Завтра наступит уже сейчас.

      Утро понедельника началось с привычной трели будильника, которая уже успела подарить Давиду головную боль вперемешку с мигренью. Его тело уже достаточно нагрелось под тёплым одеялом из овечьей шерсти, которое подарила мама, когда приезжала в гости. На момент пробуждения в комнате было ещё темно, но за стеной слышался разъярённый голос соседки. Скорее всего, у Ады опять было плохое настроение, и она разговаривала по телефону с директором завода. Приподнявшись на локтях, юноша взглянул на лежащего рядом с ним. Мужчина не был ранней пташкой, поэтому пробуждения давались ему ещё сложнее, чем соседу. Но им всё равно надо было вставать в одно время, хотя Давид не любил тревожить покой любимого, но всё-таки больше не любил видеть, как тот потом суетится, потому что поспал лишние полчаса.       — Гена, — Давид невесомо шепчет на ухо спящему мужчине, пока его пальцы с чёрным лаком теребят длинные волосы. — Просыпайся.       Рука мужчины покоилась на животе юноши, крепко прижимая к себе. Даже небольшая щель между матрасами, которые они сдвинули вместе с кроватями, не мешала им наслаждаться друг другом. От мужчины пахло потом — тот во сне становился мощной печкой. Давид видел в этом момент доверия, когда партнёр готов быть перед тобой уязвимым и открытым. Не как с другими…       Да, у Гены были проблемы с некоторыми жильцами. Суровый нрав и острый язык достаточно часто впутывали его в конфликты. Особенно с Михаилом и Сергеем. Возможно, Ада тоже бы попала под раздачу, если бы в его принципах не было завета, что ругаться с женщиной — себе дороже. Бессмысленно. Даже Давиду иногда прилетало. Но до криков никогда не доходило, тем более до чего ещё похуже. Скорее они просто не сходились в бытовых мелочах. А Гена сам по себе человек, который легко заводился. Давид это понимал, иногда он видел в этом сходство со своим отцом. Но между ним и Геной всё равно была огромная пропасть.       Отец любил играть в молчанку, давя своим авторитетом и часто выставляя его виноватым. Даже если это было не так. Особенно запомнилась его сухая фраза: «Мы часто обижаем тех, кого любим. Иногда из-за неопытности, иногда — из эгоизма».       Но Гена… Он был другим. Он никогда не обижал его. Даже если не могли разобраться, когда добавлять сахар в кофе: сразу с порошком или в самом конце варки. Давид этим дорожил. Тем, что даже если в цехе у Гены был плохой день, и вся его сущность кричала об ужасном настроении, стоило одному взгляду опуститься на юношу, как морщинки в уголках губ становились глубже. Они оба улыбались, глядя друг на друга, и это не проходило даже спустя три года их отношений.       Крики за стеной продолжались, отчего мужчина не выдержал и, наконец, проснулся. Его волосы, на удивление, не растрепались. Давид обвёл взглядом только что проснувшегося и поцеловал куда-то в переносицу. Это их привычный утренний ритуал.       — Погоди, солнце, хочу сказать этой ёбнутой пару ласковых…       Мужчина оставил короткий поцелуй в висок. Хоть он и ослеплён яростью, его мальчик всегда на первом месте. Давид тихо хихикнул, пропуская грузное тело вперед. Утренняя рутина никогда ему не надоест…       …Ада разговаривала на повышенных тонах. Её начальница была той ещё гнилостной сукой, которая никогда не входила в чужое положение. Эта длинная тощая стерва досаждала всем на предприятии. И если спросить любого из общежития, они бы сказали: «Да недотрах у неё, вот и срывается…» Хоть Ада и не придерживалась таких мизогинных взглядов, но иногда хотелось всё-таки едко поёрничать насчёт её личной жизни.       Неформалка поглядывала в сторону своей кровати, на которой сейчас дремала Милана. Так было лучше для обеих: для Ады — знать о самочувствии Миланы, а для той — просто иметь близкого человека под боком. Вторая подушка, которую взяли в плен рассыпавшиеся по тёмной поверхности наволочки рыжие локоны, обзавелась тонкой дорожкой слёз. Ада так хотела, чтобы Милана перестала рыдать и винить себя. Всё пережитое копилось в ней тяжелым грузом, и тем мучительнее было замечать следы такой же боли на облике столь безупречной девушки.       В разгаре разговора с директором Ада присаживается на край своей кровати, чтобы видеть Милану. Эти синяки на её шее, эти уродливые царапины на её красивом лице. Эти мужчины и правда не умели ценить женское очарование. Только уничтожать. Руки с тату опустились на плечо соседки, которая только недавно смогла отрубиться от накатившей усталости.       В их комнату ворвался сосед. Одного короткого взгляда на его лицо было достаточно — ругань будет громкой. Когда-то она думала, что они сойдутся в интересах, будут на одной волне и всё-такое, но слишком прыткий нрав (сложно сказать кого именно, его или её) даже не дал такой возможности.       — Пиздючка, совсем ахуела с утра пораньше?       Ада и так была на нервах. А если так подумать, Гена придурок, а она и так на взводе. Да и отношения между ними были… хреновыми.       — Пошёл ты! Если у тебя совсем мозги протухли дешёвым пивом, я в этом не виновата!       Она вскочила с кровати, чтобы показать, что не боится мужика, который выше и больше неё в несколько раз. Выпускница журфака ВШЭ готова отстаивать свои права, в какой бы глупой ситуации не оказалась. Её тощая фигура выглядела нелепо на фоне полуголого металлиста. Они оба застыли в напряженном молчании, хотя обоим было что сказать. Утреннее солнце осветило часть комнаты. Девушка смотрела на чужака своими татуированными глазами. Один из них вот-вот сдастся и выстрелит в этом ментальном ганфайте. Но сегодня её больше никому не одолеть.       — Психованная.       Мужчина ударил по косяку чужой двери, уходя, как ему кажется, с достоинством. Иногда проще смириться с бесполезностью разговора.       Ада выдохнула от накатившей усталости и адреналиновой ямы. Она не спала нормально. Не ела, даже сигарету не выкурила. Её тело немного потряхивало — она тяжело упала на свою кровать. Её пальцы сдавили виски. Самое сложное позади. Разговор с директором. Аде было очень тяжело выбить для себя пару выходных, чтобы побыть с Миланкой и восстановить силы. Свои для начала.       Неформалка ушла в свои мысли, но тёплое кольцо рук на её талии заставило вздрогнуть и повернуть голову. Милана была помята. Была разбита. Девушка просто хотела, чтобы кто-то побыл с ней. Просто рядом. Не оставлял одну в тяжёлую минуту.       Ада легла рядом. Следующие несколько часов Милана будет прижимать её к себе, пока слёзы текут за шиворот чужой футболки.

***

      Мерзкий зелёный свет успел его конкретно заебать, однако всё ещё рябил перед глазами. Хотя он мог бы уже и привыкнуть — ходил в один и тот же магазин уже который год. Долговязая фигура держала корзинку в руках: несколько овощей, фруктов, хлеб и молоко. Да. Он купил всё, что было записано на листочке. Осталось только пойти к ленте, где его ждал немного странный работник кассы — парень с каской на голове. Но почему-то Сергей не спешил.       Стенд с алкоголем. Сегодня не какой-то праздник, никто не умер. У него даже не выходной. Нет повода, чтобы взять пару баночек пива. Ему завтра выходить на смену. Многое говорило в пользу отказа. Но мужчина держал в руке свою любимую марку пива — «Lowenbrau». И вот он уже думал: от одной баночки ничего не будет, просто выпить, расслабиться на вечерок, закусить какой-нибудь копчёностью. Это же вкусно. Можно потом посмотреть что-нибудь по телевизору, одиноко стоящему на кухне. Или спуститься к Михаилу для хмельного разговора. А что, если он тоже захочет? Тогда может, взять ещё парочку банок? Ведь он же не будет пить один… Тогда дешевле взять бутылку водки, чем несколько банок пива за ту же цену. Да и что там… От водки не будет похмелья, как от пива. А спать-то как сладко…       Он подошел к стеллажу с крепким алкоголем. Бутылки так предательски смотрели на Есенина, будто он уже в чём-то проебался. Может, это ощутил и его сосед по комнате? Он совсем забыл, что теперь живёт не один. А что, если он не захочет видеть его пьяную рожу? Ну, тогда пусть катится куда подальше. Знал, на что шёл, когда заселялся в общежитие. Есенин пришел в себя только когда большая бутылка оказалась у него в корзине. Он же вроде хотел взять маленькую? Но потом он же всё равно пойдёт покупать ещё, а если будет поздно, то придётся выпрашивать самогонку у старого друга. Да, поэтому лучше было перестраховаться. Пусть алкоголя будет больше, чем недостаточно. Его почти всегда недостаточно.       Тогда нужно купить какую-нибудь закуску, чтобы не давиться неприятным жжением. И вот корзинка наполняется упаковками со снеками. Неважно, какие они будут, — главное, цена подешевле. Нужно тогда ещё запивон взять, потому что после водки начинает тянуть на сладкую газировку. Чёрт…       Он несёт тяжёлый пакет на свой этаж. Комендант, отвлёкшись от разговора с этим Бледным уёбком, уже проводил его обеспокоенным взглядом. Да. Сергей ничего, кроме жалости, и не вызывал. Он сам загнал себя в ловушку, которая впилась в его тело тяжёлым грузом и медленно тащила на дно. Уже неважно. Сейчас он выпьет — и станет легче. Он сможет хоть на часик-другой забыться. Не вспоминать, что он одинокий пьяница, который никому не нужен. У которого ничего нет. Остатки горечи смоются каждой новой стопкой, пока голова не опустеет. Пока язык не сможет связать двух слов. Он же не хотел напиваться?       В комнате чисто… Худая тень сидела на своей кровати и читала плотную книжку-кирпич. Всё ещё голый матрас, жёлтая подушка. Юноша оторвался от страниц и поднял взгляд. Его колени сведены вместе, словно он жестами закрывался ото всех. У них в комнате находился маленький холодильник, который в основном использовал мужчина, чтобы хранить там алкоголь и немного еды. Иронично, но предмет быта стоял на стороне молчаливого парнишки, рядом с его кроватью.       Пока Сергей убирал свои запасы в холодильник до вечера, чёрные глаза боязливо косились на него. Даже так мужчина чувствовал исходящее от него лёгкое смущение, хоть юнец и старался скрыть своё любопытство. Когда в руках наконец оказалась заветная бутылка, мужчине стало немного стыдно. Даже неделю не осилил.       — У тебя всё хорошо?       Сначала Сергею даже показалось, что это просто скрип пола под его весом, но, обратив взгляд на Женю, он убедился, что это был вопрос. Забавно — слышать подобное от того, кто буквально спит на голом матрасе и грязной подушке. Хотелось сказать какую-то грубость, но сосед пока ничем не провинился. Даже сорваться не за что.       — К чему такой вопрос? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Серёжа, ставя бутылку в холодильник.       Юноша поднёс левую руку ко рту, закусил кончик большого пальца — обдумывал глупость своего порыва… Но затем всё-таки произнёс:       — Мой отец пристрастился к бутылке, когда умерла мама…       Сергей немного опешил от такого откровения молчуна. Мужчина выпрямился во весь рост — теперь он смотрел на парнишку свысока.       — А после… постепенно его органы отмирали.       Женя отвёл взгляд, скорее всего, понимая, что его откровения неуместны. Внутри Есенина что-то проскочило. Что-то такое, как росчерк спички по шершавому боку коробка за миллисекунду до искры, как глухой щелчок пробки, прежде чем из горлышка пойдет лёгкий дымок. Как одно мгновение эйфории — и ты блюёшь на невиновный в твоей слабости пол от переизбытка алкоголя в крови. Что-то похожее. Хотя мужчина был ещё трезв.       — Волнуешься за меня?       Мужчина улыбнулся, наблюдая, как юноша чуть дёрнулся от вопроса, резко кольнувшего неловкостью. В этом было что-то милое. Когда-то и он был таким сорванцом, который рдел от каждого касания девушки. Тогда всё было иначе. Тогда впереди было… что-то.       — Ты хороший человек…       Глаза Жени не отрывались от сурового уставшего лица. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы не терять зрительный контакт. А на коже Сергея впервые пробежали мурашки. Не такие, когда холодно или мерзко, а такие, когда слышишь приятный голос, который доводит до дрожи. Услышать от человека, который знал тебя меньше недели, комплимент — весьма странно. Но почему-то Сергей поверил в искренность этих слов. Внутреннее чутьё его ещё не подводило.       — Не разбрасывайся такими словами… Люди того не стоят.