я за спиной твоей шорох и шум

Поцелуй вышел скомканным. Маячащая обида иглами впивалась в сердце, пока Макс злобно кусал чужую нижнюю губу. С некоторой остервенелостью цеплялся за одежду, не позволяя Джорджу отстраняться надолго. Расселл сглаживал, смаковал, зализывал, делясь окатывающим тело трепетом ожидания. Ожидания, которое сводило с ума по ту сторону экрана. Принимая напор чужой злобы как благодать, Джордж помог избавиться от джинсов, стараясь не задеть рану на ноге. Мягко огладил кончиками пальцев бёдра, пролезая под футболку. Несколько мокрых поцелуев дорожкой по животу к груди. Макс залез руками в мягкие вьющиеся волосы, ощущая, как тревога наконец спадает. Джордж целовал слишком нежно для человека, который хладнокровно вырубил наёмников, зашил рану и, возможно, кого-то убил. Мягкая, влажная дорожка вела к крепкой груди. Расселл аккуратно помог стянуть чужую футболку, отбрасывая её на край большой кровати и усаживаясь верхом на Ферстаппена: — Тебе говорили, что ты невероятно красив? — Макс попытался дёрнуться, собираясь в отработанном жесте поправить несуществующую прядь волос за ухом. Но Джордж перехватил чужую руку, не позволяя отвести взгляд. — А ещё всегда так делаешь, когда смущаешься или кокетничаешь, — не прерывая зрительного контакта, он мягко целовал каждую раскрасневшуюся костяшку, переходя к внешней стороне ладони. — Ты решил, что будет отличной идеей довести меня до инсульта, пока я в трусах со стояком, упирающимся в подбородок, лежу под тобой? — Макс густо покраснел, заметно ощетинившись от беспомощности в столь щепетильной ситуации, и перешёл в ребяческую агрессию, не зная, куда деться от смущения. — Нет, я просто не могу больше выдерживать груз чувств, который оказывает на меня один твой внешний вид, — Джордж с совершенно серьёзным лицом сплёл их пальцы в замок, опускаясь мокрыми поцелуями к шее. — Как ты хрипло смеёшься, как кидаешься голодными взглядами, как краснеешь, как стонешь. И всё это для меня одного, пока никто не видит, — губы оставляли мазки у бешено пульсирующей артерии, на колючей от трёхдневной щетины щеке, на виске, на подбородке. Джордж вновь остановился, сжимая чужую ладонь сильнее, и внимательно уставился на раскрасневшиеся губы, запоминая каждое мгновение сбившегося дыхания и лихорадочного блеска глаз. Макс Ферстаппен хотел его, возможно, так же сильно, как Джордж хотел Макса Ферстаппена. — Так поцелуй меня, чего ты ждёшь? — И Джордж заставил Макса пожалеть об этих словах через несколько минут, не позволяя брать перерывы на воздух, не разрешая отрываться от губ, не прерывая зрительного контакта. Он брал всё, что ему могли дать, потому что второго раза никто не обещал. Рука опустилась на затвердевший член за тканью трусов, подразнивая щекотливыми прикосновениями. Макс застонал в поцелуй, но Джордж протиснул язык глубже, нагло хозяйничая. Щёки Ферстаппена раскраснелись сильнее от нехватки кислорода. — Блять… ты… ты! — Но Джордж вновь перенял инициативу, нарочито вульгарно облизывая собственную ладонь и пуская её под резинку чужих трусов. Первые движения получились рваными. Макс в нетерпении чуть толкнулся в чужую руку, издавая тихий стон. — У меня… — В портфеле, я знаю. Позже. — Расселл с нескрываемым удовольствием наблюдал, как шок с лица Ферстаппена меняется на поскуливания и закатывание глаз, стоило только чуть надавить на раскрасневшуюся головку члена и нарастить темп движения. — Кончишь для меня на этот раз? — Джордж наклонился вперёд, выхватывая мягкими поцелуями каждый стон и позволяя Максу впиваться в собственные плечи, пока рука задавала необходимый ритм. Несколько раз скользнув от основания к головке, Расселл позволил ему излиться в собственную руку. А после смахнул прилипшие от пота ко лбу Макса волосы, оставляя новый поцелуй. — Очень хороший мальчик. Ватные ноги от сидения верхом на чужих бёдрах и упирающегося в штаны стояка еле слушались. Джордж дохромал до шкафа, на дно которого Ферстаппен небрежно бросил портфель, отыскивая там презервативы и смазку. — Ты понимаешь, насколько это, блять, крипово? — Макс внимательно наблюдал с кровати за не сомневающимся ни минуту Расселлом. — Ты смотрел даже за тем, как я хожу в туалет? — И после этого всё ещё хочу тебя трахнуть, представляешь? — Усмешка вышла кривой, но они вместе рассмеялись, когда Джордж развёл колени Макса, помогая стянуть нижнее бельё. — Я так понимаю, стесняться бессмысленно? — Ферстаппен вспыхнул румянцем с новой силой под бесстрастное «ага», позволяя Расселлу подложить подушку под поясницу и примоститься меж ног. — Я понимаю, что мне просить об этом странно. Но конкретно в данную секунду постарайся довериться мне и расслабиться, — Джордж выдавил немного смазки, согревая в ладонях, прежде чем ввести в Макса палец. — Это не так больно по сравнению с рваной раной, — Ферстаппен тихо хмыкнул, подаваясь на мягкие губы. — Может, не будем? На сегодняшний день достаточно болевых ощущений, нет? — Расселл проскользил носом по щеке, целуя скуловую кость и мочку уха. — Просто сделай это, ладно? — Макс задрожал, вновь откидываясь на подушки и позволяя Джорджу хозяйственно блуждать по телу и, оставляя россыпь отметин, ввести ещё один палец. Стон вышел судорожный, рваный, маскирующий боль. Макс держался, и Расселл безмерно ценил это, с особым благоговением стараясь превратить муку в чистое удовольствие. Третий палец, и стон превратился в поскуливание. А после Джордж припустил штаны, немой вопрос на разрешение был подтверждён слабым кивком согласия. Поцелуи посыпались по коже, пытаясь скрасить цветущую боль. Но стоило слабо толкнуть, войдя практически полностью, — тело Макса перестало оказывать сопротивление и расплылось по кровати ватой податливой эйфории. Сейчас и здесь Макс выгибался, кусал и целовал Джорджа. Потому что принадлежал ему. Потому что был един с ним, как никогда до этого. Расселл до боли в висках старался запечатлеть картину растрёпанного, взъерошенного и настолько уязвимого Ферстаппена, что тянулся за новым поцелуем, толкался навстречу и до синяков сжимал пальцы на плечах. Старался не пропустить ни одного всхлипа и податливого движения, словно в его руках была нуга, из которой можно сделать желаемую пастилу. Даже в самых приятных снах мечтать о подобном было непозволительно: — Ты — словно подарок на все дни рождения разом, — Джордж тронул поцелуем ухо, замечая, какой густой краской покрывается Макс. — Я не знаю, чем заслужил твои стоны, но даже самый мрачный день не сотрёт из моей памяти то, как ты толкаешься мне навстречу, — Расселл с наслаждением терпел боль от сжимающих в отместку за смущение пальцев на своей спине. — Вот так, оставь, как и планировал, свой отпечаток. — Молю, захлопнись, — Макс протяжно заскулил, и наращиваемый темп выбивал из него всё больше хриплых стонов. — Блять, никогда не думал, что трахаться с тобой будет так… — он задохнулся на полуслове при новом толчке, Джордж сменил угол, выцеловывая крепкую грудь и касаясь той самой нужной точки. Расселл застонал Максу в губы, и с каждым единением они были всё ближе к концу. Пальцы сомкнулись на члене Ферстаппена, что исходился в нужде, в ритм бешеного темпа желания. Походя на одичавших животных, они уставились друг на друга, бесстыдно изучая, кусая и сливаясь в одно. Макс упрямо расцарапывал спину в отместку за удовольствие, Джордж ощущал, как от этого вызова и строптивости не хочет останавливаться. — Кончай, — хрипло приказал Макс, и Джордж излился первым, помогая Ферстаппену, пока немое исступление блаженства не накрыло его тело полностью. Они повалились на кровать без сил, липкие, потные, пропахшие страстью и железом крови. Тяжёлое дыхание и влажная истома, застилающая глаза, притупили стыд и ворох вопросов. Но Джордж пришёл в себя первым, спешно собирая разбросанные вещи и подтягивая штаны: — Куда ты? — Макс встревоженно подорвался на кровати, ощущая, как тепло одеяла под ним ещё не остыло от недавней похоти. — Если бы мне прострелили башку, приказав оставить тебя в эту секунду, настолько прекрасного и изнеженного, я бы согласился на дыру в голове. Но сейчас я должен закончить то, что спасёт твою жизнь, — Джордж натянул на лоб кепку и не удержался от мокрого поцелуя в лоб. Макс выглядел таким ранимым и необходимым. Таким… его? — Если ты сейчас уйдёшь, я тебя никогда не прощу за весь этот пиздец, — Ферстаппен встрепенулся, ощущая щемящую обиду и удушливую волну вопросов: «за что?», «зачем?» и главное — «почему?». Нетерпение стремительно накрывало его бурлящим гневом. Весьма праведным. — Умоляю, — Джордж встал на колени, выцеловывая раскрасневшуюся кожу костяшек на руках Макса, — не прощай меня никогда. И Расселл ушёл, тихо прикрыв дверь. Оставив одного. Не ответив ни на один вопрос. Подарив тишину и тревогу. И чувство потери.

В начале было слово. В конце тоже. И этим словом была "ярость".

***

«Зови меня, когда тебе угодно,

А до этого я буду терпелив.

Удел мой — ждать, пока ты не свободна,

И сдерживать упрёк или порыв.

У нашей истории было приятное начало, скверная середина и ужасная концовка. Я не знаю, откуда у меня столько сил писать это. Ощущаю себя смертельно несчастным человеком на всём белом свете. Полагаю, у меня нет на это права. Но честность — это всё, что у меня осталось. До этого был ты, точнее, твоё ежедневное присутствие и ощущение единения. А теперь только честность. Такая бесполезная и смехотворная по сравнению с тем, кем ты был для меня. Я планировал залезть в тебя — ощутить кожей, каково это — управлять тобой. Быть тобой. Но вышло донельзя комично. Потому что в конечном счёте только ты залез в меня. Гротеск и потеха. Мне неважно, кем я был для тебя: подлецом, лжецом, угрозой, опасностью… Но то, кем ты стал для меня, разрушило и воссоединило мою жизнь. Громкие слова, не правда ли? Но даже их недостаточно, чтобы передать всё, что я чувствую. Я бы собрал все повороты и влетел на полной скорости по прямой в стену, только чтобы знать, что это даст возможность тебе победить и стать счастливым. Я бы с удовольствием подставил спину, чтобы помочь тебе подняться на ступень. Макс Эмилиан Ферстаппен, ты — самое лучшее и самое худшее, что случалось со мной за прошедший год. Я прошёл свой персональный ад, засыпая и просыпаясь с тобой, не имея при этом возможности ни коснуться, ни быть рядом. Для меня было честью плестись твоей тенью и знать, что ты в порядке. Просить о прощении, сделав то, что я сделал, пожалуй, не имеет никакого смысла. Но удовольствия от твоего животного страха я не получал. Однако ты и без меня знаешь, что, снявши голову, о волосах не плачут. У меня был выбор, и я осознаю, что выбрал не то. Но ты также должен понимать: не выбери я деньги, никогда не узнал бы, как чувство превращается в тревожную, тёмную, навязчивую и уязвимую боль, от которой не найти спасения, — чистое желание , которое я не мог подавить, оно мне раздирало гортань, стоило только тебе замаячить на горизонте. Через экран ты казался недостижимым, в жизни же был под моим личным запретом. Иначе я бы сошёл с ума. Иначе поцеловал тебя раньше, чем следовало. Мои тормоза сорвало ещё на первых кругах, и всё, что было между нами, было лишь чистым риском и моим умением держаться поодаль, но точно не расчётом на подстраховку. Ты был чистой скоростью, и мне оставалось работать исключительно с газом, чтобы не влететь в О Руж. Но ты же знаешь. Молю, не отрицай, что не знаешь. О Руж размазал меня раньше. И всё же, Макс… прости меня, ладно? Прости, если сможешь. Хотя бы ты. Кто-то из нас должен меня простить. Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны Чтобы тебе было легче, чтобы не возникло мысли, что в последнюю минуту своей неумелой лжи я прикрылся столь светлым чувством, как привязанность, я оставляю все письма, что писал, наблюдая за твоим смехом, теплом, печалью и горестью. За тобой — всем. Мне нужно было куда-то девать эти бесконтрольно расцветающие побеги привязанности. Однако мне казалось, да и до сих пор кажется, что нельзя так легко швыряться столь прекрасным чувством, как преданность, поэтому я вернул и перевод и тебя". Макс сжал слегка мятые листы бумаги с разными датировками, чернилами, сотнями помарок, очевидно, от сумбура мыслей и сбившихся чувств, до побеления костяшек. Проглотил удушливые слёзы и немигающим взглядом уставился на текст. Он не знал, в который раз перечитывает те немногочисленные письма, что остались от Джорджа. Полные искренности и метаний перед принятием неизбежно невозвратного конца. Конца, в котором немая и слепая влюблённость выросла в любовь. Они расстались шесть недель назад. Заботливо зашитые порезы четыре недели назад затянулись мягкими красными шрамами-напоминаниями о том, как Джордж умел быть заботливым и терпеливым. Три недели назад Мерседес объявили о том, что блестящий гонщик, надежда и будущий чемпион мира покинул свой пост по состоянию здоровья, освободив место конкурентам, освободив место на пятый титул Макса. Две недели назад перестал написывать на личный номер Джорджа. И неделю назад, позвонив, узнал, что этого номера уже давно не существовало. Но на этой неделе… на этой неделе он должен был постараться принять, что Расселла больше не будет в его жизни. Должен был, но оставленные письма, упущенные шансы, сотни сожалений и невысказанные чувства не оставляли и надежды на принятие. Макса одолела бесконечная тоска. Хуже печали была лишь боль утраты. Утраты того, что на миг стало твоим и безвозвратно утонуло и утерялось во времени. То, что они были знакомы с Джорджем, могли теперь подтвердить фотографии, люди и обрывки обнажённых писем на прощание. Но реальность подобное удостоверить не могла. Макс вновь схватил телефон, перечитывая отправленные смс в одностороннем диалоге. Последние были пару дней назад.

06. 10.

"Гордость — это дорогая вещь. Она не на каждый день."

09. 10.

"Я не ненавижу тебя"

"Джордж..."

"Пожалуйста?"

Макс знал, что по ту сторону уже несколько недель не существует абонента. Что сообщения идут в пустоту, но у него не было других возможностей. Других методов. Ни единого способа найти человека, который вышел за пределы номера отеля, гоночной трассы, гаражей и не вернулся никогда. Ни слухов, ни папарацци, ни весточки от знакомых. В кратчайшие сроки Джордж Расселл перестал существовать вовсе, как приятное дуновение северо-восточного ветра в жаркий зной.

13. 10.

"Наверное, это моё последнее сообщение. Потому что держаться за фантом осколков тебя уже бессмысленно. Скоро номер передадут другому абоненту, и писать сюда будет по меньшей мере глупо. А если мне кто-то ответит, я не выдержу и развалюсь на части лишь от намёка на возможность связаться с тобой. Лучше бы умертвить эту надежду сейчас, чтобы после она не обратилась в одержимость.

Полагаю, что ты ушёл из спорта, но спорт из тебя не смог. Полагаю это не только из знаний о твоей упрямости, но и из того, что мы похожи. Я бы не смог, думаю, ты тоже. Скорее всего ты смотришь гонки, и знаешь, что у меня есть возможность взять пятый титул. Но без тебя это потеряло краски, и борьба теперь кажется выцветшей. Мне бы хотелось быть на подиумах с тобой. Ощущать, как ты скрываешь за радостью недовольство или злорадство. В любом случае, мы мазаны одним миром, этого не утаить.

Знаешь, это несколько унизительно, говорить с тобой через "наверное" и "полагаю", когда я уже привык просто говорить с тобой. Быть с тобой. Но у меня нет другого выбора. Ты его попросту не оставил. Видимо, тебе это не нужно или не надо, и ты хранишь молчание.

А теперь... хм. Пожалуй, я возьму пятый титул и разведусь с Келли, заберу девочек и сделаю то, что должен был всегда.

Стану счастливым.

Жаль, что без тебя.

Береги себя, прости, что я не смог".

"И, знаешь, извини, что я люблю тебя".

Макс выключил телефон, мысленно отсчитал до десяти и не позволил себе заплакать. Больше нет. Прошло достаточно времени, чтобы не продолжать убаюкивать и растаскивать собственную тоску.

***

Пятый титул был весьма потным, однако, как показал прошедший год, ещё более потными выдались громкий, скандальный развод и борьба за детей. Келли не сдавалась и не унималась целый год, вгрызаясь в девочек и свою безбедную жизнь за их счёт зубами. Попытка заставить весь мир ненавидеть Макса провалилась, когда после очередного очернения его имени в Инстаграме адвокаты подали иск о клевете и отбили его, выиграв судебный процесс. Они не были женаты, что упрощало ещё деление имущества. Макс не требовал алиментов от бывшей девушки. Лишь детей. Ему нужно было сохранить тех, кто изо дня в день делал его счастливым, помогая открыть глаза и бороться с новой силой. И несмотря на все многочисленные карикатуры на счастливую семью, раздувание щёк и активное выставление девочек в социальных сетях не сыграли Пике на руку. И за победу в суде над опекой Макс был безмерно признателен Раймонду: его связи и знакомства помогли найти компетентных юристов. Лишить Келли родительских прав не удалось, да и никто такой цели не ставил. Хотя Софи настаивала и подначивала тем, что «эта фифа мне никогда не нравилась. С момента, как её самомнение шагнуло за порог быстрее её лабутенов», Макс остановился лишь на редких установленных судом встречах. А тем временем Лили уже начала ходить и непоседливо повторять все матерные слова за отцом, доставляя всем домочадцам непомерную головную боль. Жизнь протекала мирным счастливым руслом в Голландии, где девочки изучали язык, ходили в школу и довольствовались тёплой заботой Макса в окружении его матери и сестры. Редкие поездки на командировочные с отцом, частые путешествия на частном джете. Макс Ферстаппен, пятикратный чемпион мира, который наконец-то стал главным героем единственно желанной роли. Роли отца. Пока время не ускользнуло окончательно и он не упустил возможности наблюдать за тем, как расцветает Пи и как Лили начинает складывать слова в предложения, меняя молочные зубы. Пока ему тридцать и он может быть тем, кем хочет, а не тем, кем должен. Пока он ещё может в принципе. — Папа! Папа! — Пи бежала после школьных занятий навстречу Максу, пока Лили непоседливо наворачивала круги между ног отца, не давая поймать себя и взять на руки. Он крепко схватил дочь, оставляя мягкий поцелуй на лбу, взял маленькую ладошку Лили в свою руку и под восхищённые и смущённые взгляды родителей на полянке поплёлся в сторону детской площадки на пирсе. Путь домой отныне пролегал только возле Северного океана. Погода хлестала резкими порывами ветра, но девочкам быстро полюбился столь строптивый климат. — Сегодня мы изучали диалекты, ты знал, что Рембрандт ван Рейн рисовал «Ночной дозор» на заказ для восстания? Сегодня на занятиях мы практиковали язык и обсуждали эту тему, — Пи весело дёргала ногами, из-за чего удержать её на руках было труднее, но Ферстаппен стоически выдерживал подобные нагрузки, умудряясь не потерять ещё и неугомонную Лили. Они были невыносимы. Они были любимы. — Понятия не имел, ты открываешь мне новые горизонты в изобразительном искусстве, — Макс с нежностью потрепал мягкие волосы, опуская её на землю. — Да, а ещё я хотела спросить, когда можно будет съездить к маме? Ты же отвезёшь нас и останешься с нами? — Пи наворачивала круги вокруг отца, не унимаясь даже после шести уроков на языке, который только начинала практиковать. Она действительно была его дочерью. Одинаково нескончаемый заряд энергии. — Уже в следующие выходные. Где бы хотели пересечься? Монако или, может быть, что-то потеплее и с морем? — Макс присел на скамейку, принимаясь поправлять шнурки на маленьких ботиночках Лили, чтобы она не запуталась и не упала. — О нет! Туманный Альбион — вот что действительно привлекает! Сейчас мы читаем Артура Конана Дойля, и я бы хотела прогуляться по Бейкер-стрит, может быть, поискать музей в честь Шерлока. Хотя мне больше нравится доктор Ватсон, он достаточно скромный, но весьма умный. Прямо как ты, папочка! — Пи поцеловала Макса в нос, а после умчалась на горку, увлекая за собой Лили. Ферстаппен расплылся в улыбке, расслабленный негой семейной идиллии. Ветер рвал его отросшие волосы, которые забавно топорщились в разные стороны и привлекали Лили. Она игралась с прядками и периодически, словно подтверждая характер фамилии Ферстаппен, беспощадно за них дёргала, проверяя, насколько хватит выдержки у отца. Но Макс выдерживал всё стоически. Каждые капризы, истерики, колики и подростковые проблемы. Но это было гораздо труднее, чем садиться в машины и не знать, вернёшься ли ты живым, не впечатавшись в стену с перегрузом в 50g. Потому что жизнь здесь была гораздо ценнее, потому что требовала полной вовлечённости и любви. Однако в глазах, цветом походящих на Северно-Ледовитый океан, засела печаль. Тоска никуда не делась. Притупилась, подстёрлась, измазалась, обросла новыми привязанностями, заботами и обязательствами. Но не исчезала никогда. Макс периодически ловил себя на мысли о возможной слежке и глушил мысли о надежде, что Джордж всё-таки смотрит. Всё-таки приглядывает. Всё-таки где-то рядом. За кадром, за дверью, за стеной, за ноутбуком, но всё ещё невероятно близко. В эти моменты сердце щемило невысказанной печалью, которая подтёрла обиду и злость, оставив лишь любовь и принятие. Ушедший из жизни, но не из головы и не из сердца. Несколько раз Ферстаппен порывался нанять частного детектива, чтобы отследить хотя бы оставленные следы, хотя бы толику намёков на присутствие. Найти то, что потерял и в чём с завидной регулярностью нуждался. Однако оставлял и пресекал эти попытки на моменте поиска достойного кандидата для слежки. Глубокая зима утонула в глазах, и вьюга заметала присутствие весны. Сады больше не цвели, а в волосах осталась осень. Макс Ферстаппен научился и жить, и справляться самостоятельно. Он научился всему, чему хотел. И стал немного счастливее. Не сильно, но всё же больше, чем был. Он справился и был в этом уверен так же, как в том, что трава зелёная, а дождь идёт с неба. И, глядя на хохочущую Лили, укоренялся в этих мыслях сильнее. Однако осторожный прохожий вырвал его из вороха мыслей: — Прошу прощения, кажется, это ваше, — пожилой дедушка протянул конверт, припорошенный песком у самой скамейки возле ног Макса. Ферстаппен робко улыбнулся, собираясь отрицать. Но боль щемящих воспоминаний сдавила сердце. — Благодарю, — единственное, что сумели пролепетать губы в немой робости. Пульс подскочил, сердце проделало кульбит. Шершавая бумага ошпарила пальцы. Дрожащими руками, с набатом шумящей крови в ушах, очевидной тахикардией, он нетерпеливо вытряхнул содержимое. Карта Дурак упала на песок. На ярко-жёлтом фоне — шут, шагающий в пропасть с котомкой за спиной и собакой позади. Спустя столько времени он знал, что это значило. Проведя не одну ночь на форумах, ютубе и документалках, он поднатаскался в матчасти и точно. Лучше всех. Знал. В горле пересохло, и взгляд заметался по пустующей улице, детской площадке, кофейням через дорогу. Ни старика, ни прохожих. Только смеющиеся дочери. Лёд Северно-Ледовитого океана треснул.

В начале было Слово. Но и в конце оно тоже было. И этим Словом была Любовь.