Отражение.

Хван Хёнджин был рождён, чтобы сиять на больших экранах. Не просто появляться, а именно ослепительно сиять, заставляя зрителей щуриться и думать, не пора ли им поменять свои лампочки дома на что-то столь же яркое. Его судьба, очевидно, была пропечатана на глянцевой бумаге ещё до его появления на свет, с пометкой «для VIP-показа». Он был создан для того, чтобы с лёгкой, почти скучающей грацией разъезжать по самым пафосным мероприятиям разных брендов.  А бренды, надо сказать, уже с колыбели чуяли в нём эту магию. Они, как очарованные, бегали за этой невероятно дорогой, капризной и слегка высокомерной скульптурой, и очень настойчиво умоляли, заманивая контрактами размером с их годовой оборот, лишь бы он, снизойдя, согласился побывать на обложке их журнала. Просто побывать, мило улыбнуться, а потом, возможно, покритиковать оттенок чернил или качество печати в своём приватном твиттере. Он был безумно красив. Это был не просто комплимент, а объективная реальность, такая же неопровержимая, как тот факт, что вода мокрая, а налоги — неприятны. Вот честное пионерское, что в жизни с утра пораньше, опухший, в растянутой майке с какой-то загадочной надписью, оставшейся с очередной пьянки, что на экране под слоем косметики, идеально выглаженной и подобранной стилистами одежды, он был неотразим.  В этом и заключался его талант. Выглядеть как божество Олимпа даже тогда, когда внутренне чувствовал себя как выжатый лимон. Отрицать то, что первое в нём привлекало, что бросалось в глаза — это была внешность, — не имело ни малейшего смысла. Хёнджин, будучи человеком практичным, ею искренне и без зазрения совести гордился. Наблюдать в интернете, как фанаты обсасывают каждый миллиметр его тела, было одним из его любимых, но тщательно скрываемых, маленьких удовольствий. Это был своеобразный утренний ритуал. Чашечка кофе, проверка уведомлений и восхищённые комментарии о том, как великолепно выглядит его левая бровь на последнем снимке. Его пухлые губы, о которых не стесняясь писали, что хотят их поцеловать, облизать или, в особо поэтичных случаях, «испытать на себе их нежное давление». Хитрые глаза, которые при улыбке становились не такими уж и хитрыми, а превращались в маленькие блестящие щёлочки, вызывая у публики желание одновременно обнять его и спрятать в кармашек. Нос с небольшой горбинкой, который придавал лицу мужества и брутальности, от которого девчонки пищали, увидев профиль парня, как будто он был высечен из мрамора самим Микеланджело, а не просто удачно избежал встречи с дверным косяком в детстве. А про тело даже сказать-то и нечего. Там всё было также безупречно и вызывающе. Высокий для корейца (эти длинные ноги!!! Я сейчас заплачу от зависти), в меру накачанный, с идеально выраженным прессом и мышцами, которые явно жили своей отдельной, более дисциплинированной жизнью. В общем, внешностью его природа наградила щедро, с размахом, словно выиграла в генетическую лотерею и решила потратить весь джекпот на одного человека. Остальным оставалось лишь вздыхать и довольствоваться тем, что им досталось. И надо отдать должное той же щедрой природе, ведь помимо безупречной внешности, она наградила его ещё и актёрским даром. Хотя слово «дар» здесь, пожалуй, слишком простое.  То, что происходило с Хёнджином на съёмочной площадке, больше походило не на игру, а на полное перевоплощение. Он не просто входил в роль, он словно позволял персонажу на время вытеснить себя, освобождая место в собственном сознании. Его тело, голос, манера держаться — всё это на время съёмок сдавалось в аренду какому-то вымышленному образу из сценария.  Стоило прозвучать привычному «Мотор!», как в его глазах тускнел огонёк собственной личности, уступая место чужой истории. Можно было представить, что сам Хёнджин в эти моменты где-то глубоко внутри отходил в сторонку, чтобы, скажем, спокойно допить свой кофе или пролистать сценарий следующего проекта, пока его оболочкой управляет кто-то другой. Со стороны такая способность выглядела и восхитительно, и немного жутковато. Будто внутри одного человека прячется целая галерея других. Этот навык мгновенного переключения он мастерски применял и за пределами съёмочного павильона. Перед фанатами Хван Хёнджин превращался в ходячий эталон идола. Это был отдельный, отрепетированный до мелочей перформанс. Включалась улыбка, но не просто широкая, а именно что «добрая, как утреннее солнце». Взгляд наполнялся теплотой и мнимой искренностью. Губы складывались в тот самый узнаваемый бантик, отправляя в толпу воздушные поцелуи, от которых восторженная публика просто таяла. Он был создателем этой сладкой картины, за которую его и обожали. Но всё это обаяние и талант, увы, не могли скрыть его настоящую суть. Как только камеры выключались, сценический образ испарялся, обнажая подлинного Хёнджина.  На съёмочной площадке в такие моменты воцарялся совсем другой человек. Он держался с холодным высокомерием человека, свято верящего, что является центром всего происходящего. Для него операторы, осветители, гримёры и даже партнёры были не коллегами, а чем-то вроде подвижного, желательно бесшумного, фона для его собственного величия. Он напоминал того самого павлина в зоопарке, который распускает хвост, полностью перекрывая обзор и будто говоря: «Любуйтесь, больше здесь смотреть не на что». Его эгоизм был главной проблемой. Любая, даже самая ничтожная мелочь, которая казалась ему неправильной, могла стать причиной скандала. Не та складка на дорогом пиджаке? Тень легла не под тем углом? Коллега по кадре посмотрел на него без должного, на его взгляд, восхищения? Всё, стоп.  Требование переснять дубль было именно требованием, а не просьбой. И какие бы аргументы ему ни приводили: что съёмки идут уже двадцать часов, что люди еле стоят на ногах от усталости, что на улице мороз, а актёры в летних костюмах, — всё разбивалось о стену его равнодушия. Для него существовало только его собственное видение идеала, и реальность должна была под этот идеал подстраиваться, чего бы это ни стоило окружающим. Из-за этого рабочий процесс часто превращался в настоящее испытание на прочность. Нервные срывы, тихие, но ядовитые перепалки, атмосфера всеобщего напряжения — всё это было неотъемлемой частью съёмок с его участием. Бедным продюсерам регулярно приходилось лавировать между его капризами, бюджетом и сроками, втайне мечтая о проектах попроще. Ведь что поделаешь, ведь гений требует жертв. Правда, в данном случае в роли жертв чаще всего выступала вся остальная съёмочная группа, в то время как сам «гений» удалялся в свой тёплый трейлер. А ещё, конечно, его настигла та самая, всем известная болезнь. Он поймал звезду, и поймал её, судя по всему, крепко. Звездная болезнь въелась в него глубоко, окрашивая всё его восприятие окружающих. Все, кто не значился в титрах в той же строчке, что и он, автоматически опускались в его системе координат до уровня статистов, пусть даже их персонажи говорили много и по делу. Они были для него пустышками, живой массовкой, оживлённым фоном. Он не ставил их ни во что, даже в ноль, потому что ноль — это уже какое-то значение. С его стороны это выливалось в откровенное хамство, колкие, унизительные замечания, сказанные так, чтобы слышали все, и обсуждения за спиной. Хотя слово «за спиной» здесь тоже не совсем подходит. Когда он на весь павильон кричал своему менеджеру: «Кто вообще пустил на площадку эту бездарь? Пусть убирается!», это сложно было назвать закулисными пересудами. Это была публичная порка. Естественно, репутация среди коллег по актёрскому у него была, мягко говоря, не блестящей (чихать он на это хотел). О нём говорили шепотом, с тяжёлыми вздохами, заранее сочувствуя тем, кому предстояло с ним работать. Но терпеть его всё же приходилось.  Причина была проста. Всё, к чему прикасался Хван Хёнджин, мгновенно взлетало в рейтингах. Его имя на афише было равно гарантии внимания. И что уж там, даже несмотря на все те скандальные видео с площадок, которые периодически всплывали в сети: где он кричит, где он с холодным презрением отворачивается, где он явно, без монтажа, показывает своё истинное лицо, — фанаты продолжали верить в своего кумира.  Они с упоением «кушали» всё, что им подавали. Более того, многие из них свято отрицали реальность происходящего на этих слитых кадрах. Они яростно кричали в комментариях, что всё это монтаж, чёрный пиар или даже… Часть съёмочного процесса, специально удалённые сцены, которые доказывают, какой он гениальный актёр! Вся эта ситуация была поразительной. И вот в этот своеобразный рай, на эту золотую поляну посчастливилось попасть именно Феликсу. Спрашивали ли его мнения? Разумеется, нет. Он был новичком, едва переступившим порог индустрии в скромной роли дублёра. И его агентство, потирая руки, уже отправляло его на первую серьёзную работу.  Работать напрямую, один на один, с самым скандальным и сложным актёром поколения. На прощание ему, наверное, сказали что-то ободряющее вроде: «Держись, Феликс! Для тебя это идеальный шанс. Проявишь себя рядом с ним, и о тебе узнают все. Это твой быстрый билет наверх». Не уточнив, правда, что билет, скорее всего, будет в один конец и напоминать он будет американские горки на краю обрыва. И Феликс был поначалу очень даже рад. Его не пугал масштаб проекта, не пугала огромная конкуренция на отборе, потому что он видел в этом вызов и возможность. Не пугал его и Хёнджин, вернее, его громкая репутация. Всё это казалось ему лишь частью большого, захватывающего проекта. До первой их встречи. Она произошла как раз в тот самый день отбора и остудила первоначальный пыл заметнее, чем ведро ледяной воды. Дело в том, что Хёнджин сам никогда не требовал себе дублёра в принципе. Он считал это личным оскорблением. По его логике, лучше было пару раз повилять своим голым, идеальным (и да, тяжёлый труд в зале должен быть оценён по достоинству) задом на экране, чем позволить зрителям наблюдать, как какой-то недоактёр пытается изображать его, Хвана. И при этом, разумеется, играет не меньше чем хуево. По крайней мере так думал, впрочем, только он сам. Поэтому все рисковые, постельные и просто неудобные сцены он отыгрывал самолично и, надо отдать ему должное, на ура. Именно поэтому Феликсу, претендовавшему на роль дублёра второго главного героя, пришлось в первый же день отбора неплохо так поконтактировать с самим Хёнджином.  Весь пиздец, как это часто бывает, начался ещё в тихой гримёрке, предназначенной для проб. Инициативу, разумеется, проявил сам Хван Хёнджин. Он, видимо, от нечего делать или от избытка звёздной скуки, удосужился нанести визит и наделить своим царственным вниманием всех, кто пробовался на роль дублёра того самого актёра, что имел неосторожность отказаться от части сцен (из-за чего он моментально опустился в глазах Хвана). Хёнджин обошёл строй кандидатов, оценивающе молча разглядывая каждого, будто выбирал не коллегу, а новый аксессуар. Его холодный, скользящий взгляд сам по себе был испытанием. Он ничего не сказал вслух, но его выражение лица кричало громче любого мегафона: «И это всё?». И кстати, именно тогда, под этим безмолвным, давящим презрением, половина претендентов уже вылетела. Хёнджин, словно он тут всё решает, не спеша, громко и чётко начал зачитывать имена и фамилии, снятые с бейджиков несчастных парней. — Чхве Минхо… Пак Джисон… Кан Тхэхён… — его голос, лишённый всякой эмоции, резал тишину. Это были те самые люди, что только что, под его молчаливым давлением, уже мысленно собрали вещи. Теперь же их позор становился публичным. Они опускали головы, краем глаза видя, как стафф уже почтительно направляется к ним, чтобы мягко, но настойчиво сопроводить к выходу.  Потому что перечить ему никто не посмел. Разве что кто-то тихо всхлипнул. Слёз, правда, за дверью было море, но что поделать, если таковы суровые правила игры, где одна звезда затмевает все остальные светила.  Режиссёр, бледный и явно нервничающий из-за мысли потерять такого кассового актёра, как Хёнджин, лишь беспомощно развёл руками.  Менеджер Хвана, человек с усталым лицом, отрабатывающий свою зарплату, бормотал что-то вроде «понимаете, творческое видение…» и «мы вам обязательно перезвоним».  А бедному стаффу пришлось выполнять самую неблагодарную работу. Выводить отвергнутых, подбадривающе постукивая их по спине ладонью и повторяя заученную, пустую фразу: «Не переживай, у тебя всё ещё впереди». Звучало это как издевательство. Феликс же, затаив дыхание где-то в углу, наблюдал за этим представлением и впервые почувствовал, как лёгкая нервозность начинает медленно, но верно превращаться в комок ледяного предчувствия в животе. Удовлетворившись первой чисткой, Хёнджин не успокоился. Он снова медленно прошёлся вдоль оставшихся, но теперь уже большинству из них начал адресовать колкие, отточенные замечания. Это был уже не просто отбор, а настоящая демонстрация власти. — Ты, — его палец указал на парня с бейджиком «Ким Чону, 28 лет, CC Entertainment».  Этот парень всего секунду назад тихо смеялся с товарищем по несчастью, пытаясь снять напряжение, а теперь смотрел на Хёнджина широко раскрытыми глазами, в которых стояли слёзы.  — У тебя слишком смазливое лицо, прямо тошнотворно. Попробуй хотя бы немного выглядеть серьёзно. Тогда, возможно, шанс того, что ты пройдёшь, приблизится хотя бы к одному проценту. Может быть. Сделав паузу, он перевёл взгляд на стоящего рядом с Чону другого кандидата, который уже мысленно готовился к худшему. — Тебе, кстати, — продолжил Хёнджин с лёгкой, ядовитой усмешкой. — вообще не светит. Ты мог бы тоже уйти отсюда вслед за друзьями, но так уж и быть — оставайся. Позорься дальше. Мне даже интересно, как долго ты продержишься. И вот так, с холодной театральностью, он подошёл к каждому, оставляя после себя шлейф из униженного молчания и сломленного духа. Но Феликсу, судя по всему, досталась самая большая «порция» внимания, если это можно так назвать. Хёнджин остановился перед ним, его взгляд скользнул по бейджику, на котором значилось «Ли Феликс». На его лице появилось выражение глубочайшего, почти комического недоумения, смешанного с брезгливостью. — Что иностранец забыл на площадке? — громко, на всю гримёрку, крикнул он через плечо своему менеджеру, даже не удостоив Феликса прямого обращения. — Он хоть на корейском разговаривает? Или нам тут переводчика заводить? Этот унизительный вопрос повис в воздухе. Все присутствующие замерли. Феликс почувствовал, как кровь приливает к его лицу, но он сжал кулаки за спиной, заставляя себя оставаться неподвижным. — Хёнджин, — менеджер, человек с вечно уставшими глазами, поспешил подойти. Он осторожно положил руку на плечо звезде, пытаясь его утихомирить, и бросил Феликсу быстрый, извиняющийся взгляд. — Я тебя прошу, успокойся. Феликс едва заметно качнул головой в сторону менеджера, молча давая понять: всё в порядке, я знал, на что подписываюсь. Он не оправдывался и не пытался что-то доказать. — Ты же видишь, что он кореец, — тише, но настойчиво продолжил менеджер, указывая взглядом на бейдж. — У него фамилия корейская. Хёнджин фыркнул, будто этот аргумент был смехотворен. Его взгляд вернулся к Феликсу, оценивающе скользнув по его молодому лицу. — Окей, а то, что у него ещё молоко на губах не обсохло — это нормально? — его голос стал сладковато-ядовитым. — Ему двадцать один год. Пусть идёт в кафе сценки разыгрывает для школьниц, а не во взрослых фильмах дублёром работает. Здесь не детский утренник. На это «молокосос», как его только что окрестили, не выдержал. Его глаза сверкнули, а рот непроизвольно приоткрылся, чтобы выпалить что-то в ответ. Защиту, протест, что угодно. Но слова не успели сорваться с губ. — Молчи, — холодно, почти без интонации, оборвал его Хёнджин, сделав шаг ближе. — Тебя ещё никто не спрашивал. Твоё дело стоять и слушать, если тебе вообще здесь место. Понял? И спустя пару секунд пронзительного взгляда, он немного отошёл от Феликса. Ли уже в душе ликовал от того, что он пережил эти оскорбления, но… — Так он ещё и урод! —  Хёнджин сказал это с таким неподдельным отвращением, будто он увидел не человека, а что-то неприятное на подошве ботинка. Феликс внутренне ахнул. Таких заявлений в свой адрес он в жизни не получал. Совсем наоборот. Все, от агентов до случайных прохожих, всегда восхищались его внешностью, называли его черты интересными, запоминающимися. А тут?! Просто «урод»? — Что это за детская припухлость щек? И этот взгляд невинный, будто он только на себя суп пролил, — продолжал Хёнджин, с презрением разглядывая его. — Камон, мне двадцать девять лет! Вы как мне предлагаете с ним не то что постельные сцены отыгрывать, а даже просто целоваться? Это же пиздец просто, это уровень школьного спектакля! Его громкие слова отражались от стен почти опустевшего зала, усиливаясь этим эхом, делая каждое оскорбление ещё более унизительным и публичным. Феликс был глубоко, до дрожи в коленях, оскорблён. В голове у него начала стремительно накручиваться ярость, подбирая самые отборные, самые уничижительные маты и оскорбления в адрес этой зазнавшейся выскочки. Губы уже готовы были их выплюнуть, но снова ему мешает «но…».  — С таким лицом тебе, кроме эскорта, ничего в этой жизни не светит, — заявил Хёнджин с ледяной уверенностью. А затем он развернулся на каблуках и, не оглядываясь, направился к выходу, всем своим видом демонстрируя, что потратил на этот балаган уже слишком много своего драгоценного времени. Именно в этот момент, под аккомпанемент отступающих шагов, он сквозь зубы, но вполне отчётливо услышал донесшееся со спины тихое, но ясное: «Пошёл нахуй». Вероятнее всего, от того самого «молокососа». Но Хёнджин лишь презрительно фыркнул вполголоса, но не удостоил ответом и не обернулся. Ещё бы! Он что, будет реагировать на такое детское, беспомощное ребячество? Его гордая спина говорила всё сама за себя. Единственное, что услышали ошеломлённый стафф и оставшиеся, подавленные дублёры, после того как дверь за ним захлопнулась, была его финальная, брошенная уже из коридора раздраженная реплика.  — На какой помойке вы их только находите!