Завтра наступит уже сейчас.

      Иногда Милана представляла, что все несчастия происходят не с ней. С какой-то другой девушкой. С тем же нравом, привычками и набором особенностей. Эта девушка тоже была уверенна в себе, тоже любила курить тонкие сигареты и носить облегающие наряды. Но, увы, то была лишь иллюзия, в которой спасался напуганный разум. Осознание приходило весьма скоро. Таранило, как поезд. Больно и быстро.       Только Милана могла быть именно этой девушкой. Той, которая любила засыпать под звуки шипящего радио, краситься, напевая попсовую песню её любимой группы ABBA, есть овсянку на жирных сливках с кусочком сливочного масла. Но тогда вся иллюзия рушилась.       Милана проснулась в холодном поту. Было уже светло, но тьма изнутри не хотела отпускать её до конца. Чтобы девушка мучилась и вкушала страх до последнего глотка. Она была одета в большую футболку, одну из тех, что периодически девушка таскала у соседки (было приятно порой походить в свободной одежде). Ада сначала что-то бухтела, но смиренно отдавала. Милана спала не в своей кровати и не одна. Рядом лежало зеленоволосое чудо, в позе эмбриона без одеяла — оно было отдано Милане. Девушка смотрела, как худые руки обнимают себя, чтобы согреться. И внутри у неё расцветало желание заботиться. Эта девочка и правда очень старалась для неё.       Однажды, когда Милана пришла домой, будучи очень пьяной (клиент оказался тем ещё мудаком), по-свойски завалилась на кровать своей соседки. Она всё равно не спала и писала очередную колонку для дурацкой газеты. Комната освещалась тусклой настольной лампой, а Ада скребла ручкой по пожелтевшей бумаге.       — Ненавижу этих придурков. — Милана легла поудобнее, обнимая чужую подушку.       — Как и все мы.       Милана была в игривом настроении и ей хотелось на ком-то отыграться.       — Почему мужчины такие глупые? — рыжая попыталась привлечь внимание соседки, но та или была слишком поглощена работой, или уже просто привыкла к ночным разговорам. Не считала их значимыми, или, скорее всего, делала вид, что занята и не замечает Милану.       — Потому что их выращивают сопляками и тюфяками. — обыденно ответила Ада.       — Почему тогда такие, как мы, влюбляемся в этих тюфяков и сопляков? — Милана смотрела на выпирающие кости скелета подруги. Её лопатки были сведены в напряжении.       — Как говорил Уильям Шекспир: «Любовь превращает нас в идиотов».       Ада продолжала что-то писать, зачеркивать на листке бумаги, на котором не осталось пустого места от правок. Если дело касалось журналистики, то девушка забывала про базовые потребности. Тоже же самое происходило, когда было необходимо позаботиться о Милане, прямо сейчас нагло оккупировавшей её спальное место. Но как бы Ада не была вымотана, злиться на свою соседку она не могла.       — Значит, я тоже своего рода буду дурочкой? — сказала Милана с улыбкой.       — Я тебя очень сильно люблю, но сейчас я не очень настроена на пространные беседы. — Ада просто хотела закончить этот разговор, чтобы не закопать себя глубже.       Механический треск пружины матраса — соседка встала с кровати — скрип половиц под её весом, шуршание стоп по поверхности ковра… Ада в мыслях понимала, что сейчас будет, внизу живот сладко потянуло от предвкушения. Загорелые руки обняли полудремавшую девушку, Ада запрокинула голову, чтобы разглядеть свою беспокойную.       — В любом случае, с тобой нестрашно быть глупой.       Ада запомнила эти слова настолько хорошо, что больше никакой колкий комментарий от Геннадия, или тёплый комплимент от Давида, или будничный совет от Миши не смогли перекрыть её мысли. Строчка светилась у неё в мыслях, как ярко светящаяся вывеска в тёмном переулке. Тогда у Ады и закрались сомнения в том, что она никогда не влюбится в кого-то другого.       Милана давно понимала, что между ними всё достаточно сложно. В этот момент она впервые задумалась о своих чувствах. Именно о конкретике. Ада была для неё больше, чем подруга и соседка, но сестринскими их отношения тоже назвать сложно. С парнями у Миланы было всё просто. Знакомство, свидание, поцелуи. Если парень слишком юн, то он был для неё, как младший брат. Всё понятно. Но с Адой мысли уходили на второй план. Она не хотела думать, не хотела напрягаться. Девушка всего лишь хотела находиться рядом с ней. Готовить, пить с утра кофе, ходить на подпольные выставки друзей Ады, которые та давно хотела посетить.       Ей нравился их быт. Нравились незначительные мелочи, которые они проживали вместе. И…Ей нравились их объятия. Неважно какие. Когда она была счастлива, плакала, волновалась. Долгое время было сложно признаться самой себе, что просыпаться после долгой и пьяной смены в кровати с Адой, было тем, что дарило ей ощущение значимости.       Конечно, они целовались. По пьяни. Первый раз это случилось на позапрошлый Новый год. Они с Мишей тогда разбежались. Ей было одиноко, а Ада хотела близости. Конечно, они не говорили об этом позже. Скорее всего им обеим было удобно признать, что это был просто пьяный поцелуй, который перерос во что-то большее. И конечно, это повторилось и не раз.       Милана любила говорить Аде, что она бы смогла жить с ней всю жизнь. Щёки девушки покрывались румянцем, а лицо стыдливо отворачивалось в другую сторону. Видеть это было лучшей наградой в этом маленьком, придуманном ею для себя самой соревновании. Милана любила говорить соседке приятные вещи, когда та уходила в бубнёж по поводу их придурка инженера-конструктора, который (не)много поехал головой на теориях заговора. Любила, когда Ада задерживала свой взгляд на ней. Она ведь могла пофантазировать что это не просто так? Ни один мужчина в её жизни не смотрел с таким восхищением.       Если Милана закусывала губу во время разговора, то Ада начинала дышать глубже. Её взгляд трепетал из-под ресниц, как первый взор падал на картину великого художника. Словно Милана была её личной Моной Лизой.       Но их пьяные поцелуи были очень нежными. Мужчины либо стеснялись, либо пожирали её губами. Ей хотелось чувственности, понимания. И поцелуй с Адой был чем-то новым. Хоть до этого она уже игралась с девушками, но с неформалкой всё было по-другому.       — Я бы хотела связать свою жизнь с тобой.       Милана прошептала это в очередные ласки, пока руки Ады нежно гладили её бока. Неловко стесняясь, цветные ногти легонько пробегали по коже. Возможно… это и было любовью… Когда ты готов отдаться человеку. Отдать свои чувства без ощущения стыда, отдать свои касания, которые будут встречены с принятием, отдать свои поцелуи, которые будут впитаны как что-то важное… Нравилось стонать ей в губы, чтобы показать восторг от каждого её движения.       Милана плакала, когда понимала, что только с Адой, она ощущала себя живой и нужной…       — Я так хочу видеть твою улыбку…       Нежное касание к шее, руки у её живота, дыхание ниже. Холодный пирсинг только добавлял остроты всем ощущениями.       — Ты невероятная, Милана.       В этом голосе слышалось фантастическое обожание, вожделение. Но не грязное, как у её клиентов, а такое, когда все твои веснушки — это целая Вселенная. Где твои шрамы — это опыт, который ты смогла пережить. Где твои слёзы — это открытые вены уязвимости, которые ты готова отдать именно ей. Поэтому их поцелуй был так важен.       …Милана проснулась легко. Солнечные лучи путались в кремовом кружеве занавесок… Дышалось свободно впервые со дня переезда в этот город, а может, и со дней до ухода отца…       Ада и правда, готова сделать намного больше, чем все эти вруны, которые окружали её… Глубокий вдох…       Но в отличии от них, соседка всегда подтверждала свои слова действиями.       …Медленный выдох…       Иногда даже не нужно было лишний раз говорить, чтобы та поняла, что происходит с Миланой.       …Голубое небо… Тишина…       Чтобы татуированные пальцы перебирали её локоны, чтобы та успокоилась, чтобы поняла, что здесь… Она нужна… Они нужны друг другу… Разве… Не это… Любовь…       …Тепло дыхания… Безмятежность…       Милана и правда привязалась к Аде…

***

      Михаил и до всех этих событий замечал особенности в поведении Бледного. Мужчину это не задевало, ведь тот был единственным, кто беспокоился о нём. Он уже по житейскому опыту чувствовал, что у этого человека не было злого умысла, не было желания задеть его слабые струны. Скорее, ежедневный визитер стремился напомнить, что каждому иногда нужно позволять себе быть уязвимым. Миша испытывал спокойствие только в эти часы, когда во мраке каморки слышалось второе дыхание — как бы иронично это ни звучало для других жителей.       Сергей был тем, с кем он мог разделить горе на дне стакана, Милана — той, кто могла внушить ему ощущение человеческого тепла (пусть даже мимолетное), но Бледный… С ним было всё по-другому. Далеко от нормальности и привычных рамок.       В одну из многих ночей, когда Миша то нырял, то просыпался от дурного беспокойного сна, он почувствовал холодные твёрдые руки, которые поправляли его волосы, пробегали приятными искорками по его шее. Это было странно…       Если быть честным, то Михаил никогда не думал, что кто-то его пола сможет вызвать у него хоть какие-то эмоции. Последний раз что-то проскочило между ним и Миланой, но это было настолько скоротечно и скорее вынужденно, что мужчина забросил мысли о каких-то глубоких чувствах в дальний ящик. А уж таким он точно не был. Он никогда не целовался с мужчинами… Даже не думал об этом… Не хотел… Фу…       — Может, ты уходишь с головой в работу, потому что боишься истинного себя?       Михаил тогда только усмехнулся на эти плавучие, как самонаводящиеся торпеды, слова, но мысль въелась так глубоко, что не давала ему покоя до сих пор. Его пугало осознание, что нашелся тот, кто знал о нём всё… Все его переживания, сомнения… Было тяжело признаться, но такое внимание к его личности невероятно льстило.       Миша смог осознать, что этот человек тоже испытывает к нему какие-то чувства. Но… Из-за слухов он так привык слышать о геях только плохое… Все те истории о бывших заключённых, что прибывали в его родной колхоз неподалёку от зоны после отсидки, как косо поглядывали на них окружающие… Да и вообще, это же так противно. Но тут… Всё было так невероятно по-другому… Когда тебя лелеют, уважают любой твой труд, все твои старания. Когда каждое прикосновение было не чем-то мерзким, а чем-то долгожданным.       Однажды спьяну Миша задал странный вопрос, который надолго отпечатался в его мыслях.       — Почему я?       Высокая фигура упёрлась в него взглядом, будто ожидая чего-то более провокационного. Улыбка застыла на худом лице.       — Что «я»?       Бледный очевидно сразу понял, к чему был этот вопрос. Внутри разливалась неприятная ярость. Мерзкая и кусачая, которая оставляла свой кровоточащий след.       — Не притворяйся, что не понимаешь, о чём я.       Глаза напротив Миши хранили в себе холодность и невероятную заинтересованность. Бледный поднял голову, чтобы оценить состояние коменданта. Боже, будто тот был быком, которого выпускают на энсьерро. Так же прагматично и мерзко.       — Думаю, ты и так понимаешь, что я хочу до тебя донести.       Миша злился из-за невозможности услышать конкретный ответ. Это бесило. Ужасно бесило!       — Нет, не понимаю…       Губы Бледного расплылись в язвительной усмешке, скорее для того, чтобы просто позлить.       — А что ты хочешь услышать?       Грёбаный змей искуситель, знает, что нужно сказать и когда. Будто подкидывает дров в камин, чтобы не потерять тепло от интереса собеседника…       …Тогда его отца хотели призвать в Афган, но тот оказался не годен по ряду медицинских причин. Поэтому вопрос, когда повестка придет уже лично к нему, девятнадцатилетнему юнцу, был лишь делом времени. Его трясло от осознания собственной безвыходности. Он оказался буквально в тупике и не мог повернуть назад, удручало. Оставалось лишь грязное, горькое послевкусие, которое саднило горло.       — А что ты хочешь услышать?! — вопил отец, который тоже не мог найти себе места.       — Может, хотя бы обычные слова поддержки? — в душе Михаила поселилась тоска и отчаяние, пока они с отцом кричали друг на друга в стенах их скромного деревянного домишки.       Ему было не обидно, что его могут призвать как срочника фактически на смерть — скорее, било такое равнодушие отца. Его взгляд злобно прошелся насквозь, словно меткая пуля в голову.       Тогда он впервые ушел из дома. Потому что даже в своем углу он чувствовал себя чужим. Ему было не впервой бродить по лесу, чтобы отгонять назойливые и неуместные мысли, хлеща своё тело еловыми ветками. Миша знал каждую тропку и опушку. Хотелось плакать и вопить. Хотелось сбежать далеко-далеко. Он негромко рассмеялся — от боли, которая наконец переполнила чашу его терпения.       Громкий выстрел оглушил Мишу, заставляя прижать ладони к ушам, эхо разнеслось с разрывающим шумом. Птицы взмыли вверх рваной кутерьмой, почти закрывая небо чёрным оперением. Миша понял: выстрел прозвучал совсем рядом, на уровне ног. Охотник, скорее всего, просто хотел припугнуть крупное животное, которое еще не успело подойти на близкое расстояние.       — Оу, — раздался голос совсем близко, и в нем не было ни толики сожаления о случившемся, — а я думал, это олениха.       Послышался звук перезарядки ружья. Странно, но голос был совсем незнакомый — в их поселке ни у кого со времён войны не водилось оружия, тем более двустволки (разве что у деда-лесничего, но тот склеил ласты позапрошлой весной). Миша поднял взгляд на того, кто едва не лишил его жизни — или, по меньшей мере, наверняка добавил седых волос. Высокая фигура показалась из-за ствола сосны. Если бы Миша не был атеистом, он мог бы подумать, что встретил лешего. Мужчина перед ним был жилист, а улыбка походила на оскал хищника. Ружье вновь нацелилось на юного Михаила, который ещё не до конца осознал свою печальную участь. Он умрет от рук сумасшедшего охотника, которому так удачно попался отчаявшийся парень. Меньше чем в километре от родного села, и даже не от гранаты моджахеда в благородной борьбе за демократический Афганистан. Даже если его тело найдут, убийца выйдет сухим из воды.       Выстрел.       Свист пронесся возле самого уха. На секунду Мише показалось, что ему выстрелили в голову, и он просто от шока ещё не осознал свою скорую смерть.       — Хотя нет, вот и она.       Миша услышал, как что-то с громким треском упало позади него. Он боялся повернуть голову, боялся осознать, что его последние секунды подходят к концу.       Высокий мужчина закинул ружьё на левое плечо, достал небольшой нож и зашагал навстречу ошеломленной фигуре. Он обошел Михаила, чем и заставил его наконец обернуться.       Тело животного распласталось на лесной опушке. Пуля прошла навылет через голову. Смерть была быстрой. Высокий незнакомец опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть добычу.       — Красавица.       Длинные костлявые пальцы вплелись в короткую коричневую шёрстку, осторожно прошлись от головы к шее.       Михаил громко сглотнул комок, который некстати встал поперек горла, и смотрел на охотника испуганным взглядом.       — Тебе стоит ступать по земле более уверенно, иначе, возможно, на её месте мог бы оказаться и ты.       Миша продолжал смотреть, как охотник коснулся уже мертвого тела оленихи.       — Она мертва.       Высокий мужчина громко хмыкнул:       — Это прискорбно.       Михаил всё еще боялся сделать лишнее движение, не понимая, что творится в голове у этого сумасшедшего.       — Олени ходят очень тихо и аккуратно, боятся навредить подлеску.       Тело животного оказалось на плече охотника. Миша всё ещё не сводил глаз со странной персоны, которую встретил в лесу.       — Поэтому я тебя и перепутал.       — Разве они так похожи на нас? — голос Михаила дрожал, а сердце пропускало очень громкие и тяжелые удары, когда он смотрел в лицо тому, кто едва не забрал его жизнь.       — Её шкура станет красивым ковром, её кости — прекрасными ножами, — мужчина говорил всё тише, словно пытаясь успокоить собеседника. — А её мясо — превосходным деликатесом.       Миша продолжал наблюдать за человеком, кому туша оленя казалась легким пёрышком. Почему-то от этих мыслей его затошнило.       — Как можно есть мясо дикого животного, которого сам убил и разделал? — Михаил поднял голову, чтобы заглянуть в это пугающее лицо.       — Этим я почитаю её, — мужчина усмехнулся, подкинув тушу на плече. — А иначе это просто убийство.