Завтра наступит уже сейчас.

      Видеть, как кто-то загоняет себя в пустоту, было невыносимо. Женя смотрел как его сосед всё-таки открыл бутылку водки, которая успела «набить оскомину» (как бы сказал сам Есенин). Крышка громко хрустнула в больших руках. Запах дешёвого спирта, будто специально впитываясь в каждую поверхность разнёсся по комнате. Юношу передёрнуло от воспоминаний…       …Отец в последние дни умолял дать ему стопку. Умолял так, словно это была не водка или самогонка, а кислородный баллон, который помогал сделать тот самый необходимый вдох. Тогда внутри Жени разгорелась ненависть. За слабость отца, за то, что он не мог дать нужный пример своим детям. За то, что обременил братьев и сестёр, которые до последнего верили, что мужчина выкарабкается. На самом деле он тоже верил.       Однажды в школе получил пятёрку по математике. Это было настоящее событие. Когда Женя был маленький, отец говорил, что в этой стране можно чего-то добиться только если у тебя есть высшее образование, обязательно инженерное. Мальчик думал, что так папа точно будет знать, что он молодец, он выведет семью из нищеты. Женя улыбался так ярко, предвкушая, как отец наконец-то смягчится и с уважением положит ему руку на плечо. Когда юноша пришёл после школы, он первым делом побежал в комнату родителя – показать свою гордость в дневнике.       Лучше бы в тот день он не приходил домой. Отец нажрался с самого утра и уже словил белку. Он полез на табуретку, приняв солнечный блик за что-то там, но деревянный предмет мебели не выдержал такого насилия над собой и предательски подломился, наградив отца черепно-мозговой. Тогда Жене было двенадцать… Тогда он увидел, что отец уже никогда не выкарабкается…До районной больницы его так и не довезли.       Было невыносимо наблюдать, как сильный мужчина, который когда-то души не чаял в своей семье, в своих детях, превращался в подобие человеческого существа. Который ходил в туалет в медицинскую утку, как пенсионер с деменцией, который ел с ложки, как ребёнок с ДЦП. Он вроде бы ещё мог произносить что-то членораздельное, но строить осмысленные предложения – уже нет. Его взгляд навсегда расфокусировался, как у пациента с лоботомией. Тускнеющие кадры с сильным, краснощеким мужчиной били под самый дых.       Хоть Женя ощущал боль, но понимал чувства отца. Их отношения с матерью были чем-то неземным. Юноша верил, что между ними царила любовь, как в романах, они были родственными душами. Да. Женя ни на секунду не сомневался в их чувствах, знал, что должно быть только так. Каждое касание, каждый поцелуй, каждое объятие…       Поэтому плакать на похоронах мамы было невыносимо, а уж видеть кричащего от тоски, трясущегося отца около гроба… Наверное, истинная любовь существует, как бы больно это ни звучало.       Он был хорошим отцом, любил своих детей, а они его – поэтому и пытались вытянуть. Но любовь к покойной жене оказалась сильнее, она разрушила его за пару лет. Женя понял, что быть любимым очень опасно. А любить — тем более. Это пугало.       Поэтому, когда в руках у его соседа оказалась бутылка, мысли замедлились, сокращаясь словно пружина. Он понимал, что все люди разные, что каждый справляется со своей болью по-своему. Но… не в случае с алкоголем. Он отпечатался в его мозгу грязной кромкой стены у потолка, пыльной шатающейся люстрой и пустым холодильником. Вскрытые чекушки, которые он с младшими собирал по всему дому и сдавал как стеклотару – только на эти копейки и выживали, пока от них близкий человек медленно гнил заживо.       Сейчас, в свои двадцать три, хоть он и был нелюдимым, неразговорчивым, но с его уст сорвались слова беспокойства. Всё было нетипично. До этого он видел сурового, наученного жизнью человека, который после начинал нести пьяный бред. Женя надеялся, что сосед оставит его в покое. Может, уйдёт к своим друзьям, просто отрубится за столом, захрапит на соседней кровати. Но внутри всё равно разгорался огонь сожаления. Хотелось поговорить и поддержать, пока для этого человека всё не стало слишком поздно.       — Почему тебя прозвали Есениным? — его голос чуть дрогнул, но он постарался собраться с мыслями.       Женя думал, что сосед уже слишком пьян, чтобы услышать его жалкие потуги в общении. Но на удивление длинная фигура обернулась. Внутри юноши что-то кольнуло. Эти грустные глаза смотрели так, словно этот разговор – спасательный круг. Скорее для них обоих.       — Матушка-ирония такова…       Мужчина попытался собрать слова в предложение. Женя заметил, что половина бутылки уже выпита, а его сосед ничего путного не ел за сегодня. Юноша постарался отогнать мысли о том, что алкоголь сильнее накрывает на голодный желудок – Сергей ещё не скатился в такие низы.       — Меня зовут Сергей, отчество Александрович…       Мужчина подпёр голову рукой, чтобы не удариться макушкой об стол. Хоть он и был пьян, его взгляд устремился на собеседника.       — Люблю выпить, побуянить в барах…       Женя всем своим видом старался показать, что слушал, чтобы Есенин ощутил значимость своих слов. Иногда даже такие мелочи необходимы людям, особенно таким одиноким.       — Тоже хочу повиснуть…       Мужчина резко оборвал свой пьяный монолог, понимая, что сболтнул лишнего. Женя вжался в стену сильнее, чтобы перестать ощущать то же, что и когда увидел бездыханное тело отца.       Мимолётная «шутка» въелась в мысли юноши противным клеймом.       — Тоже пишешь стихи? — Женя постарался вернуть диалог в более оптимистичное русло. Найти плюсы в этом мраке.       — Когда-то…       На лице мужчины появилось раздражение. Скорее всего, Женя тронул не те струны. В этом он был плох.       — Мой старший брат любит читать стихи, — Юноша говорил это, пока его руки откладывали книгу подальше, показывая телом, что он хочет продолжать диалог.       — Старший? — Сергей повернулся корпусом, теперь уже открыто смотря на своего соседа.       — Да, — парень принял расслабленную позу, показывая открытость к собеседнику. Он имел представление как вести деликатный диалог, по крайней мере, по глупым книжкам его дедушки. — Нас в семье много.       — Деревенский?       В вопросе не было пренебрежительного тона, скорее заинтересованность. Женя сделал пометку в мыслях, когда сосед напивается, он становится крайне немногословным. Так можно будет определять, трезв ли он. Всегда нужно иметь какие-то звоночки.       — Да. — кротко ответил юноша, продолжая смотреть. Сосед тепло улыбнулась.       — Всегда мечтал иметь младшего в семье, — Сергей закинул ногу на ногу, чтобы устроиться поудобнее. В его голосе слышались нотки горечи.       — Ты один? — сделал вывод продрогший юноша, обняв себя руками.       — Так точно. — весьма деловито ответил Сергей. — По мне сразу видно?       — Когда живёшь с больше, чем пятью братьями и сёстрами, начинаешь замечать особенности в поведении.       — Ох, — Есенин расплылся в улыбке, — твои родители весьма «плодотворные».       — Ты хотел сказать «плодовитые»?       — Я сказал, что хотел, — в его улыбке на секунду промелькнуло что-то хищническое, по-лисьи хитрое.       Женя тихо усмехнулся. Забавный каламбур, он тоже его подметил.       — Да, они хотели большую семью.       Юноша любил каждую сестрёнку, каждого братика. Неважно, старшего или младшего. Конечно, он будет скучать.       — Мой отец был типичным козлом, — начал откровенничать Сергей. — Свалил куда глаза глядят ещё до моего рождения.       Женя продолжал рассматривать чужое лицо, пока мужчина не замечал. Юноша знал, что, скорее всего, тот забудет утром о чём они говорили. Может, сделает вид, что ничего и не было. На стене над кроватью соседа тикали часы, стрелки которых подходили к одиннадцати ночи.       — А мама? — голос Жени чуть дрогнул, он боялся задеть лишнее.       — А матушка… — мужчина задумался на мгновение, — о покойных либо хорошо, либо…       — …ничего, кроме правды, — продолжил юноша, ковыряя пластыри на пальцах.       — Ты прав, — мужчина тяжело вздохнул, но встал со стула, чем немного напугал сидящего. — Мне нужно перекурить. Думаю, на сегодня с меня хватит разговоров.       Мужчина накинул куртку, похлопал по карманам, проверяя наличие сигарет и зажигалки, и вышел из комнаты.       Внутри юноши зазвенел вопрос: не перегнул ли он палку? Женя опрокинул свое тело на серый скрипучий матрас, чтобы обдумать их небольшой диалог. В итоге не заметил, как задремал, тихо засопев себе под нос.

***

      Тот звонок от отца был как гром среди ясного неба. Тогда ещё Давид мог врать, что защита диплома откладывается, мог кормить семью завтраками и обещаниями, но, когда наступил сентябрь, пришлось встретить напасть лицом к лицу.       Отец приехал из Грузии. Тревога накрыла юношу с головой. Хоть он и старался не срываться на своём партнёре, но порой случались осечки. Давид просто не знал, что ему делать, куда девать накопившиеся переживания.       — Не кипятись, — Гена обнял парня за плечи, прижимая к себе. — Скажем, что ты у меня снимаешь квартиру.       — Отец убьёт меня за мой внешний вид, — Давид грыз кутикулу на пальцах, чтобы хоть как-то заглушить нервозность. — Обкромсает меня, как овцу, а потом отправит к бабке в Гомис-Мта.       — Я поговорю с ним, налажу диалог, я умею убеждать, — мужчина гладил его по спине, обводя указательным пальцем каждый позвонок, чтобы успокоить. — Потом скажу, что у тебя подростковый бунт.       Наличие хотя бы какого-то плана (хоть и сомнительного) и правда чуть успокоило юношу. Но с каждым днём его невроз становился всё сильнее. Давид боялся не за себя – побои были частью его детства, – он боялся за Гену. Его отцу могло прийти в голову что угодно. Если бы он навредил Гене, Давид не представлял, чтобы ощущал всю оставшуюся жизнь.       Отец был тем, кто ломал ему крылья, кто вырывал оперение, чтобы подросток, не дай бог, не обрёл собственного мнения, интересов. А Гена был тем, кто помог срастись его новой коже, кто выправил кости. Исцелил его душу. Давид не хотел терять того, кто помог ему осознать себя. Кто подарил ему чувство, что он может быть любимым, быть настоящим.       Как и просил металлист, Давида не было дома до самого вечера, чтобы дать отцу возможность пообщаться и проникнуться к собеседнику, который по возрасту был ему гораздо ближе. Юношу потряхивало, но он верил: Гена справится. Проворачивая ключ в двери, Давид сделал вдох и зашёл внутрь.       Двое сидели на кухне и достаточно тепло общались, но как только фиолетовый отблеск волос отразился в глазах отца, внутри Давида всё рухнуло. Он никогда не видел такого выражения лица. Юноша заметил, как старый грузин вскочил из-за стола и направился прямиком к нему, грозно крича пожелания смерти непонятно кому. Слышать удары кулаков по двери ванной, в которой Давид успел запереться, было страшно. Ужасно было представить, что отец мог бы с ним сотворить, если бы петли не выдержали.       — Вот значит, чем ты тут занимаешься! — грузинский говор был страшен. — Я не так тебя воспитывал! Позорище!       Давид рыдал взахлёб, отчего уши заложило, когда прекратились удары, он не запомнил. Он осел на кафельный пол, страх сковал тело. Он не помнил ничего. Только когда в дверь раздался тихий стук, а голос из громкого и пугающего стал тихим и ласковым, Давид наконец открыл дверь.       Гена был напуган. Вид настолько шокированного металлиста заставил внутренности юноши сжаться с ещё большей силой. Невозможно было описать, как невероятно облегчающе увидеть мужчину целым и невредимым. Давид бросился в объятия, которые понимающе приняли его содрогающееся тело.       — Всё позади, — шептал Гена, пока его руки гладили спину, прижимая юношу сильнее. — Ты молодец…       Пальцы грузина касались колючей шеи и подбородка, запах табака и дешёвого Gold Bier-а наконец-то дарил не животный страх, который воспитал в нём отец, а трепет внизу живота и неземное спокойствие.       Шершавые пальцы вытирали льющиеся слёзы, пока тихий низкий голос шептал нежности, губы целовали в висок, шею, подбородок, куда только могли дотянуться, чтобы показать, как он нужен в жизни сурового металлиста. Давид держался за его плечи и наконец-то ощутил свободу…       …Вернулся Гена после разговора с Адой в ещё более взвинченном состоянии. Хоть Давид мысленно и понимал, что, скорее всего, у девчонок что-то случилось, мужчине до их проблем не было дела.       В мыслях Давид сделал пометку сходить вечером к соседкам: с Адой у них были хорошие отношения, а Милана была просто мила и добра к нему, когда он только переступил порог общежития и не мог освоиться.       Его фиолетовые волосы стояли торчком, как у ёжика. Глаза всё еще не хотели открываться. Может, сегодня ещё немного полежать?       — Тебя будто корова лизнула, — в голосе слышалось, как сердце мужчины чуть оттаяло от утренней ругани.       — Ну, спасибо…       Давид сдвинул брови, а после высунул язык, на котором красовался железный шарик. С тех пор как отец отрёкся от него, юноша решил пуститься во все тяжкие. К его одиноко проколотой мочке добавился с трудом заживший индастриал (юноша им очень гордился). На лице тоже стало чуть больше металла – друзья Ады были в этом деле хороши. Септум тонким колечком выглядывал из ноздрей. Гена предлагал ему набить татуировку, но Давид отказался: на такие модификации ему пока не хватало решимости. Хоть у его мужчины и была парочка, и он уверял, что это не больно, но, побывав на одном из сеансов, прыть юноши поугасла. Может, позже…       Гена громко зевнул, топая к кровати, чтобы наконец вытащить Давида из плена одеял. Их смена начиналась в восемь утра, а добираться до предприятия приходилось достаточно долго.       — Вставай, принцесска, — мужчина потянулся к юноше, который игриво забрался только глубже в ткань. — Не заставляй меня идти на крайние меры…       Давид любил получать толику любви с утра пораньше. Ему нравилось, как мужчина становился с ним трепетным и ласковым. Видеть его таким разным в роли сурового, но справедливого начальника цеха, и в роли любимого – было чем-то необыкновенным. Сам Давид работал в отделе снабжения – созвониться с поставщиками оборудования, перевести с русского языка договор для партнеров их завода из Грузии, составить смету на следующий квартал было его основными обязанностями. Диплом экономиста и родной язык идеально вписались в должность, получить которую помог Гена. Они работали в разных зданиях, практически на разных концах объекта, во время рабочего дня редко когда удавалось пересечься – но если было необходимо получить подпись или что-то утвердить, то Давид считал себя в законном праве дойти до цеха Геннадия лично.       Мужчина залез под одеяло, чтобы добраться до нарушителя своего спокойствия. Давид заливисто смеялся, словно маленький ребёнок, которого нашли под тонкой простынёй. Гена схватил чужие щиколотки и придвинул к себе тело. Лёгким движением он поднял Давида из нагретого укрытия, как мешок с картошкой, и потащил к выходу из комнаты.       — Я понял! Понял! Поставь меня! — брыкался юноша, не прекращая заразительно хохотать.       Босые ноги наконец ощутили холодный пол.       — Тебе повезло, что я люблю тебя, — шепнул мужчина всё ещё хихикающему Давиду.       — А я тебя…       Начало смены становилось всё лучше.