Завтра наступит уже сейчас.

      Когда Катя открыла глаза, последнее, что она хотела увидеть — это обеспокоенное лицо матери. Её заплаканные глаза, её истощенное тело, которое держалось только за жизнь дочери. В своём же теле было только мерзкое ощущение слабости, которое обволакивало девушку. Такое липкое и грязное.       — Катюшенька, — слова матери резали, как острый нож по коже. — Что же ты с собой творишь?       Она хотела плакать. Хотела, чтобы эти слова дали ей смысл жизни. Мотивацию или что-то ещё? Слёзы кусали её веки, напоминая о её уязвимости. Девушка хотела побыть одна, но мама её не отпускала. Словно вся эта ситуация не била под дых. Словно вся эта ситуация не убивала самооценку девушки ещё больше. Она старалась сдержать склизкие потоки из глаз, которые душили её, которые напоминали о том, какая она жалкая и мерзкая.       — Прости, сессия меня выбила из колеи…       Взгляд матери был пустым, понимающим, словно она пустила всё на самотёк. Слова ничего не значили. Может, если бы её мать дала ей обжигающую пощечину, резкое слово, тогда она смогла бы выбраться из этого потока самоуничтожения.       — Катенька, — мама опустила свою голову ей на живот, где проглядывались мышцы… Где чуть выше можно было заметить острые и выпирающие рёбра. Недостаточно… Всё ещё…       Когда она встала на ноги, то смогла вернуться в учебный строй. Она была любимицей преподавателей. Старостой. Была той, на кого можно положиться, отдать ведомость или журнал посещаемости, не сомневаясь, что та его не только заполнит и всех отметит, но и отнесёт на место. Она ходила на все собрания Старостата, профсоюза студентов, оргкомитета внеучебной деятельности и студенческого научного общества, а каждое лето работала в приёмной комиссии.       Её тело покрылось мелким пушком, чтобы согреть истощённый организм. Катя старалась одеваться теплее. Синяки покрывали её таз, колени. Кожа была настолько тонкой и уязвимой, что любое грубое касание оставляло след. Катя старалась держать в голове мысль, что это не то, чем стоит гордиться. Но зеркало говорило об обратном…       Сидеть в чугунной ванной было тяжело. Вообще видеть, ощущать своё тело таким, каким оно было… Ужасно. С каждым взглядом в зеркало её тошнило. От омерзения, которое поглощало её мысли.       К тому времени она уже сдала Госы. Дипломная работа была одобрена с первого раза. Все 437 страниц (в 4 томах), 895 ссылок на 894 источника. Правок не было, только восторженные отзывы рецензента и комиссии, восхищение однокурсников. Оставалась только защита через 3 недели (которая должна пройти идеально), потом вручение дипломов, а дальше… неизвестность.       — Катюш, сходи в магазин за хлебом, — вырвал из пут размышлений голос матери. — А то ни чёрного, ни белого нет.       Девушка была зла, но перечить матери, с её и без того шатким ментальным состоянием, она была не готова. Катя закуталась в тёплую широкополую одежду, чтобы не продрогнуть, спустилась вниз к знакомому магазину на углу улицы. Она подошла к очереди, чтобы взять то, что попросила мать. Ей было холодно, хоть на улице и стояла плюсовая температура.       Тогда она ушла в свои мысли. Но тёплое прикосновение к её локтю, почему-то вернуло её назад.       — «Женская красота — это гармония между её внутренним миром и внешним обликом».       Она никогда не призналась бы себе, что была рада услышать этот голос. Почувствовать чьи-то прикосновения. Это было бы наравне с признанием своей немощности. Катя обернулась. Она хотела услышать этого человека вновь, даже больше, чем гадкие упрёки её матери.       — Опять твои цитаты…       Тогда она была истощена. Не только физически, но и морально, поэтому видеть того, кого она безмерно любила, стало тем, что дало ей новый смысл.       — Так почему ты всё ещё плачешь?       Да… Тогда Катя поверила в судьбу…

***

      Мысли покинули голову Сергея. Алкоголь помог ему отринуть посторонние темы, чтобы ощутить свободу. Ощутить пустую лёгкость. Никакой ответственности, только приятная алкогольная тяжесть, которая обволакивала тело нежностью. Конечно, обманчивой… Сергей был опытен во всем этом. Дальше будет только хуже, но пока что можно уйти, спрятаться… От этого мерзкого, горького чувства… Сигарета была слишком нужной, слишком желанной. Может… Именно это ему было необходимо? Ёбаные базовые потребности для его пьяного организма?       — Серёж! — молодой голос прорезал его пьяную дымку, холодные руки коснулись его шеи, нежно похлопали по щекам.       Его затуманенный разум впервые ощутил свою нужность. Кому-то не всё равно на его бренное тело. Он не думал, что будет настолько пьян… Чужие руки прижали сильнее, боясь потерять.       Мир вокруг закрутился. Время, казалось, замедлилось. Только холодные пальцы, как иголочки, помогали держаться за уплывающее сознание. Когда он успел так напиться? Хотел всего лишь пропустить пару стаканов в баре, чтобы скоротать вечер. А в итоге даже не помнил, как добрался до комнаты. Иронично, что он совсем забыл: теперь нельзя заваливаться посреди ночи на шаткую койку, включать свет, когда хочется, шуметь скрипучим полом, когда хочется, уснуть посередине из-за того, что перепил, когда хочется.       — С тобой всё хорошо?       Если честно, этот вопрос заебал. За последние дни его озвучили раз шесть, а это больше, чем Есенин услышал за всю свою холостяцкую жизнь.       — Ага, — горизонт заваливался, ноги не справлялись с телом, — всё просто в ажуре.       В словах не было сарказма, хотя обычно мужчина отвечал едко. Юноша замельтешил перед ним.       — Что-то случилось?       — Ответить честно? Или в рифму? — он не хотел грубить, правда. Если бы мог, то врезал бы сам себе.       Последнее, чтобы он хотел сделать — это нагрубить юнцу, которому просто с неба упал этот комок зависимостей и мерзостей.       Тёмные глаза пробежали по уставшему и опухшему лицу. А руки повели к заправленной кровати, на которой уже успело чуть нагреться. Одеяло вздёрнуто. Видимо, он разбудил мальца своим вторжением. Сергей сжал пальцами белую простыню (да, он отдал свой комплект соседу, потому что смотреть, как тот спит на старом голом матрасе, было невыносимо), пока рука держалась за лоб. Он успел удариться? Или опять подрался?       Как только глаза предательски начали слипаться, а тело метафорически закружилось, холод, появившийся на правой щеке, заставил Есенина чуть вскрикнуть.       — П-прости! Сейчас будет легче.       Сергей смотрел, как его сосед прижимал к синяку на лице стеклянную бутылку колы. Да. Он и холодильник уступил мелкому. Женя аккуратно касался покраснения, боясь сделать больно.       Оба молчали.       — Тебе завтра на смену?       Недолго правда.       Юноша тихим голосом поинтересовался у мужчины. Словно боялся чего-то… Хотя… Когда живёшь на одной территории с двухметровым, пьяным и вспыльчивым человеком, причины для беспокойства понятны.       — Да.       Голос Сергея был похож на голос провинившегося школяра. Будто он испачкал белую парадную рубашку с красным галстуком, которые мама долго отстирывала и гладила, или разбил хрустальную вазу, в которой по праздникам стояли цветы, или съел закатанную бабушкой на весь сезон банку крыжовенного варенья за раз, так не кстати неубранную с кухонного стола.       — Я сделаю чай.       Женя отдал бутылку в руки, повидавшие тяжёлый труд. На их фоне тонкие пальцы, на которых держались испачканные уже не белые пластыри, выглядели как лапка кролика рядом с лапищей медведя. Взгляд у юноши был хоть и уставший, но обеспокоенный. На его щеках появился румянец… Ну, либо у Сергея началась белая горячка…       Мужчина проводил худую фигуру взглядом, пока его ладонь обхватывала стекло.       — Во что я ввязался?       В этом вопросе не было упрёка. Скорее, боязнь неизвестного будущего. Усталость проедала мысли. Сила алкоголя постепенно угасала, а на её место приходило уныние. Он поставил бутылку на пол рядом с ножкой кровати и надавил ладонями на глаза, чтобы унять ноющую боль.       — Держи.       Сергей даже подпрыгнул на месте. Как, черт возьми, у него получалось так тихо передвигаться, словно привидение, которое плавает по затхлому чердаку?       — Ёб твою мать!       Юноша держал чашку за края, повернув ручку к собеседнику. Этот жест показался Сергею весьма милым. Заботливым.       — Вот почему у тебя постоянно пластыри.       Сидящий забрал кружку, из которой шёл пар. Без сахара. Зелёный.       — Нет, — Женя обнял себя руками, стыдясь своей особенности, — я грызу ногти до крови.       — У всех нас есть свои причуды.       Глоток был тем, что сейчас нужно. Горячий, но не обжигающий. Прогревал, дарил ощущение уюта.       Стоящая фигура опустила взгляд в пол, что-то обдумывая. Женя заметил стеклянную бутылку около ножки кровати, но решил ничего не предпринимать. Он разберётся с этим позже.       — Ты хочешь поговорить?       — Завтра, — мужчина увидел нотки сомнения в глазах юноши, — сейчас я очень устал, помят и не до конца трезв.       Женя сделал пару шагов навстречу и протянул руку с оттопыренным мизинцем.       — Обещаешь?       Сергей поднял взгляд, ухмылка чуть коснулась его лица. Такое ребячество. Такая наивность. Но из-за этого всё и казалось менее удручающим. Они переплели мизинцы…