Вёльва

      Циммерманн появился в среду утром с квартальным отчётом под мышкой, с выражением победителя на лице и в начищенных до зеркального блеска ботинках, которые он всегда надевал, когда нёс что-нибудь наверх, словно начальство могло бы оценить документ иначе, если бы ботинки были тусклее. У Анники свело под рёбрами ещё до того, как он открыл рот. Квартальный отчёт Циммерманна, сорок с лишним страниц плотного административного текста, при чтении которого обычные немецкие слова теряли привычный смысл и начинали означать что-то новое, доступное, судя по всему, только самому Циммерманну и, возможно, Господу Богу, если тот ещё не махнул рукой на делопроизводство Третьего Рейха. Составлял он их с самозабвенной серьёзностью и нескрываемым удовольствием, вписывая в графы каждую дату, каждую фамилию, каждый чих, который хоть отдалённо можно было классифицировать как оперативную деятельность.       — Фройляйн Шульц! — он приземлился на стул так, что дерево жалобно скрипнуло, и расположился, явно собираясь просидеть там вечность, — У меня для вас прекрасные новости.       — Неужели, — отозвалась Анника.       — Я включил вас в квартальный отчёт! Отдельным разделом. С подразделами. Папка раскрылась с церемониальной неторопливостью, листы поехали через стол. Анника опустила глаза на заголовок: «Раздел IV. Интеграция оккультно-аналитического ресурса в оперативную деятельность отдела. Динамика синергии.» Динамика. Синергии. Анника перечитала. Буквы не изменились. Под заголовком шли подразделы. Четыре штуки. С подпунктами.       — Штурмбаннфюрер Ланда упомянут в контексте координационных мероприятий, — Циммерманн добрался до любимого места, это было слышно по голосу, который слегка подпрыгивал на согласных, — Гауптштурмфюрер фон Штайн в контексте культурно-исследовательского сотрудничества. Имена, даты, краткое описание взаимодействия. Очень убедительно вышло, я считаю. Ланда. Фон Штайн. В одном разделе. С датами. В официальном документе с грифом отдела. Под заголовком «динамика синергии». Во рту стало кисло, как от цикория натощак. Анника представила, как этот шедевр канцелярского жанра ложится на стол начальству, как его регистрирует фрау Штоф из канцелярии, как эта же фрау, которая видела вещи там, где их не было, и украшала увиденное с талантом фламандского живописца, поднимает подрисованные брови, находит в подразделах знакомые фамилии и складывает два и два так, чтобы получилось семнадцать.       Циммерманн, солнце ты моё канцелярское, тебя бы в витрину и табличку «руками не трогать».       — Этот отчёт читает начальство? — спросила она.       — Разумеется, он идёт наверх в обязательном порядке, я всегда отправляю в срок, ни разу не опоздал, это задокументировано...       — Фрау Штоф из канцелярии его видит?       — Ну, она регистрирует все входящие...       — Кребс из бухгалтерии?       — Бухгалтерия получает копию, стандартная процедура... Стандартная процедура. Прекрасно. Просто замечательно. К тому моменту, как начальство продерётся сквозь синергию до раздела IV, фрау Штоф уже перескажет содержание подразделов всем живым организмам в радиусе трёх этажей, дополнив от себя алые розы, столкновение на лестнице и, пожалуй, тайное венчание в лютеранской кирхе за городом для полноты картины. К четвергу Кребс из бухгалтерии будет знать. А к пятнице узнает последний уборщик. Слухи про вертихвостку-гадалку, и без того бродившие по коридорам, как бездомные кошки, получат документальное подтверждение. С печатью. С датами. С четырьмя подразделами и подпунктами.       — Герр Циммерманн, — сказала Анника, и голос вышел сдержанным и бесстрастным, — Не могли бы вы убрать имена?       — Убрать имена? — он посмотрел на неё так, будто она предложила вынуть из торта крем, — Но это квартальный отчёт. Там должны быть имена. Иначе это просто набор наблюдений.       — Именно.       — Но отчёт без имён — это не отчёт, это эссе. Я пишу отчёты, а не эссе. У меня грамота есть, восемнадцатого апреля тридцать девятого года, за точность формулировок и полноту сведений...       — Герр Циммерманн, — Анника сложила руки на столе и спокойно посмотрела ему прямо в глаза, — В интересах конфиденциальности оперативной работы некоторые детали лучше оставить за рамками документа, к которому имеет доступ полштата. Он задумался. Лоб собрался складками, глаза остекленели, пальцы побарабанили по папке. И вдруг лицо разъехалось в такое сияние, что Анника едва не отшатнулась.       — Я могу сделать приложение с ограниченным доступом! Имена в приложении, основной текст без имён. Синергия сохраняется, конфиденциальность соблюдается, — он посмотрел на неё с нежностью, — Гениально, фройляйн Шульц. Именно поэтому работать с вами одно удовольствие. Он ушёл со своим отчётом, со своей синергией и со своей грамотой от восемнадцатого апреля, совершенно, безоблачно, непробиваемо счастливый. Анника смотрела ему вслед. В этом здании, набитом людьми с повестками, блокнотами и двойным дном, Циммерманн был, пожалуй, единственным, от кого потом не хотелось вымыть руки. Злого умысла в нём было примерно столько же, сколько настоящего кофе в буфете, то есть ноль, и оба дефицита ощущались с каждым днём всё острее. Жаль только, что отчёт с «динамикой синергии» никуда не делся. Просто переехал в приложение с ограниченным доступом. Которое, зная Циммерманна, будет подшито к основному отчёту скрепкой и отправлено в том же конверте. Анника допила цикорий и пошла зажигать свечи. Это случилось чуть позже, когда Анника шла из архива с папкой под мышкой и думала о петроглифах бронзового века. Действительно интересно, сходство с протогерманскими символами очевидное, она могла бы написать об этом статью, если бы не была подвальной ведьмой. Но она была. Так что петроглифы подождут. За поворотом послышались голоса. Она замедлила шаг. Один голос незнакомый, явно молодой, с баварским акцентом, который делает любую фразу похожей на шутку даже если это не шутка. Второй она узнала сразу. Это был Ланда.       — ...и тогда командир спрашивает связиста, — баварец явно добирался до кульминации, — "Почему итальянцы отступают?" А тот отвечает: "Они не отступают, герр Гауптман, они наступают! Просто в другую сторону!" Ланда расхохотался. Настоящий смех, такой свободный и живой, такой что Анника за углом невольно остановилась, навострив уши. Папка скользнула ниже, она поймала её на сгибе локтя, не глядя.       — Великолепно, — сказал он с придыханием, в голосе его было что-то тёплое и совершенно не похожее на то, как он разговаривал в подвале, — Откуда он?       — Из Мюнхена. Там все такие.       — Охотно верю. Анника резко развернулась, каблук царапнул по полу, папка стукнула о бедро, и поспешила обратно, не оглядываясь. Папка никуда не торопилась. Петроглифы тем более. В архиве она швырнула папку на стол, та проехалась по дереву, остановилась у края. Анника уставилась на неё, провела чуть вспотевшими ладонями по юбке, разглаживая несуществующие складки.       Значит вот как, — пробубнила та часть мозга, которая всегда находила самое неудобное объяснение происходящему, — С каким-то баварцем он общается, как живой человек. А со мной?       — Это называется профессиональная дистанция, — сказала Анника вслух, — Он куратор, я подопечная. Это абсолютно нормально и объяснимо. Стеллажи не возражали.       — И вообще, — продолжила она, елозя папкой по столу, — Мне совершенно всё равно, как он смеётся с баварцами. Меня это не касается. Я нахожусь здесь по работе, он приходит ко мне по работе, и то что в коридоре он хохочет над армейскими анекдотами, а в моём подвале сидит с постной рожей — это его личное дело и меня не касается совершенно.       Постная рожа, — повторил внутренний голос.       — Да, — сказала Анника, — Именно так.       И тебя это не касается.       — Абсолютно.       Поэтому ты стоишь в архиве и разговариваешь со стеллажами?       — Это... это нормально. Я думаю вслух... Из-за дальнего стеллажа появилась рыжая голова. Марта смотрела на Аннику с недоумением, чуть приподняв бровь, словно вместо многочисленных полок сейчас в её архиве развернулся кабинет полевого психиатра, что в целом так и было. Марта медленно, очень медленно, убралась обратно за стеллаж. Оттуда донеслось негромко, себе под нос:       — Совсем девка уработалась. Анника сжала челюсти, подхватив папку, развернулась с достоинством, насколько это вообще было возможно после пятиминутной тирады в адрес мебели, и вышла.       Тем же вечером, как на зло, штурмбаннфюрер решил удостоить девушку своим вниманием. Он пришёл на час позже обычного, но Анника уже давно перестала удивляться его расписанию, потому что расписания у него не было, а была система, которую он менял каждую неделю, то ли из соображений конспирации, то ли из чистого удовольствия смотреть, как она каждый раз проверяет, достаточно ли цикория в банке. Офицер плавно опустился в кресло, закинув ногу на ногу и посмотрел на неё с уже привычным вежливым, совершенно непроницаемым выражением, которое в этот конкретный день раздражало Аннику значительно больше обычного. Интересно, почему.       С баварцем ты смеялся, как нормальный живой человек. А тут сидишь как на похоронах дальнего родственника. Которого не любил.       — Расскажите о работе за неделю, — абсолютно буднично попросил Ланда. Анника говорила и смотрела на его склонённую голову, на то, как карандаш движется по бумаге, и думала о том, что вот этот человек ещё совсем недавно в коридоре заразительно хохотал с каким-то баварцем над анекдотом, а Анника замерла за углом как дура, потому что никогда раньше не слышала, как он смеётся, и звук оказался неожиданно тёплым, что было совершенно лишней информацией. А теперь этот человек здесь сидел с таким лицом, будто заполнял таможенную декларацию.       Ему скучно, а ты тут распинаешься про Беркану, как на экзамене. Конечно, по нему было видно. Взгляд скользил по строчкам без всякого интереса. Он даже не притворялся, что слушает. Лицо вежливо-отсутствующее, словно он уже мысленно пошёл на обед. И это задевало. Не должно было, она же сама твердила себе, что ей всё равно, что это работа, что профессиональная дистанция. Но задевало. Царапало самолюбие подвальной ведьмы, которая, между прочим, выдала за последние полчаса чёртову докторскую диссертацию экспромтом, а он сидел и ставил галочки, как будто она зачитывала телефонный справочник. Что-то горячее поднялось в горле. Злость или обида? Неважно. Главное, что она сейчас это озвучит. Вслух.       — Штурмбаннфюрер, — позвала она.       — Да? — карандаш не остановился, продолжая медленно вырисовывать закорючки.       — Вам скучно. Ланда лениво поднял взгляд, отрываясь от своего блокнота.       — С чего вы взяли?       — Ансуз перевёрнута, — Анника ткнула пальцем в плашку, — Означает, что разговор не приносит ожидаемого. Плюс блокнот открыт на той же странице уже двадцать минут, — она наклонила голову, — Мне, конечно, лестно, что вы тратите на меня казённое время, но руны предпочитают заинтересованную аудиторию.       — Я пишу медленно.       — Нет, — сказала Анника, — Не пишете, — она взяла Феху, подбросила на ладони, поймала, — Может мне тоже стоит начать травить тут байки и всякие анекдоты, чтобы вы не сидели с таким... отстранённым видом? Его глаза едва заметно сузились. Он смотрел на неё долго, изучающе, и Анника готова была поклясться, что слышала как в его голове щёлкают шестерёнки. И вот улыбка тронула его губы. Вспомнил. Офицер отложил блокнот и откинулся на спинку кресла.       — Вы наблюдаете за мной в коридорах, фройляйн Шульц?       — Я просто шла мимо, — сказала Анника невинно, — А кто тот баварец? Вы с ним так увлечённо беседовали. Прямо душа компании, повезло ему.       — Коллега, — и что-то в его взгляде изменилось, словно ехидство ведьмы передавалось по воздуху.       — Просто коллега, — повторила Анника задумчиво, вертя руну между пальцами, — Просто коллега, с которым вам веселее, чем со мной.       Господи, Анника, — шипел здравый смысл где-то глубоко-глубоко внутри, — Это абсолютное дно. Глубже копать некуда. Остановись!       — Знаете, что я думаю, штурмбаннфюрер? — останавливаться, конечно, никто не стал.       — Расскажите, — ответил Ланда, и в голосе его появился долгожданный интерес.       — Я думаю, — сказала Анника, ставя Кеназ на стол рядом с Феху и откидываясь на стуле, — Что вам, возможно, просто интереснее мужское общество. В целом, — она загадочно посмотрела на него из-под ресниц, — Ничего предосудительного, разумеется. Просто наблюдение. Ланда смотрел на неё с ледяным спокойствием, не мигая. Потом медленно, с театральной неторопливостью, которую Анника давно научилась распознавать как сигнал немедленной опасности, взял карандаш, повертел в пальцах и положил обратно. Это маленькое, совершенно бессмысленное движение заставило её выпрямиться на стуле.       — Фройляйн Шульц, — процедил он, и голос не изменился ни на полтона, ни на четверть, абсолютно ровный, абсолютно вежливый, — Позвольте объяснить вам разницу. Над анекдотами я смеюсь потому что они предсказуемы, примитивны и не требуют от меня ни малейшего усилия. Это отдых. Повисла пауза. Анника почувствовала, как разговор, который она начинала, как глупую, но невинную забаву, утекает куда-то в совершенно другое русло.       — А когда я сижу здесь, — он чуть наклонил голову, и свет свечи скользнул по скуле, — Мне приходится прикладывать значительные усилия, чтобы не думать о том, как именно я хотел бы стереть эту самодовольную усмешку с ваших губ. Воздух в подвале куда-то делся. Девушка невольно сглотнула, заливаясь краской.       — И поверьте, — он взял карандаш, открыл блокнот на чистой странице, — Мои методы были бы значительно... — карандаш коснулся бумаги, — ...результативнее армейского юмора. Анника сидела и чувствовала, как уши горят. И щёки горят, и шея горит, и это было совершенно, абсолютно, стопроцентно из-за свечей, которые стояли слишком близко. Свечи. Она поставила их слишком близко. Надо будет передвинуть. Обязательно.       — Это... — начала она и обнаружила, что голос куда-то пропал, провалился, как в яму, и пришлось откашляться, что было ещё унизительнее, чем уши.       — Беркана, — спокойно сказал Ланда, не поднимая взгляда от блокнота, — Перевёрнутое положение. Продолжайте, пожалуйста. Анника растерянно хлопнула глазами, посмотрела на его склонённую голову, на карандаш, движущийся по бумаге мерно и невозмутимо, на профиль, освещённый свечой, такой спокойный, ни тени, ни отзвука того, что он только что сказал. И поняла, что деваться ей некуда. Что следующие полчаса они будут обсуждать Беркану. Как ни в чём не бывало. С аккуратными пометками в блокноте. И она будет сидеть напротив, с горящими ушами, и говорить про перевёрнутые руны, и делать вид, что всё нормально, и ненавидеть его за это, и ненавидеть себя за то, что ненавидеть у неё не получается. Когда дверь за Ландой, наконец, закрылась и шаги удалились по коридору, вёльва окончательно выдохнула. Она ещё какое-то время сидела неподвижно, вслушиваясь, для верности досчитала до двадцати. Потом резко встала. Руны ещё лежали на столе аккуратной раскладкой, которую они обсуждали последние полчаса, как будто ничего не произошло. Анника смела их в мешочек горстью, не откладывая по одной как положено, не шепча слов благодарности. Затянула шнурок, швырнула мешочек в ящик стола. Методично прошлась по подвалу, задувая свечи одну за другой. Дым поплыл к потолку ленивыми струйками. В нос ударил запах воска и гари. Последняя свеча погасла, и подвал погрузился в полумрак, который разбавляло только тусклое жёлтое пятно от уличного фонаря в маленьком окошке. Марта. Ей нужна Марта. Коридор встретил её привычной пустотой и скрипом половиц под каблуками. Половина кабинетов уже опустела, рабочий день заканчивался, люди расходились по домам. Анника ускорила шаг, почти побежала. Каблуки выстукивали дробь по полу, юбка била по ногам. Миновала поворот, ещё один, и вот наконец знакомая дверь с табличкой «Архив». Она распахнула дверь, не постучав, и влетела внутрь. Марта подняла взгляд от описи, оценила лицо Анники одним профессиональным взглядом архивариуса, повидавшего всё, и вздохнула.       — Опять со стеллажами разговаривала?       — Хуже, — Анника плюхнулась на стул, — Со штурмбаннфюрером.       — И как он, слушает внимательнее чем стеллажи?       — Он мне угрожал, — процедила сквозь зубы Анника. Марта отложила опись.       — Что?       — Открыто угрожал. Прямо в моём кабинете.       — Подожди, — Марта медленно поставила локти на стол, — Расскажи подробнее. Анника рассказала. Подробно, с возмущением, с жестами, с интонацией, почти по ролям, активно передразнивая голос офицера. Про баварца в коридоре, про постную рожу, про руны, про то как она совершенно законно и профессионально заметила что ему скучно, и про то что он в ответ сказал. Слово в слово, она помнила каждое. Марта слушала. Лицо у неё было серьёзным. Очень серьёзным. Почти неприлично серьёзным для человека, у которого уже подрагивали уголки рта.       — Значит, — сказала она, когда Анника закончила, — Он сказал что прикладывает усилия чтобы не думать о том, как стереть усмешку с твоих губ.       — Да!       — И что его методы были бы результативнее армейского юмора.       — Именно! — Анника хлопнула ладонью по столу, — Это угроза, Марта! Чистая, прямая угроза! Ему не нравится, что хоть кто-то в этом здании может сказать ему слово поперёк, вот он и... Марта засмеялась, запрокинув голову, так что заколка в рыжих волосах съехала набок. Схватилась за живот, чуть не хрюкнув, и от этого рассмеялась ещё сильнее.       — Что? — Анника уставилась на неё, — Что смешного?       — Ничего, — выдавила Марта, — Ничего, прости, продолжай.       — Это не смешно!       — Нет-нет, — Марта зажала рот рукой, — Совершенно не смешно. Угроза. Серьёзная ситуация. Я понимаю.       — Он офицер СС! — воскликнула Анника, — Если он решит что я слишком много себе позволяю...       — Анника, — Марта вытерла уголки глаз, всё ещё задыхаясь от смеха, — Моя хорошая, — она сделала глубокий вдох, пытаясь собраться, — Он сказал что хочет стереть усмешку с твоих губ.       — Да!       — Методами результативнее юмора.       — Да!!       — И ты решила что это угроза.       — А что это по-твоему?! Марта натянуто-серьёзно посмотрела на неё. Потом снова засмеялась, уже тише, но с таким видом, что до Анники что-то начало доходить, и это что-то ей совершенно не нравилось.       — Это не та угроза, — сказала Марта наконец, тщательно подбирая слова, — Которую ты имеешь в виду.       — Это именно та угроза, которую я имею в виду, — возразила девушка, но из голоса стала пропадать былая уверенность.       — Он сказал, что прикладывает усилия чтобы не думать о твоих губах.       — Это агрессия!       — Это, — Марта ткнула в неё пальцем, — Совершенно точно не агрессия.       — Марта, ты не понимаешь контекста!       — Я прекрасно понимаю контекст, — сказала Марта, чуть всхлипывая, сдерживая смех из последних сил, — И контекст именно такой, каким ты не хочешь чтобы он был.       — Значит ты считаешь, — пробормотала Анника медленно, — Что он имел в виду... Но он мог иметь в виду что я слишком много говорю. Марта посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.       — Конечно, — девушка кивнула, — Именно это. Методами результативнее армейского юмора. Про болтливость. Очевидно.       — Это неоднозначная фраза!       — Анника, послушай, — Марта встала, обошла стол, и положила ей руку на плечо, — Я тебя очень люблю. Ты умная, красивая, ...вредная. И у тебя острый язык. Но то, что ты только что мне рассказала — это не угроза. Это, — она выдержала паузу, — Флирт.       — Это НЕ флирт.       — Это флирт, — твёрдо повторила Марта.       — Офицеры не флиртуют с подвальными ведьмами!       — Этот, судя по всему, флиртует, — Марта вернулась на своё место, и уголки её рта снова поползли вверх, — И, судя по тому, что ты прибежала ко мне в таком состоянии, не зря.       — Да я в отличном состоянии!       — Да-да. Ты пришла ко мне в половине шестого с таким лицом, будто тебя молнией шандарахнуло. И первым делом сказала, что тебе угрожали, — Марта подпёрла щёку рукой, — Это называется не "угроза". Это называется "я не знаю, что с этим делать и мне нужна Марта". Анника помолчала немного.       — Я просто хотела чтобы ты знала. На всякий случай. Если вдруг что-то случится.       — Понятно. Очень предусмотрительно, — она достала из стола бутылку шнапса и две рюмки, — Ну, за твою безопасность. Выпили одновременно. Шнапс обжёг горло, ударил в нёбо, покатился вниз жаром. Анника поморщилась, зажмурилась, выдохнула сквозь зубы. Марта даже не дрогнула. Опрокинула, поставила рюмку на стол, вытерла рот тыльной стороной ладони. За окном архива стемнело окончательно, фонари на улице горели, бросая жёлтые полосы сквозь мутное стекло. Ещё немного посидев, Анника засобиралась домой.       — Спасибо за шнапс.       — Всегда пожалуйста.       — И вообще, — Анника взяла папку, которую зачем-то принесла с собой и которую всё это время держала на коленях как щит, — Это была угроза. Я настаиваю.       — Конечно, — кивнула Марта.       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — сказала Марта. Дверь закрылась. Марта сидела неподвижно, глядя вслед. Потом фыркнула, прикрыв рот ладонью, но плечи уже тряслись.       — Мужское общество, — пробормотала она и тихонько расхохоталась, чтобы Анника не услышала, если вдруг ещё бродит в коридоре.