Отражение.

До начала самой основной части отбора оставалось всего две минуты. В зале повисла гнетущая, полная тишина, нарушаемая лишь тихим, нервным перешёптыванием пары оставшихся дублёров в дальнем углу. Они, видимо, пытались поддержать друг друга, но в их голосах сквозила неуверенность. Их осталось всего семеро. А ведь изначально отчаянных, амбициозных, готовых на многое парней пробоваться пришло человек тридцать. Но даже самые опытные и топовые каскадёры, те, кто прошёл бы такое прослушивание с закрытыми глазами, один за другим сматывали удочки. Их можно было услышать из коридора, откуда доносилось: «Да ну нахер эту выскочку», «У меня и так проектов выше крыши, не буду я тут нервы трепать», «Особо ничего не теряю». Они голосовали руками и ногами против системы, где один человек мог вершить такие суды. А Феликс остался. Возможно, как самый стойкий. Или, что более вероятно, как самый униженный. Да до такой степени, что внутри зародилось желание доказать, отомстить, просто не дать ему удовлетвориться, увидеть свой позор. Сейчас ему вручили номерной знак с цифрой «3», холодную пластмассовую табличку, которая казалась невероятно тяжёлой. Его молча отвели в маленькую (да ещё и прохладную!) комнату ожидания.  Когда из-за двери донёсся голос, вызывающий второго участника, у Феликса начали предательски трястись ноги, а ладони стали холодными и влажными. Инстинкт кричал: «Беги!». Сильнее, чем когда-либо. И всё это из-за проклятого Хван Хёнджина! Парень под номером один, уже вернувшийся из зала бледный и потрёпанный, подтвердил худшие опасения. Звезда, чьё присутствие на смотре было абсолютно ненужным, всё же сидела там. И не просто сидела. — Он там, — прошептал первый номер, протирая лоб. — И комментирует каждый чих. Только что советовал мне сбрить щетину. Сказал: «Я не буду с кактусом отыгрывать постельные сцены». Феликс закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающую панику. Это означало, что его тоже будут разглядывать под этим микроскопом, что ему тоже придётся выслушивать эти ненужные советы. Но оставалось только ждать, когда его номер (чтоб её, эту злосчастную «3») прозвучит из-за двери, ведущей его в такое маленькое чистилище. Ещё страшнее стало, когда дверь распахнулась, и второй участник ввалился в комнату ожидания. Не просто зашёл, а именно ввалился, весь в слезах, с трясущимися плечами и размазанной по лицу тушью (если она, конечно, у него была, и это не был недосып). Он даже не взглянул ни на кого, просто рухнул на стул и уткнулся лицом в ладони. А следом за ним, будто ничего и не произошло, зашёл стафф с таким невозмутимым лицом, словно он вообще только что появился в этой студии, а не был соучастником эмоционального разгрома. — Номер три, Ли Феликс, пройдёте в студию, пожалуйста, — произнёс он ровным, безразличным голосом. Сердце Феликса ушло в пятки. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги стали ватными. — Ты ещё не ушёл? — раздался из зала громкий, насмешливый голос, едва Феликс пересёк порог. Боже правый, Хван Хёнджин! Он даже не дождался, пока кандидат дойдёт до отмеченного места. Не дал тому возможности хотя бы ровненько встать, приготовиться, сделать вдох. Нет, надо было начать комментировать прямо с порога, как будто Феликс был не человеком, а какой-то кошкой, что вообще не должна была появиться на площадке, и на которую у Хвана аллергия была. Но Феликс, сжав зубы до хруста и сдержав порыв съязвить что-нибудь вроде «А ты ещё здесь?», просто молча прошёл к своему месту. К крестику из чёрной изоленты на полу, который казался теперь не отметкой для позиции, а мишенью для расстрела. Наступила тягучая, неловкая пауза. Режиссёр, мужчина с усталыми глазами и сединой у висков, медленно листал бумаги перед собой. — Так… — протянул он наконец, внимательно изучая профайл. — Ли Феликс. Двадцать один год… Довольно молодой. Опыт… В крупных проектах ещё не снимался. — А я о чём?! — тут же, словно нажали на его кнопку, вновь подал голос Хван. Он произнёс это с таким торжеством, будто только что открыл закон всемирного тяготения, а не констатировал очевидный для всех факт. Режиссёр бросил ему быстрый, косой взгляд, в котором читалась усталая просьба: «Да помолчи ты хоть минутку». Но Хёнджин лишь цокнул языком, выразительно закатил глаза и откинулся на спинку кресла, всем видом показывая, как ему скучно и как он страдает от этой необходимости терпеть непрофессионализм. Феликс за всем этим цирком не наблюдал. Он уставился большими, чуть испуганными глазами на режиссёра. На единственного человека, от кого реально сейчас хоть как-то зависело его будущее. А вот нервная энергия искала выход. Его большой палец принялся яростно ковырять маленький и назойливый заусенец на среднем пальце (который так и хотелось высунуть и тыкнуть в сторону наглого Хёнджина). Но вместо этого он просто стоял и ковырял, чувствуя, как под ногтем начинает жечь. А ещё он вздрогнул, когда главный (чьё имя у него напрочь вылетело из головы от волнения) небрежно отложил его профайл в сторону. Режиссёр положил руки на стол, облокотился на них, сложил пальцы в замок и упёрся подбородком в сцепленные кисти. Его взгляд, усталый, но пронзительный, был направлен прямо в глаза Ли Феликсу. Не скользил по нему, а именно впился, будто пытаясь прочитать что-то за зрачками. — Феликс, — голос был ровным, без какой-либо особенной интонации. — Ты же в курсе, на роль какого персонажа ты пробуешься? Это был риторический вопрос. Слава всем богам, Феликс успел это осознать в последнюю секунду, до того как его рот автоматически открылся, чтобы выпалить очевидный ответ. Он лишь кивнул, заставляя себя держать взгляд. — Хорошо, — продолжил режиссёр. — Тогда скажи… Не будет ли для тебя проблемой, стрессовой ситуацией, лежать почти голым в одной постели с незнакомым мужчиной перед огромным количеством людей из съёмочной группы? Пусть даже это и игра. И второй вопрос, возможно, даже более важный. Хватит ли тебе твоего актёрского опыта и внутренних ресурсов, чтобы передать всю суть этого персонажа? Не просто скопировать позы, а прожить его? Феликс сглотнул. Странно, но ничего из перечисленного его не пугало. Неловкость близости? Детство, проведённое в постоянных переездах и необходимости адаптироваться, знатно потоптало его стеснительность. Играть сложные эмоции? Он всегда чувствовал, что может пропустить через себя больше, чем кажется со стороны. Страх был от другого. От вот этого взгляда, от давления обстоятельств, от ядовитого присутствия в углу комнаты. Он сделал короткий вдох, выравнивая голос. — Да, я смогу отыграть эту роль на все сто, — прозвучало чётко, почти как по заученному скрипту. Но в его глазах, он надеялся, была убеждённость. Казалось, режиссёр изучал его ещё мгновение, а затем в уголках его глаз смягчились те самые мелкие морщинки усталости. Он слегка кивнул. — Я рад это слышать, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего одобрение. — По всем параметрам: росту, телосложению, даже типажу лица — ты, на первый взгляд, идеально подходишь под образ главного актёра. Это, конечно, большой плюс. Феликс почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Какой-то слабый всплеск надежды. Может, не всё потеряно? Может, этот человек видит в нём что-то большее, чем просто молокососа? Но это было лишь затишье перед бурей, потому что в следующее мгновение знакомый ледяной голос из угла комнаты разрезал эту хрупкую тишину. — Параметры, параметры, — пренебрежительно протянул Хёнджин. — Это полбеды. Главный вопрос в другом. У него хватит смелости посмотреть мне в глаза, когда я буду на него давить? Или он сольётся при первом же жёстком дубле? — он немного взял паузы. — Да и что вы вообще несёте! Идеальные параметры, говорите? Да посмотрите на него! У него же лишний вес в отличие от Кибома! Он почти инстинктивно встаёт на защиту своего официального партнёра по проекту, хотя в обычной жизни делал это без особого энтузиазма. Но сейчас речь шла о принципе. Кибом, при всех своих недостатках, был хотя бы с ним одного уровня или почти одного (чего-то, конечно, ему всё равно не хватало, но это уже детали). А этот... Этот новичок? Феликс от этих слов почувствовал, как по его щекам и шее разливается горячая волна. Это была не смущённая краска, а краска чистой, концентрированной злости. Но, к собственному удивлению, ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он просто стоял, выдерживая этот взгляд, в то время как режиссёр бросил на него быстрый, сочувствующий взгляд и тихо, но твёрдо сказал: — Не обращай внимания, Феликс. Затем режиссёр вздохнул, словно собираясь с мыслями, и продолжил договаривать то, что не успел из-за очередного перебивания. — Так… О чём я говорил? А… Да, внешне данные подходят, — начал он, снова обращаясь к Феликсу. — Но всё же первое впечатление… Ты кажешься слишком ранимым, мягким. Будто тебя можно слишком быстро сломать одним неверным взглядом. Он сделал паузу, его взгляд стал более изучающим, внимательным. — Хотя… Сейчас ты держишься. Стоишь и не реагируешь на эти, скажем так, не самые конструктивные замечания. Не огрызаешься, не оправдываешься. Это… Это на самом деле радует. Умение сохранять самообладание для такой работы иногда важнее, чем идеальный пресс. Хотя с ним у тебя, как я и сказал ранее, проблем не наблюдается.  Режиссёр что-то быстро и неразборчиво чёркает у себя в блокноте. Затем он наклоняется к сидящему рядом партнёру, ко второму главному актёру, ради дублёра которого всё и затевалось. Он что-то коротко шепчет ему на ухо. Тот, хмурясь, смотрит на Феликса, потом переводит взгляд на бубнящего что-то под нос Хёнджина, и в конце концов кивает. Один короткий, деловой кивок. Режиссёр выпрямляется и выносит вердикт. Его голос снова становится официальным и безэмоциональным.  — Хорошо, Ли Феликс. Приходи на последнюю, финальную пробу. Всю подробную информацию по времени и месту мы отправим напрямую твоему агентству. — Да вы вообще ебнутые?! — из угла комнаты раздаётся приглушённый, но от этого не менее яростный крик Хёнджина. Он явно не ожидал такого исхода. Но его уже никто не слушает. Стафф вежливо, но неумолимо направляется к Феликсу, давая понять, что смотр окончена. Феликс, всё ещё ощущая жар в щеках и холодок в животе, делает короткий, почти неуловимый кивок в сторону режиссёра и разворачивается к выходу. В голове у него пульсирует одна мысль о том, что он прошёл. Первый, самый страшный круг. А впереди, как он понимает, будет только сложнее.