Отражение.

Но звук открывающейся двери отрезвляет лучше любой пощёчины, даже самой увесистой. Феликс первым дёргается, снова упираясь ладонями в грудь Хёнджина, но на этот раз жёстче. Тот недовольно мычит что-то неразборчивое прямо в его ключицу, но хватку всё же ослабляет. Потому что тоже слышит. — Хёнджин, — Феликс резко отодвигает его лицо от своей шеи, чувствуя, как предательски подрагивают пальцы. — Пошли отсюда. Быстро. — Не хочу, — Хёнджин ноет, как ребёнок, у которого отнимают любимую игрушку. Он даже не поднимает головы. Продолжает водить носом по горячей, уже саднящей коже, вдыхает запах так глубоко, будто кислород в помещении вот-вот закончится и другого глотка не предвидится. — Да блять, там кто-то пришёл! — шипит Феликс, дёргая бедром в отчаянной попытке высвободиться из цепких пальцев, всё ещё сжимающих его задницу. Он бьёт Хвана по рукам, раз, другой, пытаясь хоть немного достучаться до его угасшего инстинкта самосохранения. — Нас спалить могут, ты это понимаешь?! — О боже, — выдыхает Хёнджин, словно только что осознал всю серьёзность ситуации. Он резко подхватывает Феликса под бёдра, рывком приподнимая над полом. И тут же шатается. Ноги у него ватные, колени подозрительно подкашиваются, возбуждение явно не способствует координации движений. Он еле тащит парня в сторону гримёрки, проклиная про себя расстояние в пятнадцать метров, которое сейчас кажется марафонской дистанцией. Сложности добавляет ещё и то, что делать это нужно максимально тихо. Хёнджин старается дышать беззвучно, но получается плохо. Он вваливается в комнату, тут же осторожно, почти бережно, опускает Феликса на пол. Он боится его уронить, спугнуть этот странный, хрупкий момент. Пока Феликс возится с замком, запирая дверь на спасительный щелчок, Хёнджин просто смотрит на него снизу вверх, тяжело дыша. Глаза тёмные, зрачки расползлись почти на всю радужку, поглотили цвет, оставив только чёрную бездну. Он облизывает свои губы. Красные, припухшие, влажные. Сладкие до одури. Феликс поворачивается, чувствуя этот взгляд кожей. Он впечатывается спиной в ту самую дверь, которую только что запер, и замирает. — Иди сюда, — тихо, почти неслышно говорит он. Тянет Хёнджина за ворот свободной футболки на себя. Тот поддаётся мгновенно, без сопротивления, нависая сверху тяжёлым и горячим телом. Его руки уже везде, не спрашивая разрешения. На талии, под тканью футболки, на голой спине. Пальцы скользят по позвоночнику, считают позвонки, оставляют электрические дорожки. — Только быстро, — выдыхает Феликс, запрокидывая голову. Затылок глухо ударяется о деревянную дверь. — У нас минут десять. Максимум. Хёнджин не отвечает. Он вообще, кажется, утратил эту способность говорить словами, когда можно говорить губами. Он целует снова. Без нежности, как они оба любят. Грубо, голодно, так, как целовал Феликса, наверное, все эти полгода. А Феликс отвечает. Не отстраняется, не бьёт по рукам, не шипит очередное «отойди». Вместо этого он кусает его нижнюю губу (не больно, но ощутимо) и тянет на себя, пальцами впивается в плечи, сминая ткань футболки. С ней он справляется за секунду. Просто задирает её вверх, заставляя Хёнджина оторваться от его рта ровно настолько, чтобы стянуть чёртову вещь через голову. — Руки, — командует Феликс, и голос у него такой, что не послушаться невозможно. Поэтому Хёнджин поднимает их, позволяя стащить ткань. Остаётся в одних джинсах, с растрёпанными волосами и тёмными, совершенно безумными глазами. Феликс медленно проводит ладонями по его груди. Медленно, почти благоговейно, будто трогает что-то священное, к чему ему раньше не разрешали прикасаться. Пальцы цепляются за тонкую цепочку на шее, обводят прохладный кулон. Хёнджин резко перехватывает его запястье и прижимает ладонь к своему сердцу. — Слышишь? — голос у него хриплый, сломанный. — Это ты. Всё это — ты. Феликс сглатывает. — Заткнись, — выдыхает он, и голос предательски дрожит. — Просто заткнись и… Он не договаривает. Хёнджин накрывает его рот новым поцелуем, одновременно расстёгивая дрожащими пальцами пуговицу на его джинсах. Торопится, дёргает, злится на собственную неловкость. У Феликса возиться нет времени. Он просто дёргает молнию на ширинке Хёнджина, тянет ткань вниз вместе с бельём, оголяя бёдра. Дышит шумно, сбито, в перерывах между поцелуями. Они двигаются синхронно. Руки, губы, языки — всё переплетается в темноте, потому что включить свет они так и не смогли. Слишком увлечены, слишком заняты друг другом, чтобы оторваться хотя бы на секунду и нашарить проклятый выключатель. В этой плотной, осязаемой темноте не видно лиц, только чувствуется чужое дыхание, чужой жар, чужая кожа под кончиками пальцев. Хёнджин резко разворачивает Феликса, меняя их позицию. Стаскивает с него верх, оголяя спину, и прижимает грудью к холодной деревянной двери. Целует плечо. Лопатку. Каждый позвонок, до которого может дотянуться губами, не переставая гладить бёдра. Его ладони скользят по джинсовой ткани, сжимают, тянут назад, на себя. — Смазка есть? — выдыхает он куда-то в изгиб шеи, щекоча дыханием влажную кожу. — В сумке. Карман, — Феликс упирается ладонями в дверь, пальцы скребут по дереву. — А ты, я смотрю, подготовился к четырнадцатому февраля, — в голосе Хёнджина проскальзывают хриплые, довольные нотки. — Заткнись и ищи давай. Хёнджин шарит в темноте, нащупывает сумку на стуле, роется внутри. Звон молнии, шорох ткани, и вот он уже сжимает в кулаке маленький прохладный тюбик. Феликс слышит, как открывается крышка. Как выдавливается содержимое. Его самого трясёт от нетерпения так, что колени подгибаются. — Быстрее, — просит он. Почти стонет. Почти умоляет. — Не учи учёного, — шепчет Хёнджин, и в его сбитом, тяжёлом дыхании отчётливо слышна усмешка. Нервная, сбитая, но бесконечно довольная. Когда пальцы касаются самого чувствительного, самого сокровенного места, Феликс закусывает костяшки собственного кулака, чтобы не заорать в голос. Голоса в коридоре становятся всё ближе. Кто-то обсуждает вчерашний футбольный матч, кто-то жалуется на холодный кофе из автомата. Но ему плевать. Абсолютно, тотально, до чёртиков плевать на этих людей с их футболом и кофе. Эти пальцы заходят внутрь слишком идеально, слишком правильно, и Феликс выгибается дугой, подаваясь навстречу, предоставляя больше доступа, больше возможностей. Сука. Эти длинные, изящные пальцы, с идеально выраженными костяшками, которые Ли сейчас чувствует каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Как же он их ненавидел все эти полгода. Ненавидел за то, что они частенько оказывались не там, где должны были находиться по сценарию. За то, что оставляли синяки на его бёдрах. За то, что сжимали его челюсть во время поцелуев. А сейчас эти пальцы внутри него, двигаются медленно, мучительно, и ненависть куда-то утекает, смешиваясь с чем-то другим, горячим и липким. — Хёнджин, — выдыхает он, вжимаясь лбом в холодное дерево двери. — Я хочу… — Что ты хочешь, милашка? — голос сзади низкий, дразнящий. — Ну же, скажи. Феликс ненавидит это обращение. Ненавидит, как Хёнджин растягивает гласные, как издевательски мягко это звучит. Ненавидит, что от этого у него подкашиваются колени. — Твой член, — выплёвывает он сквозь стиснутые зубы. — Очень хочу. И Хёнджин срывается. Он вырывает свои пальцы резко, без предупреждения, и от этой внезапной пустоты Феликс вздрагивает всем телом. Ему становится неприятно, почти больно, и он с размаху пинает ногой куда-то назад, попадая пяткой по колену Хвана. Так ему и надо. Так этому засранцу и надо. Хёнджин шипит от неожиданности и тут же звонко шлёпает Феликса по заднице, наверняка оставляя на бледной коже красный, горячий след. Наказание. Но член всё равно подставляет к дырочке, водит головкой по влажной, разгорячённой плоти. Ему хочется поиграть. Подразнить, помучить, растянуть удовольствие. Но времени нет, да и Феликс не даст. Он сам подаётся назад, сам насаживается на член, медленно, со всхлипом, впуская в себя чужое тело. — Ты так торопишься, — голос Хёнджина теряет издевательские нотки, становится напряжённым. Его руки ложатся Феликсу на поясницу, но не сжимают, не управляют. Просто лежат, греют, дают опору. — Тебе больно не будет? Он не двигается. Не торопит. Даёт Феликсу полную свободу действий, потому что нужного растягивания тот не получил, а входить так скажем на сухую… Удовольствие ниже среднего даже для самых отчаянных. Пусть сам контролирует. Пусть сам решает, как глубоко и как быстро. Феликс замирает на секунду, привыкая к ощущению наполненности. В горле застревает комок, но он сглатывает его и начинает медленно, осторожно двигаться. — И давно ты интересуешься и переживаешь о моём состоянии? — голос Феликса звучит с хрипотцой. Он продолжает медленно насаживаться, задавая свой собственный, мучительно неторопливый ритм. — Давно, — Хёнджин выдыхает ему в лопатку. Ох нет, это слишком откровенное, чтобы произносить вслух. — Если бы не переживал, ты бы уже давно сидел на моём члене, а перед этим я бы хорошенечко въехал тебе в нос. Он шипит сквозь зубы, потому что на это заявление Феликс резко сжимает его в себе нарочно доставляя дискомфорт им обоим. Маленькая месть за слишком честные слова. — Об этом потом поговорим, — голос у Хёнджина срывается, он утыкается лбом в плечо Феликса. — Давай сейчас просто быстро закончим. Феликс молчит. Ничего не отвечает. Только насаживается до конца, принимая в себя целиком, без остатка. Хёнджин стонет ему в плечо, когда входит. Медленно, почти невыносимо медленно, растягивая каждое движение, каждую секунду этого украденного времени. Феликс чувствует всё. Каждый миллиметр, каждую дрожащую мышцу чужого тела, прижатого к его спине, каждую сбитую секунду дыхания у своего уха. — Двигайся, — требует Феликс. В его голосе уже не осталось насмешки, только глухое, нетерпеливое: — Ну же. Хёнджин двигается. Сначала плавно, раскачивая их в едином, почти ленивом ритме. А потом быстрее, жёстче, срываясь в гонку, которую они оба так долго откладывали. Дверь под их весом начинает ритмично, навязчиво поскрипывать.  Они стараются не стонать. Правда стараются. Закусывают губы, сжимают зубы, утыкаются лицами в чужие плечи и двери. Но чувства оказываются сильнее. Сильнее стыда, сильнее страха, сильнее этой дурацкой, многомесячной вражды. Тихие, сдавленные звуки всё равно срываются с губ, тонут в потемках гримёрки, смешиваются с прерывистым дыханием и скрипом старой дверной петли. — Тише, — Феликс прикусывает собственную ладонь, впиваясь зубами в кожу у основания большого пальца. — Тише, нас услышат. — Не могу, — выдыхает Хёнджин ему в затылок, и голос у него сдавленный, чужой, не похожий на тот насмешливый тон, которым он раздавал указания всего полчаса назад. — Ты такой… Он не заканчивает. Просто вжимается сильнее, глубже, почти до боли, и кусает плечо аккуратно, но ощутимо, оставляя метку ровно там, где потом скроет воротник рубашки.  Феликс даже представить не может, какое у Хёнджина сейчас лицо. И, наверное, к лучшему. Потому что если бы он увидел эти тёмные, расфокусированные глаза, этот приоткрытый рот, эти влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу, то он бы точно не сдержался и кончил прямо сейчас. Но он и так уже на пределе. Феликс кончает первым. Беззвучно, сотрясаясь всем телом в крупной, неконтролируемой дрожи. Пальцы впиваются в дверную ручку так, что костяшки белеют, но это единственное, что удерживает его от того, чтобы сползти вниз по двери бесформенной лужей. Хёнджин догоняет его через несколько коротких, рваных толчков. Утыкается лицом в влажный затылок, выдыхает что-то неразборчивое. То ли имя, то ли ругательство, то ли молитву. Они замирают. — Ты в меня кончил, — раздаётся в этой тишине хриплый, слегка осипший голос Феликса. — Так ещё и без презерватива трахал? Хёнджин утыкается лбом ему между лопаток. Выдох, и в нём слышно усталую усмешку. — Что ж ты раньше об этом не подумал? — бормочет он куда-то в голую кожу. — И да, я чистый. Справка есть. — Не верю тебе, — Феликс даже не пытается скрыть скепсис. — Справку потом принесёшь. — Хорошо, милый, — покорно соглашается Хёнджин. Он медленно выходит из Феликса и, пошарив рукой в темноте, находит пачку влажных салфеток. Феликс слышит шорох, чувствует, как прохладная влажная ткань касается его внутренней стороны бедра. — Какой ты у нас, оказывается, джентльмен, — тихо, с лёгкой усмешкой говорит Феликс, пока Хёнджин сосредоточенно, с какой-то пугающей нежностью вытирает его. Хёнджин не отвечает. Только заканчивает своё дело, комкает использованные салфетки, безошибочно кидает их в мусорку и тут же прижимается к Феликсу со спины, обхватывая руками за талию. Но длится это недолго. Феликс сам разворачивается в его руках, закидывает руки ему на плечи и тянется к губам. Целует медленно, глубоко, с привкусом соли и крови. Но Хван почти сразу отлипает. — Хочешь сегодня ко мне? — голос Хёнджина звучит непривычно неуверенно, словно он сам не верит в то, что говорит. В темноте Феликс всё равно различает эту смущённую улыбку. Она смещена влево, уголок губ дёргается, и Ли видит это так отчётливо, будто между ними включили сотню софитов. — Закажем еды, — продолжает Хёнджин, и его пальцы нервно теребят локон Феликса. — Посмотрим фильм. И… Как бы это странно ни звучало, проведём день всех влюблённых вместе. Феликс замирает. Секунду он просто смотрит на этот тёмный силуэт перед собой, пытаясь понять, не ослышался ли. — Чего? — в его голосе смешиваются недоверие и лёгкая паника. — Ты сейчас шутишь? В честь чего такой прилив любви? Затащить меня потрахаться хочешь? — Да просто… — Хёнджин зачёсывает волосы назад, хотя они и так уже торчат в разные стороны после всего, что было. Чешет затылок, отводит взгляд. — Прости, милый. Я не умею правильно проявлять чувства. Всё это я правда делал не со зла, — пауза. Он сглатывает. — А насчёт потрахаться… Только если ты сам захочешь. Я бы хотел с тобой попробовать в более спокойной обстановке. Без того, чтобы бежать в гримёрку от звука открывающейся двери. Феликс раскрывает глаза так широко, что они, кажется, сейчас займут пол-лица. Пять рублей? Десять. Тысяча. — Ахуеть, — выдыхает он. — Какие ещё чувства? Про секс он решил не говорить. Потому что секс — это понятно. Секс был, секс есть, секс, видимо, будет. А вот чувства — это что-то новое. Страшное. — Ты мне нравишься, — Хёнджин пожимает плечами. — Наверное. — Я всё ещё в шоке, — Феликс моргает. — Мне теперь кажется, что вся сегодняшняя репетиция была подстроена. — Отчасти да, — слишком быстро, слишком честно отвечает Хёнджин. Он резко подаётся вперёд и жадно целует Феликса, потому что не хочет слышать сейчас никаких лишних слов. Ни вопросов, ни уточнений, ни этого недоверчивого тона. И Феликс отвечает. Потому что тоже не хочет говорить. Но снаружи, из коридора, уже доносится знакомый, раздражённый, охрипший от постоянных криков голос: — А где актёры, мать вашу?! Съёмки через пять минут! Феликс отрывается от его губ и тихо смеётся. Плечи трясутся, дыхание сбивается, и он утыкается лбом куда-то в ключицу Хёнджина, пытаясь успокоиться. — Нам пиздец, — шепчет он в тёплую кожу. — Угу, — Хёнджин всё ещё у него в плече. Голос глухой, был довольным. — Но оно того стоило. — Ещё раз ляпнешь что-то такое, то убью. — Знаю. Он медленно отстраняется. В темноте почти не видно лица, только очертания, тени, блеск глаз. Но Феликс каким-то шестым чувством понимает, что Хёнджин сейчас улыбается. Широко, по-дурацки, совсем не так, как на обложках журналов. Они приводят себя в порядок молча. Только шорох одежды, прерывистое дыхание, короткие, сухие фразы: — Штаны верни. — Сам забери. Когда свет в гримёрке наконец зажигается, они уже выглядят почти прилично. Почти. Если не считать припухших, чуть прикушенных губ. Взлохмаченных волос, которые торчат в разные стороны, несмотря на отчаянные попытки пригладить их ладонями. И этого яркого румянца на щеках Феликса.   — У тебя тут… — Хёнджин тянется к его шее, осторожно проводит подушечкой пальца по свежему, ещё розовому засосу. — След. — Кто бы говорил, — Феликс кивает на его плечо, где под ключицей алеет аккуратный, чёткий отпечаток зубов. Хёнджин опускает взгляд. Смотрит. Трогает кончиками пальцев. И на его лице появляется выражение неприличного удовлетворения, что Феликсу хочется или ударить его, или провалиться сквозь пол. — Красиво, — заключает Хёнджин, будто комплимент себе делает. — Идиот. — Твой идиот. — Я тебя сейчас ударю. — Не ударишь. За дверью снова кричат, теперь уже по имени. Голос режиссёра пробивается даже сквозь толстое дерево, и Феликс почти видит, как у бедного мужчины дёргается веко и трясутся руки. Он хватает свою сумку, накидывает лямку на плечо и делает глубокий вдох. Пытается успокоить сердце, которое до сих пор колотится где-то в горле. — Ничего не было, — говорит он, глядя прямо перед собой в дверь. — Разумеется, — Хёнджин поправляет воротник кофты, что специально надел поверх футболки, чтобы скрыть свежий укус на плече. Его голос звучит ровно, будто он только что не стонал в чужую шею. — Мы репетировали. Упорно. Всю ночь. — Всю ночь у меня не выдержит никто, — Феликс фыркает. — Это вызов? — в голосе Хёнджина проскальзывают дразнящие нотки. — Это констатация факта. Он открывает дверь и выходит в ярко освещённый коридор, щурясь от резкого, болезненного перепада света. Лампы гудят где-то над головой, слепят, выбеливают всё вокруг. Хёнджин выходит следом, бесшумно прикрывает дверь. Между ними сейчас привычные полметра равнодушия. Они не смотрят друг на друга. Не касаются. Даже дышат в разные стороны. — Где вас носит?! — режиссёр уже багровый от крика. Его лицо напоминает спелый помидор, и Феликс на секунду задумывается, не вызовут ли ему сегодня скорую. — Сцена через пять минут! Пять! Вы хоть свои действия помните?! — Готовы, — отвечает спокойно Хван. — Будем через минуту. Они проходят мимо друг друга, даже не взглянув. Разделяются, как два незнакомца в переполненном метро. Но когда их плечи почти соприкасаются, Феликс чувствует, как пальцы Хёнджина незаметно сжимают его запястье. Всего на один удар сердца.