я за спиной твоей шорох и шум

Завершай выстрелом, цель в меня Тоска, печаль Пиздец теперь Как ты забудешь нас за месяцы, если мы завтра разденемся? Даже не знаю, кто ранен, а кто убит Не любимейшая из всех этих интриг Такая судьба, хотела нас соединить Мы прячемся где-то одни

Макс Ферстаппен был неугомонной стихией и тихой гаванью. Амбивалентно строптив. И до беспамятства восхитителен. А ещё методичен и вполне очевиден практически во всех аспектах своей жизни, от чего более привлекателен и, без должной скромности, очарователен. По крайней мере, в чьих-то чужих глазах, но совершенно точно не в своих собственных. Макс завалился в номер в Монреале, усаживаясь прямо у входной двери на кушетку и выуживая смартфон из заднего кармана джинсов. Новостные порталы уже пестрили заголовками о возможном напарничестве с Джорджем Расселлом в следующем году. Будто это было возможно. Хотя… В последние несколько месяцев они вели себя так, будто это действительно было возможно. Джордж не упускал ни одной возможности упомянуть имя Макса в одиночных интервью. А сам Ферстаппен, поддаваясь искушению публичного флёра флирта, не упускал возможности публично ответить. И чем дальше, тем двусмысленнее. Расселл безумно очаровательно смущался. Снобизм британской вежливости разбивался о холодное и бескомпромиссное голландское кокетство. И если бы Макс не помнил, какие на вкус губы Джорджа, мог бы посчитать, что тот стебётся, пытаясь привлечь внимание. На деле же он пытался, но для другого. Сознание всё ещё отравлял обещанный поцелуй на подиуме в Майами. Странное, щекотливое желание поцеловать у всех на виду Расселла только нарастало. Хотелось бы посмотреть, как у публики упала челюсть, как злостно рвал связки в трубку Йос и как Келли возмущённо собирала и выбрасывала немногочисленные пожитки Макса за забор, ну и, конечно, как Джордж растерянно ответил с бóльшим напором. Всё-таки победителям не пристало проигрывать, но ни один из них совершенно точно в лузеры не записывался. А это значило лишь одно — продолжение игры до потери пульса, до покусанных в кровь губ, до того, как медиа оттащат их друг от друга и публики. Макс дополз и завалился со смартфоном на чистые, хрустящие от отпаривания белые простыни в верхней одежде, словно школьник, пинавший портфель до самого дома, совершенно бесстыдно разглядывая фотографии Джорджа с прошедшего гран-при и особенно останавливаясь на тех, где они о чём-то болтали. Мысль о том, что они смотрелись, действительно смотрелись, казалась такой инородно притягательной и совершенно не вызывала отвращения. Всё-таки привыкали друг к другу они действительно достаточно продолжительный промежуток времени. Волна от раздражения до полного принятия катилась по Максу довольно много лет. Но разглядывать чужие фотки дольше пятнадцати минут было постыдно даже до внезапно возникшей обсессии. Последний раз Ферстаппен так бессовестно долго залипал на сиськи Пике в купальнике лет семь назад. Но отвлечься помог стук в дверь номера. Он вроде не вешал табличку «не беспокоить», да и для уборки странное время. Фанаты нашли его место проживания или кто-то из членов команды решил что-то обсудить? Самые оптимальные варианты. Макс быстро смахнул все открытые вкладки телефона и забросил его подальше, в гору подушек. Стук стал настойчивее, из-за чего Ферстаппену пришлось прикрикнуть: — Да, бля, ща, — он придал лицу самое заёбанное выражение, чтобы быстрее отделаться от любого гостя, поскольку не был настроен говорить ни с товарищами, ни с фанатами. И, распахнув дверь, попятился назад, инстинктивно вскидывая руки: — Серьёзно, ребята, я могу дать автограф и без ножа, если уж на то пошло. Не такой уж и вредный, — нервный смешок сорвался с губ, когда двое людей, полностью в чёрном, с балаклавами на лицах, заставили его двинуться вглубь собственного номера. Лёгкий ужас начал лихорадить, но вместо беспрекословного подчинения и попыток сопротивления Ферстаппен открыл в себе невероятный талант к юмору: — Оу, ещё и пушка. Зачётный ствол, но вы должны понимать, что в отеле камеры и, если вы вынесете мне башку прямо на этот дорогущий ковёр, моё имя не сойдёт с заголовков, и вас найдут. Давайте, — Макса нехило приложили по лицу, заставив замолчать. — Двигайся в ванную, — это не было предложением, терпящим хоть какое-то сопротивление. Об этом свидетельствовала как минимум разбитая губа, как максимум — взвод курка на пушке с глушителем. Если его ведут в ванную, а охрана, которая обычно обитает неподалёку, ещё не подоспела, это значило лишь одно — камеры бесполезны, орать бессмысленно, а значит, и труп, который им будет проще всего убрать именно в ванной, найдут далеко не сразу. Интересно, хватятся сразу? Кто это будет? Келли? Навряд ли, она могла неделями не спрашивать, как его дела. Хотя, может, девочки через пару дней разноются о том, что папа не читает им сказок. Да, пожалуй, только они. Соображай, Макс. Соображай, блять. — Вы же понимаете, что я смогу справиться как минимум с одним из вас, начать орать, и кто-то из посетителей точно позовёт подмогу. Даже если я сдохну, вам просто так отсюда не уйти, — если шутки не работают, стоит попробовать скрытые угрозы. — Зашёл в ванную быстро, пока я тебе мозги прямо тут не вышиб, — тот, что был с ножом, весьма убедительно махнул рукой, разрезая воздух лезвием. И, судя по точности движений, Макс понял, что глотку ему от уха до уха перережут быстро и весьма профессионально. Неплохо. Мучиться не придётся. Блять, неужели его так и ёбнут после того, как он залипал на фотки Джорджа, даже не сообщив ему, что был бы не прочь засосаться ещё разок. Ну и ебучие мысли. Оттягивать неизбежное казалось ещё более опасным. Ферстаппен пятился спиной мимо кровати, жалея, что так далеко закинул телефон. Даже под руку нечего схватить, а тем временем дорога до ванной, где его башку размажут по кафелю, а потом смоют в канализацию простым душем, казалась потешной. Они даже заёбываться не будут. Ни улик, ни шума, нихуя. Какие умные ребятки. Его так бесцветно и пресно пристрелят, а потом упакуют куда-нибудь в трущобы, чтобы в гетто даже с собаками не нашли. Отличный уикенд в Канаде, нихуя не скажешь. Он аккуратно открыл дверь в ванную, переступая порог, тяжело сглатывая и бросая последний тревожный взгляд на взведённый курок. А после — глухой стук, и мужик со взведённым стволом пошатнулся, еле удерживаясь на ногах. Макс дёрнулся вперёд на нападающего с ножом, сваливая его с ног. На полу завязалась потасовка. Может, он был и опасен, но четырёхкратный чемпион мира тоже чего-то и стоил. Повезло не сразу. Первый взмах ножом пришёлся по касательной в левое предплечье, неглубоко, но блядски неприятно. Ферстаппен ощущал, как в висках стучит кровь, пытаясь выбить нож из чужих рук, и следующий выпад пришёлся в левую ногу, чуть выше лодыжки, и кровь потоком хлынула на бежевый ковролин, когда нападавший выдернул нож, чтобы замахнуться ещё раз. — Ты слышишь взвод курка? — нападавший остановился, а Макс успел отползти на пару метров, распахнув глаза в смеси лютого ахуя и звериного страха. Французский в этих губах звучал непривычно. — Не прикидывайся тупым и глухим, пока я тычу тебе в башку пушкой, пожалуйста. Подними руки, — нападавший аккуратно поднял руки, в одной из которых был окровавленный нож, стоя на коленях спиной к фигуре, что бесстрастно, на идеальном французском, отдавала приказы. — Славно, значит, не глухой. Теперь брось нож, — нападавший замешкался, из-за чего дуло глушителя толкнулось ему в затылок вновь. — Я тебе сказал: брось ебучий нож, будь паинькой, — лезвие с глухим стуком ударилось о ковролин, пачкая кровью большее пространство. — Хороший мальчик, — улыбка на этом лице засияла садистическим удовольствием. Подкинув пистолет в руках, он ударил тупой стороной рукоятки по виску. Нападавший повалился лицом прямо к ногам Макса без сознания. — Ты живой? — Я нахуй начинаю в этом сомневаться, — Макс ошарашенно разинул рот, и шестерёнки, заржавевшие на несколько минут, скрипнув, понесли тонну мыслей и вопросов. — Почему ты здесь, Джордж? Нет. Какого хуя ты здесь? — Расселл присел перед ним на корточки. От его британского лоска не было и следа. Такая же чёрная одежда, как и у нападавших, но вместо балаклавы — чёрная кепка, из-под которой неряшливо торчали непослушные кудри. Беспристрастное выражение лица, отрешённый вид и, самое главное, никакого удивления. Словно кровавое месиво вокруг и бессознательные тела — его обычный вторник. — Ты убил их? — По порядку разберёмся, у тебя шок, — он подскочил рядом, заглядывая в расширенные зрачки Ферстаппена. — Зажми ногу, чтобы она не пульсировала кровью, — Макс дёрнулся от руки Джорджа, как от проказы, упираясь спиной в бортик кровати. — Не трогай меня нахуй. Не трогай, понял? — Ферстаппен угрожающе выставил руки перед собой, лихорадочно подбирая слова и переходя на крик. — Блять, пожалуйста, соберись, Макс. Давай ты поорёшь на меня через десять минут, а сейчас, будь добр, помоги себе. Зажми ебучую ногу, пока я занят куда более важными вещами, — Джордж угрожающе сверкнул глазами, совершенно того не желая, переходя на мат. Видеть страх в глазах Ферстаппена было совершенно новым, разблокированным ощущением. И оно совершенно не доставляло удовольствия. Расселл стянул с лиц нападавших балаклавы. — Узнаёшь их? — Макс отрицательно покачал головой, хватаясь за свою ногу и сжимая её так, чтобы прекратить пульсацию, но выходило, откровенно говоря, ужасно. Рана была глубокой и из-за резкого движения ножа вышла рваной. Видимо, перебили сосуды. — Я не знал, что ты говоришь по-французски, — Джордж тихо фыркнул, подбирая телефон Макса из кучи подушек и фотографируя бессознательные тела. — Ты их убил? — Этих? — Джордж пнул одного из нападавших как мусор, — нет. Но тех, что разъебали твою охрану, пришлось. — Что значит «разъебали»? Что, блять, значит «пришлось»? Джордж, блять! — Так, во-первых, успокойся. Во-вторых, успокойся. И, в-третьих, успокойся, блять. У тебя шок, который помогает не чувствовать боль, ты лучше меня должен знать, как работает адреналин. Не я въёбывался в стену с перегрузкой 50G. У тебя был опыт пиздеца, — Джордж отбросил смартфон Макса обратно, стаскивая с кровати простыни и разрывая их на тряпки, чтобы связать нападавших до того, как они очнутся. — Я знаю французский с семнадцати лет, практикую с того же возраста. Когда я в отчаянии искал, куда податься, чтобы не сдохнуть с голоду, изучение языков неплохо отвлекало и проветривало мозг. Я сфоткал их для твоей подстраховки. Сейчас закинем их в ванную, и ты потом вызовешь полицию, — заученными движениями Расселл мастерски проделывал узлы на запястьях и ногах, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств ни один не смог ускользнуть. И на всякий случай не забыл завязать глаза. Подстраховка никогда не бывает лишней. — Почему ты ещё не вызвал полицию? — Макс ошарашенно уставился на Джорджа и внимательно наблюдал за тем, как ловко у того получается крутить узлы. Что ещё этот ящик Пандоры умел? Может, если копнуть, там развернётся ебучий ад? — Потому что я ещё здесь, логично, по-моему, — Расселл рассеянно пожал плечами, перетаскивая связанные тела в ванную. Он выглядел совершенно обыденно. Совершенно не сконфуженно. И то, что ужасало Макса больше всего: он выглядел так, будто был готов к произошедшему. — Теперь твоя нога, — Джордж опустился на колени перед Максом, собираясь замотать рану остатками лоскутов от простыни. — Макс, пожалуйста, позволь помочь, — взгляд голубых глаз смягчился, обретая оттенки человечности и эмоциональности. — Джордж, что ты здесь делаешь? Пожалуйста, — Ферстаппен перешёл на шёпот, продолжая прижимать ногу, согнутую в колене, к себе, сторонясь, словно загнанное животное. — Я тебе обо всём расскажу, только позволь помочь. Ты теряешь кровь. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мне нужно осмотреть, что эти ублюдки с тобой сделали, — Расселл протянул руку, желая стереть капли крови со щеки Макса, но тот отпрянул. — Молю. Меньше всего на свете мне бы хотелось навредить тебе. Секунда метаний. И тусклый, несчастный взгляд Джорджа разбил поверхность глыбы недоверия. Макс протянул ногу, и Расселл с видом знающего человека подтянул штанину джинсов. Кровь начинала сворачиваться, но благо ткань не успела прилипнуть к коже. — Что там? — Ферстаппен подавил рвотный позыв, завидев, как висит кусочек кожи. — Ничего такого, с чем бы я не справился, — Джордж ободряюще улыбнулся, накладывая повязку потуже. — Мышцы и связки не задеты, нужно только зашить, чтобы артерия перестала пульсировать, — Расселл заметался по номеру, собирая всё необходимое. Он знал, где лежит аптечка, знал, где подарочный набор от отеля с небольшими мотками цветных ниток и иголок. А ещё знал, что в вещах Макса есть мини-аптечка. — Сиди, не двигайся. — Будто я могу двинуться куда-то с таким пиздецом, — Макс невесело, сдавленно усмехнулся, пытаясь сбросить напряжение с плеч. С такой раной ему далеко не уйти, даже если Расселл решит покромсать его прямо сейчас. Уёбищное положение. — Как ты зашьёшь? У тебя навряд ли найдётся подходящая игла. Джордж, лихорадочно соображая, уставился на Макса немигающим взглядом, а после тряхнул головой и подскочил, помогая подняться и присесть на кровать. — Я штопал себя пару раз обычной, если нагреть достаточно, то всё будет нормально. Правда, невероятно больно, — Расселл повёл плечами, словно не он только что произнёс самый отъявленный пиздец с видом детской загадки. Лицо Макса сползло на макушку. Сосредоточенный вид Джорджа возле ног вызвал в Ферстаппене смешанные чувства. Что-то на грани очарования и ебучего ужаса, потому что в действительности он не знал этого человека. Узнавал, да, пожалуй. Но точно не знал. — Если тебе интересно, минут двадцать назад мне бы очень хотелось, чтобы ты был между моих ног, но при других обстоятельствах. А сейчас я даже не уверен, что ты вменяемый, — Макс, будто приняв неизбежное, перестал сопротивляться, позволяя Расселлу делать то, что он посчитает нужным. — Кто ты, блять? Может, хотя бы это расскажешь? Джордж перестал рыться в аптечке и поднял взгляд, встречаясь с озадаченным выражением лица Макса. В его лице теперь вместе со страхом читался нарастающий гнев. Отлично, следующая стадия после шока. Будет неславно заламывать ему руки. — Макс, послушай… — Джордж открывал рот и закрывал его вновь. Словно сцена в немом фильме. — Мне очень жаль. Я понимаю, что ты жаждешь объяснений. И я знаю, что ты уже начал догадываться, но неизбежное принять, очевидно, не хочешь. Если бы мы были в идентичной ситуации, но со сменой ролей, я бы тоже не хотел верить в выводы, которые подкрадывались в мой мозг. Я очень хочу, чтобы ты меня возненавидел. Я очень хочу, чтобы ты меня поколотил. Может, даже пустил пулю в висок. Что угодно из самых непростительных зверств, за которое ты бы не был привлечён к ответственности. Что угодно, лишь бы тебе стало легче. Что угодно, понимаешь? Даже если это моя жизнь. Плевать. Ты мне не поверишь ни за что и никогда. Но наша с тобой главная проблема в том, что я полюбил тебя. Пожалуйста, заткнись. Мне нелегко даются эти слова, знаешь ли. Не каждый день признаёшься в такой хуйне. В общем, пока я буду штопать твою ногу, бога ради, не дёргайся и обдумай всё очень… невероятно тщательно, прежде чем что-то спиздануть, — Расселл чуть помедлил, доставая из кармана чёрного бомбера белый конверт. Макса бросило в жар. Руки крупно задрожали. И пальцы отказывались слушаться. — Нет… — он тихо пробормотал себе под нос, но Джордж сжал его руки, вкладывая в них конверт. — Я молю тебя, пока просто молча подумай. И позволь оказать тебе помощь, — Расселл крепко сжимал дрожащие запястья, а после оставил аккуратный поцелуй на костяшке, возвращаясь к аптечке. Ферстаппен уставился на плотную бумагу, зная, что найдёт внутри. Ответы, которых он так жаждал, не стоили того уровня ужаса, что стекал холодными каплями пота по спине. Перепачканные в крови пальцы не слушались, когда рвали бумагу. Двойка Кубков — в глазах потемнело, когда он поднял взгляд на Джорджа. Смесь ярости, страха и бессилия ударила по затылку. Он немигающим взглядом смотрел на то, как знающие руки Джорджа спрыскивали рану антисептическим средством и протирали рваные края кожи спиртовой салфеткой, убирая лишнюю кровь. Он так старательно пыхтел над раной и не поднимал глаз. Стыдно? Сука, Макс надеялся, что очень блять стыдно. Что неебически стыдно. Что он сейчас свалится на этаж ниже от стыда, а после будет умолять о прощении. Макс сидел с закатанной штаниной, пока кожа по краям открытой раны уродливо обвисала. Под пяткой вновь образовывалась лужа крови. Но это самое меньшее, что его сейчас беспокоило. Да, если честно, его сейчас нихуя рана не беспокоила. — Больно? — Джордж был на удивление собран, словно не раз сталкивался и видел подобное. Хотя хуй его теперь знает. Скорее всего, и сталкивался, и видел, и сам оставлял такие раны. Если честно, Расселл с каждой секундой вызывал больше панических вопросов и ни одного вразумительного ответа. Пазл начинал складываться, и уже проявление рисунка на картине было не остановить. Он сидел на коленях, сдавливая рану с двух сторон. — Оно того стоило? — Макс полушёпотом задал вопрос в пустоту, ощущая, как лицо Джорджа расплывается в хаотичные мазки. Вид крови, которая дополнительной струёй потекла по лодыжке, больше не смущал. — Стоило ли? — Джордж сбрызнул рану спреем, что оставлял плёнку и останавливал кровь, в этот раз решившись на зрительный контакт, поскольку средству нужно было минимум минуты три, чтобы застыть. — Я бы сделал это ещё раз. И ещё раз. Я бы делал это каждый раз и никогда не отказывался. Я знаю, что превратил твою жизнь в ебучий ужас. Но если бы мне выпал шанс полюбить тебя таким образом, я бы не отказался ни за что. Да, это уёбищный способ. Да, я — уёбище. Но я блядски благодарен за то, что увидел тебя таким, какой ты есть. Я был одновременно благодарен за то, что просыпался и засыпал с тобой. Был благодарен иметь возможность заглянуть за твою напускную ширму. Был благодарен стать твоей тенью. Но я также ненавидел за то, что не мог выйти на свет. Я ни за что не хотел становиться причиной твоей тревоги, — Джордж вновь оставил поцелуй на безвольно лежавшей руке Макса. — И всё же ты стал. И всё же ты оставлял эти ебучие карты, а после сидел, успокаивал меня, будто это не ты здесь вселенский гандон. — Я хотел, чтобы ты меня нашёл, — Джордж сжал матрас по бокам от Макса до побеления костяшек, не зная, как справиться с напряжением. Как правильно донести мысль. Как правильно раскаяться. — Чтобы ты понял. Макс, послушай, — Расселл испустил протяжный стон, а после схватил Ферстаппена за руку, заставляя податься вперёд, — я — вселенский гандон, мудак, страшный человек, кто угодно. Обзывай меня, прошу, не останавливайся. Хочешь, я отдам тебе пистолет, и ты выстрелишь мне в башку, а потом скажешь, что это те уёбки. Сделаешь, что пожелаешь. Но конкретно в эту секунду постарайся поверить. Я мечтал быть обнаруженным тобой. Хотел, чтобы ты меня спалил. Застал. Понял. Обнаружил, что угодно. Лишь бы перестал нервничать. Сейчас это прозвучит нездорово и болезненно, но мне действительно доставляло быть твоей тенью по одной простой причине: я всегда мог убедиться, что с тобой всё в порядке, что ничего тебе не угрожает и что, в случае чего, я смогу тебе помочь, — Джордж искал какой-то отклик понимания в голубых глазах, но, судя по выражению лица, Макс был глубоко в себе. Ощущение безнадёги сдавило грудь. Всё было безуспешно, но от этого объяснимо и правильно. Максу нельзя было прощать. Да и Джордж, обдумывая каждый возможный сценарий, где рассказывает правду, не приходил ни к одному, в котором они вместе и счастливы. Он отпустил тёплые ладони, решаясь обработать повреждённую руку. Аккуратно скользнул салфеткой по запёкшейся крови, сбрызнул спреем, чтобы образовалась защитная антибактериальная плёнка на ране, и принялся бережно стягивать бинтами. — Подними, пожалуйста, руку вертикально, — Джордж прошёлся вокруг запястья, фиксируя первые узлы, а после, чуть сдавливая рану, потуже натянул ткань вдоль руки. Макс поддавался каждому движению, точнее — не сопротивлялся никакому. — Сейчас буду обрабатывать ногу, придётся терпеть. — На кого ты работал? — Расселл застыл с иглой и зажигалкой в руках, рассеянно моргая, прежде чем дать ответ. — Эти ребята пришли же по чьей-то указке. Им не нужны были ни деньги, ни даже автограф. Они планировали вынести мне башку в ванной и мирно свалить, будто я свинья на убой. Значит, их кто-то нанял. И, если я ещё окончательно не отупел от ахуя, ты и они, хах, на кого-то работали, — на дне голубых глаз поблёскивал гнев, Джордж понял, что теперь внутри Ферстаппена набирает обороты ярость. Что ж. Прогресс налицо. — Обычно я не знаю своих заказчиков. Но ты — не обычно, и ситуация, в которую меня ёбнули в этот раз, тоже не обычная. Это было руководство Ауди, они планировали разрушить твою карьеру в Ред Булл, чтобы к две тысячи двадцать седьмому году подписать контракт. Им нужны были твоё лицо и мозги. А ещё немного информации, как это провернуть. Но что-то пошло не так. Они передумали, и мне сообщили, что мои услуги больше не понадобятся, — Джордж принялся нагревать иглу, задумчиво кусая щёки изнутри. — Я так понимаю, это будет не первая попытка? — Макс отвёл взгляд в сторону широкой плазмы во всю стену, наблюдая за искажёнными отражениями. — Мне очень жаль, но этот момент не в моей власти. Если не я, то они нашли бы кого-то менее принципиального и более сообразительного. Человека, который как минимум не стал с тобой сосаться и, возможно, убрал тебя без лишних сожалений. И им не пришлось бы тратиться на бестолковых и, если честно, не совсем чистоплотных наёмников, — Джордж ощущал, как игла начала обжигать пальцы. — Что ж, положи мне руку на плечо и сжимай, когда будет невыносимо больно, чтобы я останавливался, — Ферстаппен незамедлительно схватился за широкие плечи, ища в них опору. Расселл держал лодыжку на своём колене, чтобы лучше видеть рану. — И, Макс, не терпи, ладно? — он аккуратно поцеловал запястье на своём плече с внутренней стороны, приступая к работе. Игла шла туго, и чужие пальцы с невероятной силой впились в кожу. Сила хвата Ферстаппена поражала, но ожидать меньшего от него не следовало. Первый стяжок вышел потным для обоих. Джордж оставил между проколами иглы приличное расстояние, чтобы подсобрать обвисшую кожу под нитью. — Моя умница, ты молодец, — Расселл нашёптывал хаотичные хвалебные слова, периодически целуя дрожащую от напряжения руку Макса. — Хорошо держишься, — Ферстаппен действительно держался стоически и, попривыкнув к боли, перестал так сильно давить на плечи Джорджа, упрощая им обоим работу. Игла проделала ещё несколько аккуратных стяжков. Расселл не забывал её периодически нагревать. Повязав небольшой узел у начала раны, он принялся утирать выступающую кровь стерильными салфетками, а после вновь сбрызнул всё антибактериальным спреем. — Ты — большая умница, — Джордж поднялся на ноги, оставляя поцелуй на взмокшем лбу Макса. — Видимо, чемпионами действительно рождаются, — Ферстаппен лишь пространно хмыкнул. Не оценить мастерство в делах швейных было сложно. — Подашься в швеи теперь? Думаю, тебе будут рады там не меньше, — нервный смех не сглаживал напряжения. Джордж сидел совсем рядом, тупо уставившись в стену. — Я могу тебя нанять в своих целях? Сколько там тебе платили Ауди? — Что? — Расселл озадачился, сомневаясь в работе слухового аппарата. — Я говорю, что хочу перебить их цену, — Ферстаппен звучал как человек, у которого в голове созрел план. И план, видимо, весьма изощрённый. — Нет, Макс. — Почему нет? За их деньги выполнять пиздец ты готов, но за мои нет? Какая разница, если в сумме ты всё равно продаёшься, — слышать подобное в такой обстановке было не самым приятным. Но даже это было весьма мягко по сравнению с тем, что Ферстаппен мог сказать в гневе. — Ты можешь как угодно намекать на мою продажность. Но ни за какие деньги я больше не стану подвергать тебя опасности. Даже если это твой осознанный выбор, — Джордж был весьма твёрд в своих намерениях и новообразующихся убеждениях. — Я в трихуе с твоих талантов. Пилот Формулы-1, будущий чемпион мира, самый стабильный гонщик, полиглот, швея, убийца, сталкер, мистер внезапно принципиальная задница, грандиозный пиздабол, наёбщик года. Ни одной регалии не забыл, Ваше Высочество Мудак? Когда тебе предлагали эту работу, где были эти твои ебучие убеждения? Не подскажешь? — Макс подсобрался с мыслями, силами и теперь лев предстал во всей красе. Пути назад не было. Если он хотел, чтобы Джордж подкинулся, значит, это было необходимо. Значит, Джордж подкинется. — Мои убеждения? Да всё там же, знаешь. Меня просто так возбуждали твои угрозы, косые взгляды, желание разъебать мою башку, вечно подкалывающие интервью и прочая канитель, что я решил: ничего плохого в том, что я поднасру засранцу, нет. Вселенная не устраняет несправедливость, значит, это сделаю я сам. Кто же знал, блять, что ты всё испортишь тем, что понравишься мне. Я прям с каждым днём становился всё счастливее, осознавая, что, чем дольше торчу по ту сторону экрана, тем дальше буду от тебя. Мне прям нравилось в голове прокручивать все исходы этого возможного диалога и знать, что ты никогда меня не простишь за эту хуйню. Знать, что, возможно, тот поцелуй в моторхоуме с человеком, которого я люблю, будет последним. Я же ебучий садо-мазохист, не меньше, — Джордж чуть повысил голос, ощущая, как руки трясутся от злости, обиды и ощущения тотального поражения. Они вытаращились друг на друга, как бараны, ища в глазах друг друга ответы. Но ни ответов, ни намёков на ложь не находили. Макса крупно трясло, Джордж дрожал, злость сочилась через каждый протяжный вздох. Ненависть ощущалась в воздухе с запахом крови. Расселл сдался первым. Словно треснувший от напора фарфор, он подался вперёд, ведомый чем-то большим, чем просто ярость. Надежда на то, что Ферстаппен ударит, иссякла, когда чужие губы встретились со своими собственными. Угроза перешла в остервенелость, и рана не остановила ни одного из них. Макс повалился в ворох подушек, ведомый Джорджем. Движения были хаотичными, резкими, дёргаными. Злоба смешивалась с затянувшимся ожиданием. Губы на губах ощущались так правильно, необходимо. Ощущались как возможность выразить обиду, нужду, ярость, необходимость. Расселл целовал озлобленно и просяще. Макс кусал яростно и обиженно. Всё было гораздо лучше, чем на экране. Ферстаппен обжигал каждым прикосновением, стягивая кепку, стаскивая с плеч бомбер. Футболка упала на пол, обнажая наливающиеся синевой синяки от пальцев. — Это я? — беря перерыв на судорожный вздох, Макс мазнул сожалением по чужому телу. — Заткнись. Хочу, чтобы ты оставил такие же на спине, — Джордж дёрнулся вперёд, пуская руку к ширинке чужих джинсов. Вовлекая стон в новый поцелуй, Расселл ощущал, как дрожит с Ферстаппеном от каждого прикосновения.

Меня вряд ли отпустит, тебя вряд ли отпустит Память тронет нас снова — и мы- и мы снова загрустим Чувствую, не могу писать Вопрос один: почему ушла? Со мной в паре остался лишь вискарь И то он меня покинет до утра Тебе было можно просто меня взять