Последний приговор

      Экипаж остановился неподалёку от небольшой деревни, уютно стоящей между двух покрытых редким лесом холмов на берегу спокойной и медленной речки.       День был ясным, солнечным и безветренным. Безмятежным. Но Гестериену казалось, что откуда-то всё равно тянет редкими ледяными порывами. От них мурашки пробегали по всему телу, и тело вздрагивало в приступе озноба.       Конечно, не ветер — не было ветра. Конечно, не холод — было тепло. Просто здесь должен свершиться Приговор. Интересно, это воображение тревожит душу или хвалёное чутьё Верификатора? Знать бы разницу.       — Свита остаётся, — коротко приказал Палач. — Ждёт у экипажа.       — Но, господин Вершитель, — Шейран выступил вперёд. — Правила допускают присутствие жреца при первом Приговоре Верификатора. Да даже и лекаря надо бы позвать. Юноши впечатлительны, а лорд Вальдрис…       — Правила допускают, я — нет, — отрезал Палач. — Впечатлительный лорд Вальдрис больше… впечатлится, если его свита пострадает от Искажения, иммунитета к которому у неё не имеется. Я не позволяю.       Шейран беспомощно развёл руками, открыл рот, чтобы продолжить уже явно бесполезный спор. Палач остановил это презрительно-любезным:       — После Приговора сможете вытирать лорду сопли и отпаивать микстурами сколько потребуется. Обещаю, я не стану вас торопить.       Гестериен молчал. Он должен был возразить. Мог бы возразить. Верификатор — не марионетка. Его слово не ниже слова Палача.       Но голос застревал где-то между диафрагмой и горлом, превращаясь в невнятный ком. Тогда Гестериен кивнул. Почти незаметно. Как кивают те, кто надеется, что согласия никто не заметит.       Ралсарр, конечно, заметил. Уголок его рта дрогнул усмешкой.       — Рад, что ты согласен с моим решением, — сказал он вкрадчиво и липко. — Рекомендую поступать так и впредь. Идём.       И Гестериен пошёл. Глядя в спину Палача, поднимающегося по узкой тропе на холм. Походка Ралсарра была лёгкой, движения — изящными. Он двигался точно танцор, вот только красота его танца несла в себе неотвратимую угрозу. Всему, что встанет на пути Служения. Для этого они созданы, для этого Вершители раздвигают ткань реальности и всегда оказываются там, где они нужны. Куда их призывает долг и предназначение. Палач не человек не потому, что его когда-то создали искусственно, он не человек, потому что он — функция. И его задача исполнить.       Задача же Верификатора подтвердить истинность Приговора. И для этого надо быть человеком. Почему-то.       — Твои люди хотят защитить тебя, — сказал Палач не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы ты не ждал защиты ни от кого. Чем раньше ты научишься, тем легче тебе будет.       — Я не помню, чтобы я просил тебя об обучении, — вяло огрызнулся Гестериен. — Откуда такая забота вдруг?       — Забота? Ты ошибаешься в формулировках. Если каждый раз рядом будет тот, кто подхватит тебя под локоть, когда ты валишься в обморок, ты станешь падать в обморок снова и снова. А это… утомляет. Меня.       — Я не собираюсь падать в обморок. Если я имел неосторожность признаться тебе в своих опасениях…       Гестериен замолчал, понимая, что все его слова будут услышаны и истолкованы неверно. Чудовищной логикой человека-функции.       — Слабости свойственны людям, мальчик. И простительны им. Я прощаю тебя.       — Это не было извинением! — возмутился Гестериен. — Я не просил прощения, Палач!       — Разве? Но возможно. Я часто путаю оправдания и желание просить прощения, — сказал Ралсарр. — Ваши хаотичные эмоции так похожи друг на друга. Наверное, потому что не несут в себе сколько-нибудь значимого смысла.       — Мне кажется, что, прежде всего, мне надо научиться не разговаривать с тобой, — буркнул Гестериен.       — Но ты хочешь разговаривать со мной, — уверенно ответил Палач. — Хотя ты и не умеешь слушать.       Ещё на самом краю деревни Гестериен ощутил это. Как будто огромная тяжёлая волна побежала от них с Ралсарром. Покатилась по улицам, заставляя людей поспешно скрываться в домах, закрывать ставни или просто почти бегом сворачивать в ближайший переулок.       — «Окна в домах их слепы, когда приходим мы», — процитировал Гестериен слова из Книги Служения. — Я раньше не понимал этой фразы… Теперь — вижу.       — Страх, — презрительно бросил Ралсарр. — Только страх мешает им кинуться на тебя с вилами. Вовсе не твоя святость, Верификатор, что бы там ни писали в твоей книге. Они боятся, даже если уверены в своей невиновности. Верят, что ты увидишь Истину, и всё равно боятся тебя.       — По-моему, они боятся тебя, — пробормотал Гестериен. — И не удивительно.       Палач остановился и посмотрел на него чуть прищурившись.       — О нет, мальчик. Именно тебя. Потому что ты — черта, которая отделяет их от смерти. Меч не опустится на головы тех, чьё Искажение ты не подтвердишь.       Гестериону было не до понятий. Не до философии. Он стоял, смотрел на Палача и не находил в себе сил сделать ещё хотя бы один шаг вперёд. Палач прав. Верификатор — та самая черта между жизнью и прахом. Которой Гестериен Тиен Вальдрис быть не хочет.       На опустевших улицах вокруг были следы брошенной в один миг жизни: инструменты, корзина с мокрым бельём, мешки и вёдра. Детские игрушки. Вот только что деревня жила, и вдруг решила не жить.       И в этот же миг он осознал: Ралсарр не притворяется равнодушным. Он действительно не чувствует. Не боится. Не тревожится. Это не маска — это его суть. Его не беспокоят брошенные кусочки чужих жизней, не задевает чужой страх. Он видит, фиксирует и просто выдаёт выводы.       — А ты уверен, что здесь мы найдём Искажение? — почти что шёпотом спросил Гестериен. — Может быть, его тут нет? Я не готов… Я ничего не чувствую.       — Кроме страха, — кивнул Палач. — Их и своего. Он оглушил тебя, Гест.       Он не заметил, как Ралсарр оказался совсем вплотную к нему. Не заметил движения, когда узкая рука в багровой перчатке легла на горло. Сжала и тут же ослабила хватку, но осталась. Как предупреждение. От пальцев Палача стекал на кожу, и будто даже под неё, леденящий холод.       — В каждом доме здесь, — очень тихо говорил Ралсарр, нависая над Гестериеном. — За каждой поспешно запертой дверью, за захлопнутыми ставнями может скрываться Искажение. В каждом мужчине, женщине или ребёнке. И ты, и я можем чувствовать его присутствие. Сегодня я не требую от тебя этого. Ты предался своему ужасу перед тем, что ещё не случилось. И мы будем заходить в дома. И я буду слушать. Тебе стоит порадоваться.       — Чему?       Зубы Гестериена начали выбивать дробь сами собой, и он никак не мог унять это.       — Я не ошибаюсь. Почти никогда.       — Кто позволил… Кто позволил тебе касаться меня? — неровно выдохнул Гестериен.       Пальцы Палача снова сжались.       — Мне не нужно позволение, чтобы остановить истерику Верификатора. Мне вообще не нужно позволение. Смотри на меня!       Плыла, заволакивала взор тёмная пелена, но Гестериен широко распахнул глаза и увидел совсем близко мерцающий взгляд Палача.       — Ты пойдёшь за мной, Гест. И сделаешь то, ради чего ваш род столетиями прожирал налоги, которые платили эти люди. И будешь делать это столько раз, сколько потребуется для Служения.       Налоги? Он говорит о деньгах? Не взывает к святому долгу, не грозит полной зачисткой — он говорит о деньгах!       Возмущение этой нелепостью было столь сильным, что Гестериен рванулся, забился в руках Палача, захрипел придушенно, отталкивал от себя.       На миг в глазах Ралсарра сверкнуло довольство.       — Ну вот, — он убрал руку. — Уже лучше.       Гестериен потирал горло, продолжая смотреть на Палача замершим взглядом.       — Идём, — сказал Ралсарр и толкнул дверь ближайшего дома.       После четвёртого или пятого визита, Гестериен понял, что не может запомнить, чем вообще отличаются эти дома и эти люди. Всё превратилось в единый поток событий. Похожих, повторяющихся. Вход. Покорно стоящие напуганные люди, прячущие за спины детей, кивок Палача, выход. И новый дом. Испуганные лица, затравленные взгляды, одинаковые слова и жесты.       И шёпот, полный благоговения и ужаса: «Служение…». Везде этот шёпот.       — Здесь, — сказал Палач, остановившись на пороге.       Гестериен окинул взглядом очередной похожий на другие дом. Мужчина и женщина. Молодые. Инстинктивно прижались друг к другу, словно для защиты в единстве. В касаниях, в сплетении дрожащих рук.       — Имя этого дома названо. Судии видят Искажение. Приговор вынесен, — голос Палача равнодушно швырял в пугливую тишину положенные слова. — Служение начато.       Гестериен шагнул внутрь и остановился.       Почти ждал, что в груди что-то дрогнет — он должен был почувствовать. Страх, гнев, отвращение. Хоть что-то. Но не было ничего. Только пустота.       — Что ты чувствуешь? — спокойно спросил Палач.       — Ничего, — прошептал он.       — Прекрасно. Это и есть момент Истины.       — Но… Я должен…       — Ты должен услышать. Не дом, не людей. Себя. Это главное.       Палач медленно обошёл пару, замершую в центре комнаты. Взял мужчину за подбородок, повернул лицо к свету. Потом женщину. Внимательно вгляделся в глаза.       — Я слышу.       И посмотрел на Гестериена.       — А ты?       — Нет, — он замотал головой. — Нет!       — Неудивительно. Иногда Искажение проникает в человека, иногда — в предметы, а бывает, что и в чувства. Как сейчас. А такое сложно услышать. Но у тебя должно получиться. Палач объяснял, словно снисходительный и терпеливый учитель незадачливому ученику. А живые пособия стояли за ним, держась за руки. Пока — живые.       — Любовь — неплохая ширма, — продолжал Ралсарр. — Сильная страсть может напоминать Искажение. И для Искажения — это отличная маскировка. Подойди. Гестериен послушно приблизился. На ослабевших вмиг ногах, сжимая в кулаки вспотевшие ладони.       — Вплотную, — приказал Палач. — И смотри не на них, смотри в себя. Можешь закрыть глаза.       И вот теперь дёрнуло. Накатила тошнота. Под зажмуренными веками фигуры мужчины и женщины пылали яркими контурами. А между ними клубилась, тянулась от одного к другому тьма. Обвивала щупальцами тела, соединяла их.       — Я слышу…       Гестериен сказал это и тут же отпрянул в сторону, словно боялся вляпаться в эту омерзительную тёмную материю.       — Мы просто любим друг друга! — выкрикнула женщина, и голос её сорвался. — Просто любим…       — Возможно, — сказал Палач, глядя только на Гестериена. — Затем мы и здесь. Чтобы не допустить ошибки. Кто из вас?       Мужчина шагнул вперёд. Вскинул подбородок и произнёс с отчаянной ненавистью:       — Я! Ищи во мне, Палач.       Ралсарр будто бы и не слушал его.       — Верификатор, ты должен выбрать, — ровно сказал он. — Не суди — подтверди.       Выбрать? Он должен выбрать, кого будет терзать Палач, чтобы на пределе боли узреть Истину в своей не терпящей сомнения ясности? Как вообще можно тут делать какой-то выбор?       Он не готов. Его учили, рассказывали, наставляли. Но первый же Приговор оказался не таким, как его описывали книги и учителя.       «И войдёшь ты в дом зла, и узришь тенёта Искажения и в человеке всяком, и в доме его. Не пропустишь заразы, не позволишь гнили исторгнуться в мир и пожрать его.»       Но никто не готовил Гестериена к виду жмущихся друг к другу людей, которые сами не понимали, что в их любви поселилось зло.       Они не знали. Не могли знать.       — Они не знали, — повторил вслух Гестериен. — Зачем их мучить за это? Если… Приговор, то исполни.       — Чаще всего — никто не знает, — скучным голосом сказал Палач. — А возможно, Судии ошиблись. Я ошибся. И то, что ты услышал — это их страсть. Может быть, она не такая, как обычно, может, полнится тьмой запретных желаний. Ты готов приговорить их за это? Оставив тень сомнения на моём мече и на своей душе? Или ты всё ещё слышишь тьму?       — Я… — Гестериен прикусил губу. — Я слышал её.       — Но сомневаешься. И я снова говорю: теперь тебе придётся решить, кого мы будем открывать.       Он не сразу понял смысл слов.       — Что?       — Выбор, Гест. Нам не нужно сверять двоих. Мы откроем одного. Этого достаточно, чтобы Истина обрела форму. Искажение не в одном из них. Оно в самой связи. Если заражен один — заражены оба.       — Я не могу…       — Но ты должен, — жёстко отрезал Палач. — Ты — Верификатор. Ты тот, кто открывает глаза миру, даже если для этого нужно выжечь их себе.       Гестериен оглянулся — пара стояла, всё ещё держась за руки. Женщина плакала беззвучно, мужчина стиснул зубы, не отводя взгляда от Палача.       — Открой меня, — прошептала женщина.       — Нет, её не трогайте, — процедил мужчина. — Я сказал — меня.       — Смотри, — сказал Палач. — Мы наблюдаем, как Искажение защищает себя. Оно умеет жертвовать частью ради целого. Оно умеет лгать, притворяться любовью. Или… быть ею.       — Или же каждый хочет спасти от мук другого, — прошептал Гестериен.       — Или так, — легко согласился Палач. — Но если ты хочешь увидеть Истину — выбирай.       — Женщина, — глухо сказал Гестериен.       Он сам не понял, почему назвал её. Её слёзы были настоящими. Но что-то, что отзывалось на них в душе лорда, звучало … фальшью. Или страхом, который казался не личным, а чужим. Искажение? Так оно звучит?       — Выбор сделан, — произнёс Ралсарр, и звук застёжки, удерживающей бич на его поясе, показался немыслимо громким.       Гестериен попятился назад к двери.       — Стоять, — бросил Палач. — Бич не для неё. Для него.       Змеистое плетиво свистнуло в воздухе, обвивая тело бросившегося в этот миг на Ралсарра мужчину. Точно под рёбрами. И ещё раз — по ногам.       Два мгновения, два удара сердца, и мужчина уже корчится на полу. Неспешно Палач подошёл и встал прямо над ним. Нагнулся, вздёрнул голову мужчины за волосы и точным ударом кулака лишил его чувств.       — Идём, — сказал он женщине, подталкивая её к двери в спальню. — Гест, дом не покидать. Я позову тебя.       И начался кошмар. Который Гестериен не мог себе даже вообразить раньше. Благо, он не видел, но он слышал. Сидел у стены, прямо на полу, закрывал уши, прятал голову в колени, бил себя ладонями по ушам, но не слышать всё равно не мог.       Тихонько подскуливал в собственные колени, давил подкатывающую к горлу тошноту и не замечал слёз, катящихся по щекам.       — Верификатор!       Гестериен замер на пороге спальни. Глотал едкую желчь, давился ею, стараясь не смотреть на женщину, лежащую на кровати. По её телу пробегали волны судорог, из горла вырывался монотонный низкий вой, в котором уже не было ничего человеческого. Просто истерзанное существо, обезумевшее от боли.       — Ближе, Гест. Смотри.       Теперь он видел. Отчётливо. У самой шеи что-то оживало. Сначала — движение, едва различимое. Затем пульсация, точно кто-то пытался дышать под кожей. И вскоре из этого места явилось нечто, похожее на цветок: лепестки, если их можно было назвать так, были тонки, пронизаны тончайшими вибрирующими… нервами? Они мерцали изнутри багровым светом. Они шевелились в воздухе, отзываясь на каждый судорожный вдох женщины. Между лепестками тянулись нити, как из нароста плесени. Струящиеся и живые, проникающие сквозь кожу, сквозь ткань, сквозь реальность.       Цветок Искажения. Он цвёл — яростно, безумно, прекрасно. И в его пламени не было любви. Только попытка быть ею. Казаться. Чтобы беспрепятственно завершить созревание и выпустить споры, способные заполнить собой весь мир. И утопить его в Прорве.       — Подтверждаешь ли ты Истину, Верификатор? — голос Палача спугнул видение.       — Подтверждаю.       — Приговор справедлив?       — Приговор справедлив.       Меч Карателя сделал свою работу быстро и чисто. И с женщиной, и с мужчиной. Палач вытер лезвие подхваченным со стола вышитым полотенцем и вложил меч в ножны. Они вышли из дома молча. И только когда Гестериен закончил жадно глотать воздух улиц, Палач сказал:       — Мы успели вовремя. Вторая стадия Искажения. Если и были выбросы первых спор, они нежизнеспособны.       — Почему? — Гестериен смотрел прямо перед собой воспалёнными сухими глазами. — Почему они не замечали этого? Они не врали, так ведь? Они не знали, что искажены.       — Может, и замечали, — пожал плечами Палач. — Страсть становилось всё труднее утолять. Любовь превращалась в голод. Прикосновения — в ожоги. Желание лилось через край, как молоко, убежавшее с плиты. Но сказал бы ты себе: «Я искажён»? Или подумал бы, что влюблён по-настоящему?       — Я не знаю, — устало и тихо сказал Гестериен. — Я ничего не знаю ни про любовь, ни про то, как под неё маскируется Искажение. Я знаю только то, что прочёл в книгах. Которые оказались бесполезны. Это… нельзя выучить. Это надо пережить.       — Хм. Возможно, я поторопился с оценкой твоих возможностей, — хмыкнул Палач. — По крайней мере, ты делаешь верные выводы, когда тебе больно. Это хороший признак.       Гестериен взглянул на него, вдруг ощутив прилив самой настоящей ярости. Этот… это существо сейчас хладнокровно прирезало двоих человек, но говорит так, словно Палач просто выпил кружку пива в ближайшем трактире.       — Моё имя: Гестериен. Прекрати называть меня этой собачьей кличкой! Не Гест, не мальчик. Гестериен.       — А ты прекрати вести себя, как истеричная фрейлина, Гестериен Тиен Вальдрис, — с вкрадчивой, почти ласковой интонацией сказал Палач, глядя ему прямо в глаза. — И я тогда подумаю, позволить ли тебе ходить рядом, или нужно таскать тебя на поводке за собой. Ты в Служении, мальчик, а не на благотворительном балу. Эти люди стояли и ссались в штаны от страха, пока ты «не хотел делать выбор». Пока ты ломался перед ними и мучил их ожиданием и зрелищем слабости. Своей, Верификатор.       В его словах не было и тени осуждения. Была презрительная ледяная насмешка. Он будто хлестал Гестериена по щекам белоснежной бархатной перчаткой. Унизительно размеренно. Без эмоций.       — Впредь постарайся думать не о своих переживаниях, а о тех, кого ты приговариваешь. И о долге перед теми, кого ещё можно спасти. Понял меня… Гест?       Никто и никогда так не разговаривал с лордом Вальдрисом. И никогда ещё он не испытывал одновременно такую ненависть и такой стыд.       И эти два чувства смели вину и жалость словно ураганным ветром. А Палач смотрел на него иронично и выжидающе.       — Я всё ещё жду ответа, мальчик, — сказал он.       — Понял, — процедил сквозь зубы Гестериен и стремительно зашагал по улице.