведского. Она перечитала один абзац три раза и не запомнила ни слова. Во вторник за обедом Марта появилась в дверях подсобки с таким лицом, что Анника сразу поняла, что сейчас будет новость.       — Сядь, — сказала Марта, ставя чашки на стол и устраиваясь на подоконнике, явно собираясь говорить долго и со вкусом.       — Это про мышь?       — Нет. Это про тебя, — Марта сделала паузу, давая этому факту осесть, — По зданию ходят слухи.       — Какие слухи?       — Значит, по основной версии, — Марта подняла палец, — по версии фрау Штоф из канцелярии, которая является, как ты знаешь, главным переработчиком информации в этом здании...       — Марта.       — ...ты крутишь роман с фон Штайном. Анника открыла рот, в голове пронеслось сразу несколько ответов, и все они столкнулись на выходе.       — Мы пообедали один раз.       — В ресторане, — кивнула Марта, — В субботу, в нерабочее время. Это Циммерманн рассказал в столовой в понедельник за обедом, очень живо и с подробностями, я думаю, примерно вот так, — она перешла на лёгкий суетливый тон, — «Фройляйн Шульц и фон Штайн прекрасно поладили, обедали вместе, он принёс ей подарок, синергия отдела, я всегда говорил». А фрау Штоф взяла это, добавила романтическую составляющую в полном объёме и получила то, что получила.       — Ладно, — сказала Анника, — Это неприятно, но пережить можно.       — Я ещё не закончила. Это только версия первая, — Марта отпила кофе, — Версия вторая от Кребса из бухгалтерии, который сидит у окна и видит лестницу. Он добавил, что штурмбаннфюрер Ланда ходит в подвал каждую неделю и остаётся там надолго, — она выдержала паузу, — Надолго, Анника. Это его формулировка. Плюс, он лично наблюдал, как ты выходила из здания вместе с Ландой. Садилась в его машину. И уезжала.       — Это была рабочая поездка! Нас отправили на задание, у меня было предписание, всё задокументировано...       — Кребс о предписании не знает. Кребс знает, что женщина садится в машину к мужчине и уезжает, — Марта развела руками, — Кребс сделал выводы. Фрау Штоф эти выводы приняла и обогатила.       — Но это же бред!       — Анника, — Марта посмотрела на неё как на ребёнка, — Ты объясняешь это мне? Мне не надо объяснять. Кребсу надо было объяснять в понедельник, а ты этого не сделала, потому что не знала, — пауза, — Итак. Кребс сложил визиты и машину, получил выводы и поделился с фрау Штоф. Теперь, по версии фрау Штоф, у тебя двое. Фон Штайн и Ланда одновременно. Что превращает тебя в... — торжественная пауза, — ...в вертихвостку. Это её формулировка, не моя.       — В вертихвостку, — повторила Анника.       — В вертихвостку, — подтвердила приговор Марта, — Но это ещё не всё. Фрау Штоф считает, — Марта говорила теперь с осторожностью, — Что пока ты водишь фон Штайна за нос цветами и ресторанами, в подвале происходит... — она слегка повела рукой, — ...нечто. Она не уточняет что именно, потому что, по её словам, она женщина воспитанная. Но интонация достаточно красноречива. Повисло молчание. Где-то в коридоре хлопнула дверь.       — Нечто, — повторила Анника.       — Нечто, — подтвердила Марта.       — Она считает, что я...       — Да.       — С Ландой.       — Да.       — В подвале.       — В рабочее время, — уточнила Марта, — Что, по мнению фрау Штоф, делает это особенно безнравственным. Анника посмотрела на неё. Потом в стену. Потом снова на неё.       — Это превращает меня в вертихвостку, — сказала она наконец.       — Это её формулировка. Но и это ещё не всё, — Марта воздела третий палец, — Потому что есть версия три. Это уже коллективное творчество третьего этажа. По этой версии, фон Штайн и Ланда узнали друг о друге.       — И?       — И произошло столкновение, — Марта произнесла это как сводку с фронта, — На лестнице между вторым и третьим этажом. Подробности разнятся. По одним данным, был обмен холодными взглядами. По другим, короткий разговор. По третьим, самым смелым, — она понизила голос, — фон Штайн назвал Ланду недостойным соперником, а Ланда сказал что-то такое ледяное и вежливое, от чего у фон Штайна задрожали колени.       — Этого не было.       — Конечно не было, — согласилась Марта, — Но люди хотят, чтобы было.       — Боже мой.       — Подожди, — Марта подняла четвёртый палец, — Есть ещё про цветы.       — Он принёс мне сухоцветы один раз три месяца назад. Что там можно было придумать?       — В текущей редакции это букет алых роз, — сообщила Марта, — С запиской. Содержание записки фрау Штоф не уточняет, потому что это, по её словам, дело интимное, но намекает, что намерения у фон Штайна серьёзные. Жениться, — она произнесла это слово с особым смаком, — Её формулировка.       — Что?!       — Да. Намерения жениться. Анника некоторое время смотрела в пустоту в оцепенении и судорожно складывала всю эту информацию в уме.       — Циммерманн знает о слухах?       — О, ещё бы. Он в полном ужасе. Пришёл к фрау Штоф выяснять, как его безобидный рассказ про синергию отдела превратился в скандальную хронику. Она объяснила. Он ушёл расстроенный.       — Расстроился, что меня считают вертихвосткой?       — Расстроился, — Марта смотрела на неё с нежностью, — Что синергия отдела приобрела такой подтекст. Он очень дорожит отчётами.       — Я сейчас убью Циммерманна.       — Не убивай. Он хотел как лучше.       — Он всегда хочет как лучше. Это его единственная и главная проблема. Марта не возражала, потому что это была правда. Анника несколько секунд смотрела в стол, переваривая, потом подняла взгляд.       — Марта. Мне нужно тебе кое-что сказать.       — Да?       — Ланда пришёл ко мне в понедельник в половине четвёртого.       — Ну, он часто приходит.       — В половине четвёртого в понедельник, — повторила Анника медленно, — То есть через несколько часов после того, как Циммерманн рассказал про обед в столовой, — она смотрела на Марту, давая словам улечься, — И спросил про выходные. Марта замерла с кружкой на полпути ко рту.       — Как спросил?       — Между делом. Совершенно между делом. Как будто ничего особенного. Как провели выходные. Марта медленно поставила кружку на стол и наклонилась чуть вперёд, на её лице, обычно готовом к любому повороту событий, появилось тихое, несколько ошеломлённое понимание.       — Он уже всё знал, — сказала она, — И спросил, чтобы посмотреть, что ты скажешь.       — Или чтобы я знала, что он знает, — сказала Анника, — Или и то, и другое.       — Ну, — сказала Марта наконец, и в голосе её уже не было ни торжества, ни иронии, только тихая серьёзность, — Ну, Анника.       — Да. Я знаю. Они ещё немного помолчали, потом Марта вздохнула, взяла кружку и сказала, что повар вчера подал айнтопф, который имел к айнтопфу примерно такое же отношение, как её мышь к работе архивариуса, то есть формально присутствовал на рабочем месте, но функций не выполнял. Девушка слушала, кивала, говорила что-нибудь в нужных местах, но мыслями была далеко. Когда Анника уже собиралась уходить, Марта остановила её в дверях.       — Кружку взяла на работу?       — Взяла, — сказала Анника.       — Хорошо, — Марта кивнула, — Это правильно. Анника вернулась в подвал с алыми розами, которых не было, с предложением руки и сердца, которого не было, со столкновением на лестнице, которого не было, и с вопросом про выходные, который был. Совершенно между делом, в половине четвёртого в понедельник.       Вертихвостка, — подумала она, зажигая свечу, — Фрау Штоф, вы даже не представляете, как вы правы. И как вы неправы одновременно.