Завтра наступит уже сейчас.

      Мама всегда говорила Кате: «Будь упорной — и всего добьёшься». Она запомнила это ещё будучи совсем маленькой. Её маленькая ручка сжимала подол длинного маминого платья, когда дверь в балетную школу открылась перед её личиком. Девочка выглядела мило и забавно: в этой большой пачке, чёрном купальнике и белых чешках. Её волосы были собраны в тугой пучок, в который бабушка вонзала всё больше и больше шпилек, давивших на хрупкий миниатюрный затылок. Тогда же Катя впервые ощутила значение маминых слов — руки учительницы больно ложились на её совсем юное тело, когда носки прижимали к макушке головы, когда ругали за деревянность тела, хотя девочка ещё и не знала значения таких слов, когда она расплакалась от треска своих мышц (и едва могла встать с кровати в следующие три дня). Но именно тогда она поняла: здесь её место.       В десять лет она получила свои первые пуанты. Это был самый лучший день рождения. Она сидела за столом, задула свечи, ожидая большую коробку с куклой или новый звездный ночник как у девочек из школы, но мама с бабушкой протянули бледно-розовые пуанты. То, как позже педагог затягивала ленты на её лодыжках, врезалось в подкорку на долгие годы. Её пальцы болели, как она впервые бинтовала ноги, туго-туго. Как бабушкин пучок. В этом была своя романтика.       До четырнадцати лет она имела неимоверный успех в своей труппе. Было в этом что-то мотивирующее, что-то дающее порядок и стимул. Когда ты встаёшь в пять утра, чтобы пробежать несколько кругов для разогрева организма, а потом принимаешь контрастный душ; когда готовишь приевшуюся овсянку, добавляя творог с кусочками банана, чтобы всё было не таким пресным; когда встречаешь на кухне только проснувшихся маму с бабушкой, пока собираешь рюкзак в балетную школу.       На тот момент она считала, что лучше других девчонок. Даже учительница всегда говорила: «Её ждёт большое будущее…».       Пока её одноклассницы страдали по недалёким мальчикам из параллели, Катя училась быть утонченной. Ей были не нужны эти прыщавые и грубые парни, которые ничего не смыслили в искусстве, классической музыке, не могли отличить пятую позицию от третьей и даже не знали почему партия Одетты-Одиллии (а Катя мечтала сыграть именно её) сложнее и престижнее, чем тех же Жизели или Никии из «Баядерки», хотя в мире балета это были прописные истины. Да, это было то, что она любила.       Что?       — Жопа толстая, ноги огромные, да ещё и высокая, что ужас…       До тех пор, пока всё не перечеркнулось. Пока она стояла на знакомом скользком полу перед комиссией, а пуанты царапали поверхность. Она верила, что отточила свою программу для поступления до идеала. Девушка отдавала все силы только танцам, чтобы движения были чувственными, чтобы всё было не просто так… А теперь… Теперь она рыдает в туалете балетной академии. Тихо, чтобы обнять своё тело худыми руками.       Неужели все эти яркие обещания и пророчества были ложью? Или того хуже, Катя изначально была недостаточно хороша для такого? Слишком бесхребетна характером и угловата телом.       Она смотрела в зеркало прихожей и не узнавала себя. Пока в уголке с фотографии на неё смотрела маленькая девочка в пачке, которая уже надеялась покорить Большой театр, Мариинку и Михайловский, быть прима-балериной, пока её подружки крутили романы с очередными ухажерами и курили за гаражами. А в итоге что? В итоге она осталась ни с чем. Всё, ради чего она приносила в жертву всё своё детство и юность, в итоге разбилось об один факт — тело.       Бёдра округлились несмотря на то, что девушка ограничивала себя в сладком, и проводила часы у станка. Шея из длинной и лебединой стала неказистой. Руки с широкими кистями уже никак не могли быть крыльями. И тогда она поняла: всё это время проблема была только в ней. В её огромном силуэте…

***

      Михаил вскочил с насиженного места от громкого стука в окно. Разлепив сонные глаза, он выругался себе под нос. Да кому вообще приспичило беспокоить его в такой ранний час (хоть и проходная должна быть уже открыта?).       Глаза сразу выцепили два ярких пятна. Одно зелёное, а другое рыжее. Миша с заинтересованностью кинул вопросительный взгляд на юную девушку в наколках. Та показала ему неприличный жест рукой (он даже вспомнил, что нынешнее поколение называло знак кратким «фак») и прокричала:       — Пусти, урод, иначе я выбью к хуям эту дверь!!!       Руки той обнимали Милану, которая так непривычно была замотана в какие-то шарфы, опустила взгляд в пол и, судя по всему, едва вообще удерживалась на ногах. Пьяная что ли? Ада была так зла, будто во всех проблемах их комнаты виноват мужчина. Но Миша настолько привык к тому, как трепетно эти девчонки относились друг к другу, поэтому сразу понял причину ярости. Как бы ему не хотелось спросить, но тот проглотил горький комок боли и молча открыл входную дверь. Не его это дело. Девушки почти сбили его с ног.       Похоже, сейчас в самый раз выйти покурить. Провожая взглядом две фигуры, мужчина достал из ящика стола сигареты.       Он бы солгал, если бы сказал, что не переживает за рыжую девушку. Как никак они встречались около трёх лет. Да, было дело. Миша думал, что возможно эта девушка — та самая. Которую он возьмёт в жены, которая родит ему дочку, и они уедут за город жить милой семьёй, которую он так и не смог образовать со своей покойной супругой. Но когда мужчина понял, что использует Милану лишь как замену, то перестал обманывать и себя, и её. Он был честен, поэтому они и разбежались.       Но их дружба с этой столичной девочкой тоже была странной. Хотя скорее такой была сама Милана. Само её общение часто переплеталось с флиртом, её привычную обаятельную манеру общения можно было принять за интерес, иногда это раздражало, иногда, наоборот, успокаивало. Когда-то именно это и толкнуло Михаила к действию. Зато девушка была честна с ним. Всегда могла сказать, если он поступил, как мудак. Открыто. Так умела только она, ну и Есенин…       — Ещё солнце не окрасило своим светом облака, а ты куришь…       Михаил вздрогнул от испуга, чуть не выронив сигарету из рук. Подавился дымом — кашель не заставил себя ждать. Чужая рука уже хлопала его по спине, но скорее для вида, чем для реальной помощи.       — Как у тебя, черт возьми, это получается?! — прокашлялся мужчина. Ему даже необязательно было оборачиваться.       — Что именно? — высокая фигура чуть склонила голову, чтобы быть чуть ближе.       — Подходить так бесшумно. Ты что, паришь над землёй? — Миша наконец смог сделать новую затяжку, прикусив у самого фильтра.       — Может и так. Откуда ты знаешь, что я не птица?       — Ой, не еби хотя бы ты мозги с утра. — На выдохе Михаил затушил сигарету о подошву ботинка. Окурок отправился прочь. Попутного ветра отсюда хоть кому-то.       — Кто успел испортить тебе настроение до меня? — наигранно обиделся Бледный, скрещивая худые руки на груди.       Михаил неопределённо качнул головой вверх и вниз, чтобы поскорее закончить диалог. Раз уж вскочил, пора приниматься за дела — вон у него целая пачка смет и платёжек лежит на столе четвертый день неразобранная, да и хорошо бы объявление о грядущей проверке комнат пойти развесить. А там глядишь, жильцы проснутся и прибегут с просьбами вызвать электрика, плотника или сантехника… Печально лелея воспоминания о сладком невинном сне, мужчина поплелся исполнять свой комендантский долг. Он не смотрел на следовавшую за ним долговязую фигуру. Похоже, та не собиралась ждать вечера для продолжения беседы.