Вёльва

      Циммерманн пришёл в среду перед обедом. Анника услышала его ещё в коридоре, он всегда был слышен заранее, потому что ходил торопливо, чуть вразброс, с характерным поскрипыванием третьей от двери половицы, которую все остальные научились обходить, а Циммерманн наступал на неё каждый раз без исключения. Три удара, нервные, торопливые, как барабанная дробь, и дверь открылась, не дожидаясь ответа.       — Фройляйн Шульц, — сказал Циммерманн, и по тому, как он произнёс эти два слова, стало ясно, что он шёл сюда с самого утра, репетировал по дороге, проговаривал вступление на лестнице, и всё равно сбился на первом же слоге.       — Герр Циммерманн, — отозвалась Анника, откладывая руны.       — Я хотел... — он вошёл, закрыл за собой дверь, нервно потёр руки, — Я хотел лично объяснить. Относительно... — он сделал неопределённый жест рукой, который должен был обозначить всё то, что произошло за последние два дня, — ...относительно сложившейся ситуации.       — Какой ситуации? — спросила Анника. Циммерманн моргнул, нижняя губа поехала куда-то вбок. Ему очень, очень хотелось, чтобы она действительно не знала.       — Ну... — он облизнул губы, — ...относительно того, что некоторые сотрудники... неверно истолковали... то есть я, конечно, говорил исключительно в контексте рабочего взаимодействия, никаких других интерпретаций я не имел в виду, это совершенно очевидно любому разумному человеку, но фрау Штоф...       — Фрау Штоф неразумный человек? — спросила Анника.       — Нет-нет, — Циммерманн замахал руками так, что едва не смахнул со стола свечу, — Фрау Штоф прекрасный специалист, я ни в коем случае не... просто она иногда склонна к... интерпретациям, которые...       — Выходят за рамки исходных данных? — предложила Анника.       — Именно! — Циммерманн ухватился за формулировку, как за канат над пропастью, и даже привстал на стуле от облегчения, — Именно так. За рамки исходных данных. Я говорил исключительно о синергии отдела, о профессиональном взаимодействии, о том, что наши сотрудники умеют находить общий язык, это очень важно для рабочего климата, я всегда это подчёркиваю в отчётах...       — Герр Циммерманн.       — Да?       — Вы рассказали всей столовой, что я ходила на обед с фон Штайном.       — Я упомянул вскользь, — он поднял палец, — Вскользь! В контексте разговора о взаимодействии между отделами, это совершенно другое...       — И теперь половина Аненербе считает меня вертихвосткой. Циммерманн открыл рот, подбородок задрожал, и он стал похож на большого растерянного пса.       — Я не... — начал он, — Я никогда... Это совершенно несправедливо, фройляйн Шульц, вы замечательный специалист, ваши способности неоценимы для отдела, я всегда это говорил, это задокументировано в квартальных отчётах начиная с ноября...       — Герр Циммерманн.       — Да?       — Это документально подтверждённый факт, что я замечательный специалист?       — Разумеется! — он просиял, явно обрадованный тем, что разговор принял более безопасное направление, — Я лично составлял формулировки, там написано «демонстрирует исключительные способности в области рунической интерпретации и...»       — Замечательно, — сказала Анника, — Тогда, может быть, в следующий раз, когда вы будете упоминать меня вскользь в контексте взаимодействия между отделами, вы ограничитесь именно этим? Циммерманн смотрел на неё, медленно кивая.       — Разумеется. Разумеется. Я приношу свои извинения. Это больше не повторится, — он помолчал секунду, и в глазах мелькнуло что-то жалобное, щенячье, — Значит, мы... в порядке?       — Мы в совершенном порядке, герр Циммерманн, — сказала Анника. Он с облегчением кивнул ещё раз и пошёл к двери, на пороге обернулся.       — Фройляйн Шульц. Я просто хочу, чтобы вы знали. Я искренне считаю, что ваше присутствие в отделе является большой удачей. И я буду рад, если... то есть, если взаимодействие между сотрудниками продолжится в том же... — он запнулся, почуяв, что снова идёт куда-то не туда, — ...в рабочем контексте.       — В строго рабочем, — подтвердила Анника.       — Именно, — Циммерманн просиял, — Именно так. Отлично. Хорошего дня, фройляйн Шульц.       — И вам, герр Циммерманн. Дверь закрылась. Поскрипывание половицы, торопливые шаги, затихающие по коридору. Анника смотрела на закрытую дверь и думала о том, что Циммерманн — человек, которого невозможно ненавидеть, что является, пожалуй, его главным недостатком. С человеком, которого можно ненавидеть, по крайней мере, знаешь что делать. Она встала, поправила шаль и пошла к фрау Штоф. Канцелярия находилась на втором этаже, что само по себе было поводом для недовольства, Анника не любила второй этаж по принципиальным соображениям, связанным с одним подслушанным разговором, но иногда второй этаж был необходим, и это был именно такой случай. За поворотом она едва не врезалась в человека, который стоял посреди коридора так, словно не он мешал движению, а движение мешало ему. Анника успела затормозить в последний момент. Папка с бумагами, которую она несла исключительно, чтобы занять руки, поехала набок, и несколько листов спланировали на пол.       — Простите, — сказала Анника, нагибаясь. Человек не ответил. И не нагнулся помочь. Просто стоял и смотрел на неё сверху вниз, пока она собирала листы, и в этом взгляде не было ни извинения, ни любопытства, ни чего бы то ни было человеческого. Тощий, угловатый, с жилистой сухостью, острые плечи, острые скулы, длинный нос с горбинкой. Глаза тёмные, маленькие, глубоко посаженные, смотрели они на Аннику холодно, оценивающе, с уже готовым мнением, сложившимся раньше, чем начался разговор. Анника выпрямилась с бумагами в руках и посмотрела на него в ответ. Пару секунд, не больше. Мужчина развернулся и ушёл по коридору метрономными шагами, не сказав ни слова.       Ну конечно, — подумала Анника, глядя ему вслед, — Ещё один. Слышал, видел, составил мнение. Очень приятно познакомиться. Она поправила бумаги и пошла дальше. Фрау Штоф сидела за своим столом в канцелярии, явно предвкушая этот визит. Может, она даже отрепетировала первую фразу, как Циммерманн, только, в отличие от Циммерманна, не сбилась бы. Лет пятидесяти пяти, плотная, с аккуратно уложенными волосами цвета мышиной шерсти и выражением постоянного лёгкого неодобрения на лице, которое у некоторых людей является не реакцией на конкретные события, а просто чертой лица, как форма носа или цвет глаз.       — Фройляйн Шульц, — сказала она, когда Анника вошла, — Какой приятный сюрприз.       — Фрау Штоф, — Анника медленно и аккуратно прикрыла за собой дверь и осталась стоять у входа, — Я слышала, вы много говорили обо мне на этой неделе.       — Я лишь делилась наблюдениями, — сказала фрау Штоф с достоинством. Достоинства у неё было много, хватило бы на троих, и она расходовала его щедро.       — Я знаю. И ничего больше не добавила. Просто смотрела на фрау Штоф тем взглядом, который она отрабатывала месяцами, глубоким, чуть расфокусированным, направленным как будто не на человека, а сквозь него, туда, где, по представлениям клиентов, располагались невидимые миры. Молчание длилось секунд десять. Для канцелярского разговора — вечность.       — Что... — начала фрау Штоф и осеклась.       — Вы знаете, что меня привели сюда руны? — произнесла Анника тихо, доверительно, — Не обстоятельства. Не случай. Руны. У каждого человека есть своя нить, фрау Штоф. Своя, — она чуть наклонила голову, — Некоторые нити тянутся очень далеко. Некоторые нет. Фрау Штоф смотрела на неё, на лице появилось выражение, которое Анника хорошо знала по подвалу, то первое выражение, когда суеверный человек ещё не решил, бояться или нет, и именно поэтому уже немного боится.       — Я не понимаю, к чему вы...       — Вы понимаете, — сказала Анника мягко, — Слова, которые мы говорим о других людях, возвращаются. Не всегда сразу. Иногда через время, — она выдержала паузу, — Я вижу многое, фрау Штоф. Это моя работа. И знаете, что я вижу, когда смотрю на людей, которые любят рассказывать чужие истории?       — Что? — спросила женщина, в голосе её было то, чего Анника и добивалась, непроизвольное, почти детское "что?", вырвавшееся раньше, чем успел включиться здравый смысл. Анника улыбнулась мягко, чуть отстранённо, обращаясь к чему-то невидимому.       — Ничего хорошего, — сказала она. И замолчала. И продолжала смотреть тем взглядом, сквозь фрау Штоф, туда, в невидимые миры, где, по всей видимости, происходило что-то, не предназначенное для ушей сотрудников канцелярии. Фрау молчала. Она была женщиной практичной и не склонной к суевериям. Так она, во всяком случае, думала о себе. Но была крещёной, ходила в церковь по воскресеньям, хранила дома образок над кроватью и никогда не открывала зонт в помещении. И сейчас, под этим взглядом, в этой тишине, практичность как-то незаметно ушла на второй план.       — Я... — начала она.       — Хорошего дня, фрау Штоф, — сказала Анника приветливо, как будто они только что обсудили погоду. Развернулась и вышла, закрыв дверь за собой с той же аккуратной медлительностью, с которой открывала. В коридоре она позволила себе выдохнуть. Слухи это не остановит, но фрау Штоф теперь будет повторять их тише. Намного тише. И, возможно, поставит свечку в ближайшее воскресенье. Этого было достаточно. За обедом Анника спросила у Марты про мужчину в коридоре, того тощего, угловатого, который стоял у неё на пути и смотрел, пока она подбирала бумаги с пола. Марта скривилась так, будто попробовала что-то кислое.       — Тощий, нос с горбинкой, смотрит как налоговый инспектор? — уточнила она.       — Именно.       — Эрих Фогель. Следователь. Работает здесь дольше всех. Педант. Зануда. У него карандаши заточены по линейке, я не шучу, я видела. И он очень, — Марта сделала паузу, — очень не любит Ланду.       — Почему?       — Потому что Ланда пришёл и за два года обошёл его по карьере так, как обходят телегу на авто, — Марта отпила кофе, — Фогель из тех людей, которые роют. Без спешки, не торопясь, пока не докопаются. Ведёт личную картотеку на каждого в здании.       — Картотеку?       — Неофициальную. На каждого, включая, я уверена, кота из столовой, — Марта посмотрела на Аннику, — Он тебя разглядывал?       — Пока я подбирала бумаги с пола, — ответила Анника, — Наверное, из-за слухов. Про меня и Ланду. Все смотрят, ничего нового.       — Наверное, — сказала Марта. Но сказала она это как-то без интонации, глядя в стол, Анника даже мельком подумала: что-то здесь не так. И тут же забыла, потому что Марта уже говорила про суп, который сегодня был особенно безнадёжен, и разговор покатился дальше, и мысль ушла, не зацепившись ни за что.       Ланда пришёл в четверг, в половине пятого, когда Анника уже собиралась тушить свечи и думала о том, что дома осталось полбанки верескового мёда и что можно будет заварить нормальный чай. Он постучался, вошёл, снял пальто, повесил фуражку, огляделся. Всё как обычно, всё по привычному маршруту. Потом сел, положил на стол блокнот, достал карандаш. Посмотрел на Аннику.       — Добрый вечер, фройляйн Шульц.       — Добрый. Она налила цикорий в две чашки, ему с отбитой ручкой, себе нормальную, так повелось и так оставалось, и поставила его чашку на стол. Мужчина принял её без комментариев, отпил, не поморщился. Подвиг, достойный железного креста, как всегда.       — Расскажите о работе за неделю.       — Два клиента, — сказала Анника, — Карьера и здоровье. Стандартно. Один спрашивал, стоит ли переводиться в другой отдел. Я сказала, что руны не рекомендуют резких перемен.       — Мудрый совет, — сказал Ланда, записывая. Разговор шёл своим обычным маршрутом, Анника отвечала и думала о том, что что-то сегодня чуть иначе, хотя формально всё как обычно. Тот же стол, те же свечи, тот же блокнот с карандашом, тот же человек напротив. Но воздух в кабинете был немного другим. Он знал про Штоф. Она была в этом почти уверена. В этом здании информация расползалась быстрее тараканов, а Ланда узнавал раньше тараканов. Вопрос был только в том, скажет ли он что-нибудь, и если скажет, то как именно. Ждать пришлось недолго.       — Фрау Штоф вчера выглядела необычно задумчивой, — сказал мужчина, не отрываясь от блокнота, — Говорят, она пораньше ушла домой. Для неё это нетипично. Анника отпила цикорий.       — Бывает, — сказала она, чуть облизнув губы, и отставила чашку.       — Бывает, — согласился он. Карандаш двигался по бумаге, — Кребс из бухгалтерии сказал, что видел вас вчера на втором этаже.       Кребс, родной, чтоб тебя.       — Я заходила в канцелярию.       — По делу?       — По личному.       — Понятно. И снова замолчал. И писал что-то в блокнот, и лицо его было совершенно невозмутимым, и в уголке рта не было даже тени улыбки, и именно это было самым невыносимым, потому что Анника совершенно точно знала, что улыбка там есть, просто очень хорошо спрятана.       — Штурмбаннфюрер, — позвала она.       — Да, фройляйн Шульц?       — Вы хотите что-нибудь спросить?       — Нет. Я всё уже понял, — он замолчал, карандаш лёг параллельно блокноту, — Скажите, вы часто пугаете сотрудников канцелярии в рабочее время? Или это был разовый случай?       — Я никого не пугала, — возразила Анника, чуть насупившись, — Я просто поговорила с человеком.       — Судя по тому, как выглядела фрау Штоф, разговор получился содержательным.       — Мы обсудили природу слухов и их последствия. Ланда долго смотрел на неё, но потом в уголке его рта всё-таки что-то дрогнуло, тень улыбки, которая у него означала примерно то же самое, что у других людей означало "ах, вот как".       — Понятно, — он снова взял карандаш, написал что-то в блокноте. Анника прочитала вверх ногами: «Инициатива».       Инициатива, — подумала она, — Это он называет инициативой. Прекрасно.       — У вас всё в порядке? — спросил мужчина, не поднимая глаз.       — Совершенно, — сказала Анника.       — Хорошо, — он перевернул страницу, — Тогда вернёмся к рунам Тейваз. На прошлой неделе вы упоминали, что интерпретация зависит от положения... Разговор вернулся в привычное русло. Тейваз, Беркана, методология, интерпретация. Всё как обычно. Почти как обычно. Уходя, Ланда надел пальто, взял фуражку и на этот раз, Анника следила специально, надел её прямо. Точно, аккуратно, ни на миллиметр в сторону. Посмотрел на неё.       — Фройляйн Шульц.       — Да?       — В следующий раз, когда будете проводить профилактические беседы с сотрудниками канцелярии, — он взялся за ручку двери, — Предупреждайте заранее. У меня потом лишняя бумажная работа. Дверь закрылась. Анника сверлила её взглядом ещё с минуту, потом перевела взгляд на фуражку, которой не было, потому что он её унёс. Потом на блокнот, которого тоже не было. Потом на чашку с отбитой ручкой, которую он не унёс, но допил до дна, и это почему-то раздражало больше всего. Она недовольно фыркнула себе под нос и откинулась на спинку стула так, что он жалобно скрипнул.       — Лишняя бумажная работа, — сказала она вслух, всплеснув руками, — У него лишняя бумажная работа, видите ли. У меня скандалы-интриги-расследования с фрау Штоф, Кребсом-стукачом и блаженным Циммерманном, а у штурмбаннфюрера, — она ткнула пальцем в потолок, туда, где предположительно располагался его кабинет, — Лишняя бумажная работа. Бедный человек. Прямо сердце кровью обливается. Может, Циммерманн напишет про это в квартальном отчёте? Раздел V. Эмоциональное выгорание куратора. Оставшуюся злость она выместила на кабинете. Стол и полки были протёрты с остервенением, подсвечник аж дважды. Стул, на котором он сидел, отъехал к стене одним движением и стукнулся о камень. Руны были собраны, пересыпаны, мешочек затянут и уложен ровно по центру стола, как он укладывал свой чёртов карандаш параллельно чёртову блокноту. Она поймала себя на этом и разозлилась ещё больше.       Дитрих пришёл в пятницу после обеда. Анника услышала его стук и сказала «войдите», и он вошёл, и только когда он уже сел на стул для клиентов, она поняла, что именно не так. Руки у него были пустые. Ни книги, ни пакета, ни конверта с фотографиями. Просто руки, сложенные на коленях, и улыбка, и светлые волосы, и то самое открытое лицо.       — Добрый день, — сказал Дитрих.       — Добрый, — отозвалась Анника, — Вы без книги сегодня.       — Просто зашёл. Они поговорили о Вёлуспе. О строфе, которую Дитрих перечитывал на прошлой неделе и в которой нашёл новый смысл, про то, что каждый конец уже содержит в себе начало. Говорил он хорошо, с искренней увлечённостью, и Анника слушала, и кивала, и разговор шёл легко, как всегда. Потом Дитрих замолчал на секунду, посмотрел на неё чуть иначе.       — Я слышал, ходят слухи, — сказал он.       — Слышали? — Анника подняла бровь.       — Циммерманн упоминал, — он пожал плечами, — Что-то про вас и штурмбаннфюрера Ланду.       — Это фантазия фрау Штоф, — отрезала девушка, — Он приходит по делу. Служебная необходимость.       — Я понимаю, — сказал Дитрих, голос его был мягким, без осуждения, — Я не придаю этому значения. Просто хотел, чтобы вы знали. Это ничего не меняет. Моего отношения к вам. Анника посмотрела на него, на это открытое, спокойное лицо.       — Это очень любезно.       — Это просто правда, — сказал Дитрих и улыбнулся. Ушёл он через полчаса, тепло попрощался, пообещал принести на следующей неделе интересный перевод Младшей Эдды. Анника проводила его до двери и вернулась за стол. За узким окошком под потолком лежал снег, свечи горели ровно, в кабинете было тихо.       Ну вот, — подумала она, — Хоть один нормальный разговор за всю эту безумную неделю. Циммерманн с его синергией, фрау Штоф с её кознями, Ланда с его бумажной работой и фуражкой которая то криво, то прямо, странный Фогель. А тут просто человек пришёл, сказал что верит, и ушёл. Без блокнота, без повестки, без подтекстов. Приятно, когда всё просто.