Завтра наступит уже сейчас.

      Катя была зла на себя. На свои слабости, которые вечно не вовремя раскрывали её сущность. На то, как она отдавалась легкому наслаждению от еды, которой давно себе не позволяла. Она наконец-то смогла съесть бургер. Простое сочетание хлеба, мяса и овощей – но этого хватило, чтобы она надолго потерялась в стремительном потоке чревоугодия.       А после... начались экзамены.       Конечно, она была лучшей в своем классе. Конечно, у неё был красный аттестат и золотая медаль. Конечно, она поступила в тот университет, который планировала. Всё было так идеально для её будущего...       До того момента, пока она не сняла грязную старую тряпку с зеркала в прихожей.       Девушка не узнавала себя. Её тело стало большим. Огромным. Ляжки предательски терлись друг о друга, натирая друг друга в летнюю жару до дерматита. Катя ненавидела себя за то, что была жалкой. Не просто жалкой — она сама себя жалела. Ушла в свои слабости с головой, заедая стресс и проблемы. Ведь это помогало ей успокоиться хоть на какое-то время. И хоть сейчас ей было далеко не четырнадцать, но тогда... тогда она была сильной. Тогда она держала себя в узде. Теперь ей было стыдно перед той девочкой, она её подвела.       На первом курсе Катя много раз пыталась сесть на диету. А после срывалась, опустошая холодильник. И чем больше рос её живот, складки на боках ниже подмышек, обхват бёдер, тем сильнее становилась ненависть к себе. Принять душ – истерика. Надеть старое платье, которое предательски не налезало – глухие рыдания за замком в ванной. Ей было так тошно от своего отражения. От прикосновений к самой себе... Тогда она решила: ненависть должна стать её мотиватором.       Но затем... затем она познакомилась с Демьяном. На тот момент она всё ещё была пышкой, хотя и сбросила пять кило. Их знакомство вышло странным.       Она сидела на лавочке в парке и тихо рыдала от своей ущербности. Часто на неё накатывало осознание, что даже любимое дело не дало ей шанса. Её слабость не дала её шанса. Что она пошла туда, куда смогла поступить, смирившись с обстоятельствами. Розовенькие детские пуанты лежали на полке в шкафу, на самом видном месте, напоминая о неудаче каждое утро. Будто специально затягивали Катю на дно. Тогда она думала: может, её жизнь изначально была проиграна?       — Ты чего плачешь? — раздалось рядом.       Голос, полный спокойствия, заставил её вздрогнуть. Рядом на скамейке сидел парень. Как долго он тут наблюдал за её противной жалостью к себе? Немного пухленький, с едва проглядывающимся островком лысины, через несколько лет норовящей распространиться по всей голове, и книжкой в руках. Катя хотела уже встать и уйти прочь, но почему-то решила высказаться. Они всё равно больше не встретятся, да он и не знает, кем Катя могла быть, но не стала, так пусть он впитает её переживания. И тогда... тогда она заговорила. Честно, грубо и открыто. Впервые. Иногда снова срываясь на слёзы, но этот ком боли будто становился меньше.       — Люди плачут не потому, что они слабые, а потому, что были сильными слишком долго.       Именно тогда, на той лавочке, пока её ноги были прижаты к груди, а слёзы катились по раскрасневшемуся лицу, а лёгких уже не хватало, чтобы вдыхать поток, льющийся из носа, Катя поняла: она и правда очень устала.       Она приходила на ту же лавочку каждую пятницу в шесть часов вечера. И Демьян уже ждал её. Это был тот человек, с которым она могла быть откровенна. Говорить о боли, о гневе, о несправедливости. А он слушал. Не перебивал, не вставлял глупых советов. Ни одной мышцы на его лице не дрогнуло в отвращении, как бы девушка не пыталась разглядеть. Дёма был тем, кто ей нужен. И в какой-то из дней она настолько вымоталась, что не заметила, как заснула прямо там. Пока её голова лежала на чужих коленях, она впервые ощутила умиротворение.       А затем... Катя поняла, что влюбилась. Впервые в своей жизни. И первое, что она ощутила, — стыд. За себя, за свои чувства. Потому что такая, как она, не была достойна любви. Она перестала ходить на пятничные встречи. Она так боялась, что Демьян всё поймёт – когда всё вскроется, ему будет мерзко, он отвернётся от неё, а она не хотела терять единственного близкого человека. Её тошнило от одной только мысли.       Её тело наконец-то стало меняться. Худеть. Катя отказалась от любой еды, потому что её слабость – её погибель. Это заставляло ненависть к себе бурлить с новой силой.       Ещё тогда умерла бабушка... И маме было не до дочери. Конечно, она замечала внешние изменения, что что-то происходит, но ей самой было тяжело в то время. Катя это понимала. Дни превращались в месяцы. Тело постепенно уменьшалось. Её бёдра больше не соприкасались при ходьбе, тазовые кости больно ныли, пока она сидела на парах. Это заставляло её чувствовать гордость: хоть что-то она контролировала, хоть что-то могла изменить. Ключицы выпирали острыми айсбергами. На коже рук и ног стали расти волосы – чтобы хоть как-то согреть истощённое тело.       Было время сессии. Она зубрила конспекты, стараясь уйти в учёбу с головой. Каждое утро начиналось с долгой дороги в душном метро, от чего-то добираться до университета становилось всё сложнее. Летняя жара, наверное. Завтрак давно откладывался, как обед и ужин. Иногда – чашка кофе без сахара и молока, но только если становилось совсем плохо.       Монотонный голос объявил её остановку. Она привычно вскочила – и в глазах резко потемнело...

***

      Милана знала, кто она, ещё с раннего детства. До двенадцати лет она была пай-девочкой. Такой яркой, улыбчивой, веселой. Таких всегда называли «маленькая звездочка».       В школе она была той, кто талантлив во всем. Ей пророчили будущее Мари Кюри, Леонардо да Винчи или даже Михаила Ломоносова. Она была уверена: в ней точно есть что-то особенное. Именно это ощущение придавало ей уверенности. Уже тогда девочка понимала, что в совокупности с красивой внешностью она становится той, за кем парни будут бегать толпами. А она то ли из благородства, то ли из вредности никого не выберет. Дело было даже не в мальчиках. Она была той, кого приводили в пример несносным строптивицам и неуправляемым хулиганам. Той, на кого заставляли равняться. Той, кто своим существованием раздражала одноклассников.       Но у хорошего была мерзкая особенность — оно очень быстро и резко заканчивалось.       Это случилось, когда они переехали в другой город из-за командировок отца. Милана переводилась в новую школу, и, хотя ей не хотелось терять старых друзей, расстраивать отца было больнее. Девочка всегда была «папиной дочкой». Она всегда знала, какими должны быть мужчины. Знала, что ни один дурак не посмеет обращаться с ней как с мусором. Знала, что может быть любима просто за то, что она – это она... Но и он ушёл...       Самый родной человек в жизни девочки покинул ее, заставив сомневаться в самой себе. Нет, она никогда не винила в этом отца. Мужчина имел право уйти. Ей всегда говорили, что мужчина в принципе имел право. Её мать была той ещё сукой. Их брак держался только на Милане.       На дворе цвели девяностые. В доме почти не было ни денег, ни еды, а зарплату на маминой работе выдавали спичечными коробками. В какой-то момент мама связалась с плохими людьми. Тогда Милана ещё не знала, что мама подсела на героин. Сначала пропадала сама женщина, оставляя дочь подолгу одну, пока отец работал, исчезая на сменах. Затем мать уволили с работы, примерно тогда же она стала выносить из дома вещи. Поэтому запирать комнату на ночь для Миланы стало обычным делом. Когда отец заметил первые серьезные пропажи, он устроил настоящий скандал. Это был последний раз, когда она видела их вместе.       Однажды к ним домой зашел участковый. Увидев его в глазок двери, девочка обрадовалась – высокий мужчина в фуражке, как в книжках про дядю Стёпу, которую ей когда-то читал папа, пришёл, чтобы спасти маму и вернуть отца домой. Но когда его пустили в квартиру, он всего лишь передал маме маленький свёрток с белым порошком, а потом девочку выставили на улицу, погулять несколько часов…       От цветущей и уверенной матери ничего не осталось. Её красивые длинные рыжие волосы, которые раньше гордо собирались в толстую косу, теперь были коротко подстрижены и местами повыпадали. Глаза совсем впали внутрь. Она была похожа на живого мертвеца.       — Посмотри на себя! На кого ты стала похожа!       Отчего-то внутри Миланы что-то треснуло, расколовшись надвое именно в тот телефонный разговор. Скорее всего, в тот момент отец вкладывал иной смысл в свои слова – он занялся тогда каким-то новым бизнесом, уехал в другую часть страны, звонил редко, но на праздники присылал дочери новые вещи и даже шоколадки с красивыми иностранными буквами. Девочка старалась съедать всё сразу, не отходя далеко от почтового отделения, прятать дома было бесполезно – мама бы точно нашла.       Затем мама умерла. Милана знала, что наркоманы долго не живут. Ей говорили об этом еще на уроках ОБЖ в начальных классах, правда, она не думала, что столкнется с этим лицом к лицу.       Милана осталась одна. Отец не пришел забрать, и чувство вины медленно пожирало её изнутри. Мужчина бросил дочь на произвол судьбы – прекратились звонки и посылки. Тётка относилась к ней как к дерьму. Поэтому она убегала из дома, ища любовь на стороне.       Алкоголь помог ей наконец-то ощутить спокойствие. Дал возможность отпустить переживания. Тогда ей казалось, что всё налаживается.       Пока её не совратил мужчина намного старше неё…       Это была тусовка за гаражами. Тогда ей было уже пятнадцать. Вокруг было много мальчишек, которые одаривали её вниманием, и девчонок, бросавших ненавистные взгляды. Было много алкоголя... Тогда она ощущала себя не здесь... Не собой.       Все эти придурки, которые окружали её, были слишком предсказуемы. И когда в их компанию затесался взрослый мужчина, Милана удивилась. Конечно, он клюнул. Милана всегда верила, что тогда она держала всё под контролем. Думала, что поймала свою рыбку на крючок. Возможно, это была защитная реакция? Чтобы не чувствовать себя виноватой в том, что случилось.       Одно дело, когда тебя просто использовали, но совсем другое... Когда ты узнаёшь о плоде внутри себя.       «Что мать — потаскуха, что дочь — шлюха! Яблоко от яблони!»       Тогда весь подъезд знал об удручающем положении Миланы. Все её оправдания ушли в пустоту. Тётка и слышать ничего не хотела. Женщина выставила девушку за порог. Она одна. Беременна. Ей шестнадцать. Неужели всё могло быть еще хуже?       Она пала на самое дно. Ей некуда было идти. Плод в ней рос, росла и ненависть к нему. Вся эта чепуха про материнский инстинкт, что ей говорили на уроках биологии – плевать она хотела. В ней жил паразит, который забирал её жизнь, её силы. Токсикоз. Больные ноги. Чувствительность к самым мерзким запахам.       Милана не переставала работать. Её существование буквально зависело от заработка. От того, сколько людей она обслужит.       И даже тут... Этот спиногрыз смог ей поднасрать.       Роды были сложными. Плод обвил пуповину, у врачей было всего несколько минут, чтобы минимизировать вред. Девушка не могла разродиться больше двух часов, поэтому ей сделали кесарево. Ей даже не предложили вколоть эпидуралку. Милана ощущала себя куском мяса на столе перед разделкой. Хоть она и засыпала, но понимала, что всё происходящее с ней было крайне несправедливо. Образ отца стоял перед глазами, от чего хотелось плакать.

Мертворожденный.

      Врачи не смогли спасти плод.       Милана не знала, сколько проплакала в больничную подушку. Нет. Ей не было жалко этого младенца. Было жалко себя. Свое здоровье, которое она потратила на вынашивание. Свои деньги, которые уходили на витамины. Милана ощутила предательство во второй раз в своей никчемной жизни.