Отражение.

Хёнджин:     Завтра в 7:00 на месте съёмок. Я выпросил ключи. Если не придёшь, то твоё милое личико будет разукрашено. Прилетевшее сообщение Феликсу почти в двенадцать часов ночи испортило весь настрой на следующий день. Он просто моментально нажал «прочитать» и всё. Ну, спасибо хотя бы за комплимент. Милое личико. Засунь свои комплименты, Хван, вместе с угрозами в одно место. Проводить четырнадцатое февраля вообще-то не хотелось в принципе. Это день, созданный для романтики, шоколада и страдающих одиночек с бокалом вина перед телевизором. А тут надо тащиться на съёмочную площадку. Да ещё и с самим Хёнджином. Да ещё и с самого утра, на целый час раньше обычного! Этот день Феликс планировал провести наедине с одиночеством, завёрнутым в плед, с романтичным фильмом на ноутбуке, парой кусочков торта и ароматическими свечами. Но его, как обычно, никто не спрашивал. Ни Хёнджин, ни судьба, ни чёртов режиссёр. Проснулся он в настроении пиздец, которое за ночь успело умножиться на два. Потому что засыпал он, кстати, в состоянии просто пиздец, без всяких коэффициентов. Теперь же добавились опухшее лицо, мешки под глазами и кипящая злость на всё вокруг. Он был настолько зол, что даже накричал на своего невинного кота. Кот, бедное животное, просто крутился вокруг его ног, как делал каждое утро, когда хозяин заваривал себе кофе. Он не требовал ничего сверхъестественного, он просто хотел немного внимания и, возможно, капельку молока. А получил внезапный, несправедливый выплеск человеческого раздражения. Но не переживайте за пушистого. Феликс тут же, через секунду после своего крика, рухнул на колени прямо посреди кухни и начал хныкать, гладя кота по пушистой голове и извиняясь жалобным шёпотом. Он пообещал усатому за такое преступление новую игрушку (между прочим, самую лучшую, с кошачьей мятой и перьями!!). Но кот, кажется, не особо впечатлился обещанием. Он просто смерил хозяина укоризненным взглядом и гордо удалился в сторону спальни, демонстративно виляя хвостом. Феликс остался один на тёплой кухне, с чашкой остывающего кофе в руках и мыслью о том, что через час ему предстоит смотреть в глаза человеку, который угрожал разукрасить его лицо. И скорее всего, этот человек сдержит обещание… Добираться до места в планах было на такси. Феликс, наученный горьким опытом общения с Хёнджином, специально вызвал машину заранее, с хорошим запасом по времени. Рассчитал всё до минуты, предусмотрел возможные пробки, светофоры, даже выход на мороз, чтобы поймать машину вручную. Но он не учёл одного. Таксиста (чтоб ему пусто было, чтоб у него вечно зарядка на телефоне садилась и кофе в стаканчике проливался на сиденье). Этот человек, видимо, решил, что ехать быстро — это для слабаков. Он плёлся по абсолютно свободным, пустым дорогам с такой скоростью, будто вёз не живого, нервного пассажира, а хрупкий фарфор на тележке. Феликс несколько раз вежливо просил ехать быстрее, потом уже не очень вежливо, потом просто смотрел убийственным взглядом в зеркало заднего вида. Ну не хочет он набитого лица в столь прекрасный день всех влюбленных! А Хёнджин же реально может, не посмотрит на праздник! В итоге он опоздал. Минут на десять от силы, не больше. Можно сказать, ерунда. Но когда он, запыхавшийся и замерзший, влетел в помещение, на пороге его встретила такая хорошенькая, сочная, отборная порция матов, что Феликсу на секунду даже стало обидно, что он не захватил с собой диктофон. Ладно, скажем спасибо, что это был не кулак. У них оставалось меньше пятидесяти минут на репетицию. И это без учёта того, что некоторые невыносимые личности припирались аж за полчаса до начала рабочего дня, как будто им больше заняться нечем. А потом осталось меньше сорока минут, потому что Феликсу, видите ли, ещё нужно было переодеться. И морально подготовиться к репетиции с этим… Этим человеком. Он стоял в импровизированной гримёрке, натягивая свои синие джинсы, когда дверь без стука распахнулась. — Ты там совсем берега попутал? — голос Хёнджина ворвался в комнату раньше, чем он сам. Феликс, не успев даже дёрнуться, замер с рукой на ширинке. Идеальный момент. Просто великолепный. Хёнджин замер на пороге, оценивая картину, и на его лице отразилась такая гамма чувств, что хоть мемы разбирай. — У тебя, кстати, совесть есть вообще? Вломиться без стука, — спокойно, медленно проговорил Феликс, застёгивая пуговицу. — А ты вообще вправе меня упрекать? — Хёнджин сложил руки на груди и облокотился о дверной косяк, принимая свою коронную позу «я тут главный». — Я встал в шесть утра, договорился с охраной, взял на себя ответственность, а ты изволишь опаздывать и тут ещё и джинсы выбираешь, как на свидание. — Это просто джинсы, — Феликс закатил глаза. — И вообще, с каких пор тебя волнует мой гардероб? — Меня волнует, что из-за твоего опоздания у нас на двадцать минут меньше репетиции, — отрезал Хёнджин. — Так что заканчивай, и давай уже работать. — Дай мне минуту. — Ты чем утром занимался, что не мог всё это дома сделать? — Я это время потратил с пользой, — Феликс наконец развернулся к нему полностью, выдерживая взгляд. — Например, пил кофе и думал, как сильно ты меня бесишь. Очень продуктивно. Он смотрит на Хвана, который продолжает обжиматься с дверным косяком, ожидая, пока Ли соберётся, и, отвернув взгляд, сильно толкает его в плечо своим и выходит в коридор. А на ходу кидает короткое: — Че стоишь? Хван на секунду буквально теряет дар речи. Он раскрывает рот, но слова застревают где-то в горле. Это же он тут жертва!  Феликс тем временем уже дошёл до стола, развернулся и замер в своей позиции. Руки скрещены на груди, взгляд тяжёлый, направленный прямо на всё ещё остолбеневшего Хёнджина. На лице читается предельно ясный вопрос: мне ещё долго тебя ждать или как? Хёнджин стоит ещё секунд пять. Сопит. Переваривает. Потом громко и выразительно цокает языком, но всё же идёт к Феликсу. Ну а что делать? Времени нет. Он подходит почти вплотную. Феликс, не меняя выражения лица, спокойно кладёт руки ему на плечи. Смотрит прямо в глаза. В самую душу, как говорится. С такого расстояния даже ресницы можно пересчитать. — Не забывай, что эта сцена должна быть без твоей привычной агрессии. Нужно сосредоточиться на плавности и глубине эмоций.  Хёнджин фыркает. Прямо в лицо. — Да ну, клянись! — вырывается у него с театральным удивлением. Боже, Феликс такой смешной, когда пытается быть серьёзным и учить его, Хвана, актёрскому мастерству. Зачем он вообще говорит такие очевидные вещи? Кто из них тут звезда, а кто просто дублёр? — Я серьёзно, — Феликс не отводит взгляда, хотя прекрасно видит, как от его слов лицо Хёнджина начинает дёргаться в недовольстве. — Просто закрой глаза и представь на моём месте любовь всей своей жизни. Разве ты стал бы причинять физическую боль этому человеку? Он слегка склоняет голову вбок, наблюдая за реакцией. Хёнджин смотрит на него раздраженно, свысока, как всегда. Но где-то глубоко есть искра понимания, которую он ни за что не признает вслух. — Ну либо просто покажи свою прекрасную игру, — Феликс добавляет чуть мягче. — В чём проблема? Хёнджин молчит. Секунда, вторая, третья. Он просто смотрит, буравит взглядом, словно пытается найти в этой идее какой-то подвох. А потом медленно, будто через силу прикрывает веки. Феликс знает этот приём. Хёнджин всегда так делает перед сложными эмоциональными сценами. Выключает внешний мир, уходит в себя, где-то там находит нужный образ и вытаскивает его наружу. Ли терпеливо ждёт, не шевелясь. Проходит ещё секунд десять. Хёнджин, так и не открывая глаз, осторожно наклоняется вперёд. Он не ищет губы Феликса (просто подставляет своё лицо, давая понять, что первый шаг придётся сделать партнёру), потому что с закрытыми глазами навигация, знаете ли, так себе. Феликс не сдерживает короткую, почти нежную улыбку. А затем мягко, без спешки, прижимается к его губам.  Но первым действовать не начинает. Слишком много чести. Да и Хван всегда, везде и во всём берёт на себя доминирование в кадре. Это его территория, его правила. И Феликс знает, что если просто ждать, Хёнджин не выдержит. Так и случается. Хёнджин целует первым. Совсем чуть-чуть настойчиво, глубоко. Как и нужно.  Сначала всё идёт по плану. Медленно, плавно, без лишней агрессии. Их руки движутся по чёткой, выверенной траектории, как учил режиссёр. Никаких резких движений, никакой лишней плоти в захвате. Просто двое людей, которые очень стараются изобразить нежность. Так проходит около минуты. В таких моментах всегда снимают много дублей, чтобы потом нарезать самые удачные кадры, поэтому здесь важен каждый миллиметр приближения, каждое движение ресниц. Затем Хёнджин, не разрывая поцелуя, медленно подхватывает Феликса за бёдра. Рывок, и вот Ли уже сидит на краю стола, а Хван удобно располагается между его разведённых коленей. Его руки упираются в столешницу по бокам от партнёра, замыкая пространство. Напор усиливается. Поцелуй из нежного превращается в голодный, требовательный. Феликс чувствует, как сценарий начинает ускользать, поэтому он бьёт Хёнджина кулаком по спине. Напоминая, что здесь другой смысл, другая динамика, не та, к которой они привыкли в своих жёстких сценах. Но в ответ Ли получает только больше напора. Хёнджин словно не слышит. Или слышит, но ему плевать. Ну конечно. Когда это Хван Хёнджин вообще слушал чужие указания? — Хёнджин, — Феликс с трудом отстраняется, выдыхая слова прямо в чужие, припухшие от поцелуя губы. — Не забывайся. Но как мы уже поняли, Хёнджину, судя по всему, было глубоко плевать. Он резко перехватывает инициативу, хватает Феликса за затылок и с силой притягивает обратно к себе, вновь впиваясь в его губы. Феликс чувствует, как Хёнджин подаётся корпусом вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля. Их тела прижимаются друг к другу плотнее, и Хван начинает медленно тереться о его бедро. Ли сначала не придаёт этому значения. Мало ли, поза неудобная, сейчас сменит положение и всё пройдёт. Но когда через несколько секунд он отчётливо чувствует, что упирается ему в ногу что-то явно не предусмотренное сценарием, Феликс резко упирается ладонями в грудь Хёнджина и с силой отталкивает его от себя. Сам поспешно отползает по столешнице назад, подальше от этого безумца. Он изучающе обводит взглядом фигуру Хёнджина с ног до головы. Останавливается в районе паха. И замирает, до него доходит весь абсурд происходящего. — У тебя встал?! — голос Феликса срывается на возмущённый, почти визгливый.  Хёнджин медленно, с каменным лицом, опускает взгляд вниз, на свои джинсы. Потом так же медленно поднимает глаза обратно на Феликса, и пожимает плечами. — Как видишь, — отвечает он будничным тоном.  — Боже, Хван! — Феликс чувствует, как к лицу приливает кровь. — Какой же ты мерзкий! — Так у тебя тоже встал, — тихо, бубнит Хёнджин и коротко кивает в ответ, взглядом указывая на вполне очевидный факт в районе ширинки синих джинсов. Феликс издаёт звук, отдалённо напоминающий писк испуганного щенка, и молниеносным движением прикрывает своё достоинство обеими ладонями, словно это может сделать ситуацию менее унизительной. — Это ты виноват! — он кривит лицо, пытаясь одновременно выглядеть оскорблённым и скрыть предательский румянец, разливающийся по щекам. — Ты первый… Начал об меня… Это… Тереться! — Я думал, ты не против, — в голосе Хёнджина проскальзывают нотки ложной невинности. — Слишком уж поздно ты отреагировал. Почти минуту терпел. — Придурок! — Феликс готов провалиться сквозь этот дурацкий стол. — Замолчи! Просто замолчи сейчас же! Он сидит, сжавшись в комок, на краю стола, и отчаянно пытается придумать, как из этой неловкости выбраться с остатками достоинства. Хёнджин, зараза такая, даже не выглядит смущённым. Стоит, смотрит на него с этим своим непроницаемым лицом, и только лёгкий румянец на скулах выдаёт, что ему тоже не совсем всё равно. Хотя, может, это просто отражение красного света от восхода солнца. — Ну уж нет, — на губах Хёнджина мелькает хищная ухмылка. Слишком самоуверенная, слишком довольная. Он, которого только что оттолкнули, делает шаг вперёд, вплотную придвигаясь к столу, и резко перехватывает Феликса за лодыжку. Тянет на себя, снова придвигая ближе, почти вдавливая в край столешницы. — Мне нравится, как быстро реагирует твоё тело. — Да что ты несёшь вообще?! — Феликс дёргается, пытаясь отпихнуть его ногами, руками, всем телом. Но Хёнджин держит крепко, слишком крепко, прижимает к себе так, что их носы почти соприкасаются. Ли выгибается назад, пытаясь увеличить дистанцию, но это бесполезно, он уже зажат между столом и грудой горячих, настырных мышц. — Отойди от меня, педофил грёбаный! — Ой, ну не преувеличивай, — Хёнджин даже бровью не ведёт. — Восемь лет ещё не критично. Да и ты сам… Как запрыгивал на меня… — он говорит это медленно, глядя прямо в глаза, а на последней фразе откровенно, провокационно закусывает свою нижнюю губу. Белые зубы впиваются в припухшую розовую плоть. — Что ты мелешь? — Феликс упирается ладонями ему в грудь, давит изо всех сил, пытаясь создать хоть миллиметр пространства между ними. Голову отворачивает в сторону, потому что этот взгляд слишком тяжёлый, слишком проникающий, под ним хочется не то что спорить, а спрятаться куда-нибудь в шкаф. — Ты меня с кем-то путаешь походу. Набухался в хламину и пошёл трахать первого встречного блондина. — Да я не об этом, — Хёнджин не отстраняется. Наоборот, он ведёт носом вдоль чёткой, острой скулы Феликса, едва касаясь кожи. Дышит шумно, глубоко. — В наших сценах… Мне казалось, тебе нравится. Феликс замирает. Всего на секунду. Этого хватает, чтобы в голосе Хёнджина проскользнуло что-то, чего раньше не было. Не насмешка, не давление. А какая-то неуверенность. — Когда кажется — креститься надо! — отрезает Феликс, проглатывая эту странную паузу. Голос звучит резче, чем он планировал. — Отпусти меня. Сейчас же. — Успокойся, милый, — голос Хёнджина звучит низко, убаюкивающе, но Феликса от этого обращения передёргивает. — «Да какой, сука, я тебе «милый»?!» — проносится у него в голове, но вслух он ничего не говорит. Только шипит сквозь зубы, вжимая голову в плечи. — Я же чувствую, как ты возбуждён, — продолжает Хёнджин, не обращая внимания на это шипение. Его пальцы всё ещё сжимают лодыжку, но хватка становится слишком ласковой. — У нас не так много времени. Просто отдайся мне, — он опускает голову ниже, касаясь губами края челюсти. Дышит горячо, прерывисто. — Я не наврежу тебе, — шепчет куда-то в кожу. Феликс молчит. Секунду. Две. Потом закрывает глаза и медленно, будто через силу, запрокидывает голову, открывая шею. Его руки соскальзывают с груди Хёнджина, перемещаются назад, находят край стола и вцепляются в него мёртвой хваткой. — Я тебя ненавижу, — говорит он тихо. Почти констатируя факт. Хёнджин не отвечает. Он наклоняется и начинает оставлять аккуратные, почти невесомые поцелуи вдоль открывшейся шеи. Он старается не засасывать, не оставлять следов только потому, что гримёры потом убьют, если увидят хоть крошечную метку. Только губы. Только горячее, сбитое дыхание. Его руки скользят от лодыжки выше. Медленно, мучительно медленно. По икре, по колену, по бедру. А потом резко перемещаются на ягодицы и сильно сжимают. Феликс тихо, но отчетливо выдыхает. Воздух покидает его лёгкие коротким, сдавленным звуком, уносясь куда-то вверх, к софитам. Он всё ещё смотрит в потолок. И изо всех сил старается не думать о том, что ему это нравится.