Последний приговор

      Считается, что первый Верификатор рода Вальдрис провёл в Служении всю жизнь. Вместе с Палачом он бродил по всему миру. Пересекал континенты и моря, входил в сияющие дворцы правителей и трущобы, где гнездились отчаяние и болезни. Искал Искажение и подтверждал Приговоры.       И так и помер где-то в пути. Но Искажение тогда было остановлено. И поныне род Вальдрис считается самым уважаемым. Даже несмотря на некоторые неоднозначные слухи о предыдущем Служении.       Гестериену с детства внушали почти благоговейный ужас перед перспективой посрамить ненароком родовую честь. В бесчисленных правилах для Верификаторов можно было утонуть, а в рассуждениях о морали — задохнуться.       Символ беспристрастности, символ бескорыстия, символ чистоты души и плоти. Не будь Служения, впору запереть в хранилище под стеклянный колпак.       Но нигде не было записей о том, является ли нарушением правил, когда под взглядом Палача кровь приливает к щекам и ушам Верификатора. А от прикосновений ледяных пальцев по позвоночнику рассыпаются крупные мурашки, и волоски на шее встают дыбом.       Возможно, всё это от того, что Палачей создавали именно такими… Притягательными.             Гестериен много читал об этом. Если точнее: всё, что было доступно.       Первые Палачи были созданы во времена, когда Искажение или Гниль Миров — так его тогда называли — проникло на Вершины. И борьба с Искажением превратилась в череду фатальных ошибок. Множество миров погибло под ложными Приговорами. Тогда Судии развернули проект «Исполнение».       Палачи стали мечом Закона. Идеальным, точным, беспристрастным.       Их выращивали в лабораториях Вершин, обучали, вшивали в тела магические глифы, укрепляли дух могущественными заклятиями, собранными из множества людских миров и, поговаривали, что не только людских.             Выживал не каждый. Но тот, кто проходил все процедуры и ритуалы, становился недоступным для коррупции, неспособным к жалости, безупречным в своём предназначении. Совершенным. Чтобы даже страх перед Палачом запоминался людям как форма восторга и преклонения.       Да-да — так и было написано. «Как форма восторга и преклонения».       Ни первого, ни уж, тем более, второго Гестериен не испытывал. А что испытывал, и сам не понимал.       Интерес. Раздражение, зудящее где-то под кожей. Возмущение и восхищение. Целая мешанина из чувств.       Вот и сейчас, глядя как Ралсарр движется по улицам Лембры — изящный, гибкий, в своих красных, плотно облегающих тело доспехах — Гестериен думал, что думать надо бы не об этом. А, к примеру, где искать источник Искажения среди этих чистеньких улиц и улыбающихся прохожих.       — Что я должен заметить? — спросил Гестериен, когда они уже прилично удалились от центра городка. — Я же могу что-то видеть, да? Чувствовать?       — Можешь, — рассеянно ответил Палач. — Иногда. Иногда — нет.       — А ты?       — Я — чаще. Но тоже не всегда. Проще всего с людьми или предметами. Сложнее — как здесь — с памятью. Или со временем. А значит, и источник спрятан надёжно. Или… вовсе не прячется.       — Не прячется? Что ты имеешь в виду?       — История, Гест, — Палач остановился. — Возможно, Искажение проникло в какую-то историю этого места и изменило воспоминание о ней. А потом и создало иллюзорную петлю исполненного Приговора. И поселилось в этом чудном городишке, чтобы вырасти и набраться сил. Что тебе известно о Лембре? Это же доходные земли твоего рода. Были ли тут какие-то нашумевшие события? Малые инциденты Искажения?       Гестериен задумался, припоминая всё, что могло бы хоть как-то помочь. Мирный процветающий городок. Виноградники. Знаменитые на всю провинцию праздники урожая.       — Пару лет назад… Во время праздника молодого вина, — сказал он. — Тогда нам сообщили, что было замечено Искажение, но местные жрецы Истинной Цепи избавились от искажённых и зачистили их дома с помощью литаний.       Ралсарр презрительно дёрнул плечами.       — Ваш страх перед судом Вершин настолько велик, что вы предпочитаете довериться слепцам и дилетантам. В итоге количество инцидентов растёт, и Вершины объявляют Служение. Зачастую — с Карателями, вместо обычных Палачей. Невероятная недальновидность и малодушие.       — Мы люди, Палач, — тихо ответил Гестериен. — И нам страшно, когда приходят те, кто способны одним решением приговорить целый мир. Знаешь, как говорят у нас? Пусть дети плачут ночью, лишь бы не запели утром гимн Служению.       Палач скривил губы ещё презрительнее.       — Я мог бы подарить тебе амбарную книгу с записями таких поговорок, Гест. К счастью, у меня прекрасная память, и нет нужды таскать с собой барахло. «Служение не лечит — оно ампутирует. Лучше прогнуться под Искажение, чем выпрямиться под клинком Палача.» Такое тоже у вас говорят? Думаешь, стоит положиться на фольклор малограмотных фермеров? И оправдать вероятность мировой катастрофы? Ладно, ты пока не способен понять меня в нужной мне степени, мальчик. Пошли найдём этого…. местного творца волшебных литаний, способных изгнать Искажение.       Жрец Истинной Цепи. Такой же, как и все они. Такой, какими их привык видеть Гестериен. Белая с золотым шитьём мантия, амулет церкви на цепочке. Аккуратная стрижка и аккуратные речи. Поклоны.       Но и без быстрого и торжествующего взгляда Палача Гестериен понял — они нашли источник. Потому что этот жрец видел их впервые. Потому что смотрел с испугом. Потому что для него реальность была сохранна.       Ралсарр встал перед ним и зачитал полную форму Приговора:       — Не дозволено оставлять Искажение в доме и в сердце, в человеке и в чувствах, и в земле всякой. Ибо, где оно прорастает — там погибает мера, и Истина утрачивает форму. Так мир начинает скольжение в Прорву, пока не будет поглощён ею. Мы здесь, чтобы помешать и вернуть Истину в опоры мира. Верификатор — око, Палач — меч, Служение — путь. Да будет Приговор исполнен, да не пропустит он Гниль Миров.       Торжественно. Холодно. Зачем?       — Да будет Приговор исполнен, — тихо отозвался жрец, сложив пальцами знак Цепи. — Я готов принять его.       — Не готов, — мрачно сказал Палач. — Я не вижу мотива. Верификатор не подтвердит.       Жрец слабо улыбнулся.       — Во мне нет Искажения, Вершитель. Только память о нём. Поэтому ты не видишь. Я хотел спасти их. И забрал их память себе.       — Исказил. Дал им ложную. Как?       — Я не знаю, — жрец пожал плечами. — Я очень хотел спасти их. Вот и всё.       — Расскажи мне, — велел Палач.       — Это было на празднике. Искажение пришло в Лембру с семьёй фермера с дальних виноградников. Мы читали литании хвалы урожаю. И мы увидели глаза фермера и его детей. В них была Гниль Миров. И мы уничтожили этих людей, как предписывает закон. Тут же, на площади… Сожгли.       — Но не остановились на этом, — кивнул Ралсарр. — Продолжай.       — Люди не остановились, — скорбно вздохнул жрец. — Было сожжено ещё несколько семей из тех краёв, которые приехали на праздник. Прямо с их повозками, прямо в них. А потом наступило утро. И раскаяние. Я хотел помочь людям. Эта вина уничтожала их. И я читал литании Служения на площади несколько дней. Рассказывал о том, как свершился Приговор. И люди стали верить. Они хотели верить. И память изменилась. Фермеры были казнены по Приговору. Палач исполнил, Верификатор подтвердил.       — Но ведь… — Гестериен вскинулся возразить, но Палач жестом остановил его вопросы.       — Ты готов принять Приговор себе, — сказал Ралсарр. — В чём ты видишь свою вину? Ты остановил Искажение, ты спас людей от чувства вины и избавил их от кошмара воспоминаний о том, как их руки поджигали повозки с невинными детьми. Эти воспоминания не дают спать по ночам только тебе, жрец. Только ты слышишь крики каждый раз, когда ступаешь на брусчатку рыночной площади. Так за что ты судишь себя?       — Я не сумел остановить людей, когда они обезумели, — жрец склонил голову. — Я заслуживаю смерти.       — Ты перепутал, — холодно сказал Ралсарр. — Я не убийца. Я Палач. И Приговор нельзя исполнить без подтверждения. Верификатор, скажи мне, что ты видишь сейчас.       Гестериен с отчаянием вглядывался в лицо покорно стоящего перед ними мужчины. И не видел ровным счётом ничего. Только раскаяние, только смирение. Обычное — человеческое. Но под силу ли человеку изменить реальность? Дать жителям целого города ложные воспоминания?       — Я ничего не вижу, Палач. Но он же лжёт и при этом не лжёт. Потому что верит сам? Я… могу спросить у него?       — Если видишь в этом необходимость, — равнодушно бросил Ралсарр и дёрнул застёжку крепления бича. — Зачем тебе моё разрешение?       — Скажи, жрец, — голос дрожал предательски. — Как так вышло, что жители говорят, будто Приговор был исполнен три дня назад? Как ты объяснишь это? Ведь прошло гораздо больше времени с… того события.       — Я не знаю, милорд. Вы хотите сказать, что мы не уничтожили Искажение? Что оно до сих пор во мне?! И подстроилось под ваше появление? Что… всё было напрасно? Все эти смерти…       Теперь жрец выглядел напуганным. Поражённым. Его взгляд метался с лица Палача на лицо Гестериена, как пойманный между натянутыми тросами ловушки зверь.       — Мы откроем тебя и увидим, — сказал Палач. — Судии приговорили этот источник. Если он в тебе — Приговор будет исполнен. Сними свою мантию, жрец.       Гестериен потряс головой, отвернулся и шагнул назад, чтобы выйти из этого скромного жилища на воздух и переждать самое страшное снаружи.       — Останься.       Приказ упал каменной глыбой на плечи. Гестериен замер.       — Имей мужество к Служению, Верификатор. Я пощадил тебя в первый раз. Больше этого не будет. Ты должен видеть, ты должен почувствовать боль того, кого приговариваешь. И запомнить её. Это твой долг, такой же, как подтверждение Приговора.       Палач говорил это обыденным тоном, без пафоса и надрыва. При этом умело и ловко привязывал уже обнажённого по пояс жреца к столу, смахнув прямо на пол нехитрую утварь. Свистнул бич. Гестериен судорожно сглатывал горчайшую слюну, но глаз отвести не смел. И уши закрывать, как в прошлый раз, — тоже. Отчего-то казалось, что Палач наблюдает за ним, хотя до этого ли ему было?       Остро пахло потом и кровью. Удары рвали кожу на спине и плечах жреца, он уже выл в голос. И молился, и каялся. И снова выл, выворачивая суставы в бессильных попытках вырваться.       Гестериен отчаянно вглядывался, вслушивался, вчитывался во всё, что видел, чтобы увидеть то, за чем они пришли. Искажение. Увидеть и тем самым подтвердить. Увидеть и остановить эту чудовищную жестокую экзекуцию.       Но, видимо, предел ещё не был достигнут. Предел, когда — по словам Палача — боль открывает душу жертвы полностью. До самого дна, где обычно и прячется Искажение.       Гестериен взглянул только один раз на Ралсарра. И отшатнулся. Невозмутимое лицо, почти маска, но на бледных сухих губах тень улыбки, а во взгляде под чуть опущенными ресницами пляшут лазурные огоньки.       Ему… это нравится?       Невозможно. Немыслимо. Отвратительно.       — Смотри на него, — низкий голос не позволил уйти в переживания. — Смотри!       И Гестериен смотрел. С рукой у горла — сдержать рвотные позывы, с терзающей болью внутри, которая скручивает душу в узел при каждом падении плетива в уже бесформенную массу кровавой плоти.       Которая становилась… чёрной. И стекала по столу кровь, похожая на смолу. И дрожал раскалённый отчего-то воздух, а в воздухе кружились блёклые лепестки.       Искажение.       — Подтверждаю Истину! — закричал Гестериен, оседая на пол. — Приговор справедлив.       Там на полу свернулся, подтянул ноги к животу и заскулил тихонько. И скулил так, пока не услышал короткий хлюпающий звук, когда Палач перерезал жрецу горло.       — Поднимайся, — сурово сказал Палач, протягивая ему руку. — Сейчас сюда придут люди. Недопустимо, чтобы тебя видели таким.       — Люди?       Какие люди? Те, что стояли у дверей в дом своего жреца, слушали его дикие крики и не решались войти? Или те, которые вдруг осознали, что почти два года их жизнь была ложью, а спокойствие — иллюзией?       Палач не стал отвечать. И не стал больше предлагать руку. Просто поднял за шиворот как щенка и поставил на ноги. А потом заглянул в глаза, скривился и залепил не сильную, но резкую пощёчину.       А Гестериену захотелось сказать ему: «спасибо». Но он не сказал.

***

      Мэйнар был неумолим, когда заставлял пить своё зелье. Обычно безразличный ко всему, кроме вина, лекарь становился стенобитным тараном, если речь шла о здоровье лорда.       — Пейте, милорд, — настаивал он, едва не вливая настойку в рот Гестериена насильно. — Или я буду вынужден просить Шейрана и Норса держать вас.       — Я не желаю дурманить свой разум, лекарь. Я уже выпил целый флакон и не собираюсь прыгать из окна спальни от отчаяния и переживаний. Достаточно.       — Если вы изволите прыгнуть в окно, то скатитесь по навесу над входом, милорд. Так что это меня беспокоит мало. Это зелье необходимо, чтобы снизить последствия после переживания Приговора. Облегчить вашу боль и вину. Не заставляйте меня говорить эти очевидные вещи вслух, милорд. Просто доверьтесь моим знаниям.       Гестериен перехватил его руку и отстранил её. Потом сел на край кровати и сказал не глядя на лекаря:       — Я не хочу облегчать себе боль и вину, Мэйнар. И я не хочу доверять твоим теоретическим знаниям о том, что нужно Верификатору после Приговора. Прости, но я буду доверять только тому, что чувствую сам. Я не желаю каждый раз из-за страха боли и вины отлёживаться под дурманом твоих зелий. Моя боль — часть моего Служения. Так мне кажется.       Лекарь покачал головой, но склянку свою отставил на тумбочку. Он смотрел на Гестериена, а в его глазах теплилось что-то напоминающее жалость. И это было неприятно.       — Я не имею права спорить с вами, милорд, — смирился лекарь. — Но я оставлю зелье тут. Пообещайте мне, что прибегнете к его помощи, если вам станет совсем плохо.       Дождавшись кивка лорда, Мэйнар вышел из комнаты.       Искажение в городке уничтожено. Лембра вспомнила своё преступление. Дорога продолжится завтра. Верификатору милостиво позволено провести ночь в таверне, на кровати с чистым бельём. А потом пойти дальше, оставив за спиной возрождённую им трагедию.       Палач… Палач передал его с рук на руки свите и куда-то исчез. Вероятно, резать на себе новые глифы. Или пить вино. Или играть в карты с Кучером на чью-нибудь душу. Или на какой-нибудь мир.       Гестериен глупо хихикнул. Должно быть, мэйнарово зелье начало действовать. Хорошо, что отказался от второй порции. Лежал бы сейчас, глазел в потолок и смеялся идиотским мыслям. Или мирно спал. Без кошмаров.       Но изгнать кошмары — значит предать ту боль, что испытал несчастный жрец. Обесценить её. Верификатор обязан разделить Приговор с каждым из приговорённых. В этом смысл Служения исполняющих Приговор. Чтобы не превратить высокую миссию в бойню. Не позволить себе лёгкости, подтверждая чужую муку и смерть. Не привыкнуть.       Но как же больно вспоминать…       — Ты отказался от зелья, — сказал Палач.       Гестериен не понял, как Ралсарр оказался в комнате. Стоял себе у двери, опершись плечом о косяк, и смотрел на лорда.       — От второй склянки, — ответил Гестериен пересохшими вмиг губами.       — Почему? Было бы легче.       — Не хочу… легче.       И Палач кивнул с пониманием. И одобрением.       Можно гордиться собой. И презирать себя за то, что так быстро стал зависеть от одобрения идеального надменного жителя недосягаемых Вершин.       — Скажи мне, — хрипло произнёс Гестериен, — как получилось так, что Искажение притаилось в самом жреце? Так надолго? Почему он сам ничего не понял?       Ралсарр пожал плечами.       — Я говорил тебе как-то, ты не услышал. Труднее всего искать Искажение в душах тех, кто свято уверен в своей правоте. В том, что творит благо. Поверь, на Дороге я предпочту иметь дело с десятком искажённых мерзавцев, чем с одним праведником, уверенным в том, что он праведник.       — Но ведь этот жрец и был праведником! — в отчаянии воскликнул Гестериен. — Он спасал жителей, он забрал их боль и ужас содеянного.       Ралсарр прищёлкнул языком.       — Гест, ты никак не можешь понять. Искажению все равно праведник или преступник. Оно заберёт любого и сожрёт с одинаковым аппетитом. Вот только нам искать сложнее в прекрасных и чистых душах. Но ты же снова задаёшь ненужные вопросы, потому что боишься задать нужный. Снова трусишь, мальчик. Говори.       И почему, когда он приказывал, не послушаться казалось невозможным? Почти преступлением.       — Ты наслаждался этим, — тихо сказал Гестериен. — Я видел. Там. Он кричал. А ты улыбался. Ты хотел это делать.       — Да, — невозмутимо ответил Палач. — И что из этого?       — Это отвратительно. Я подтверждаю Приговор, глядя на пытку, которую ты… Жаждешь?       Палач плавно приблизился к нему. Присел на корточки перед кроватью, вглядывался в глаза. А в его глазах оживала лазурь, плескалась глубокими переливами.       — Я наслаждаюсь точностью, Гест. Я наслаждаюсь, когда лезвие входит без рывков или когда бич падает ровно туда, куда мне нужно. Когда истина, спрятанная в страхе, выходит наружу. Когда мир хоть на миг перестаёт врать. — Ралсарр помолчал немного. — Это не похоть. Не жестокость. Это завершённость. Удовольствие лекаря, завершившего вскрытие гнойной раны. Или архитектора, закончившего чертить проект моста.       Гестериен криво улыбнулся, едва выдерживая пристальный взгляд Палача.       — Ты не лекарь. Ты не архитектор. Ты убиваешь. Но…       — Но? — губы Ралсарра дрогнули лёгкой улыбкой.       — Я — Верификатор. Моя работа — видеть Истину. Правду. — Гестериен замер от осознания того, что собирался сказать сейчас. — А правда в том, что ты не просто вершишь Приговор. Ты веришь, что должен любить это. Что если не полюбишь — сломаешься. Я вижу так, Палач.       Ралсарр поднялся и сел рядом с Гестериеном. Недостаточно близко, чтобы нервировать, но достаточно — чтобы почувствовать, что он слишком близко.       — Верно, Гест, — одобрительно сказал Палач. — Ты всё видишь верно. Меня не создавали, чтобы страдать. Меня создали, чтобы справедливый Суд был возможен. Если бы я мучился после каждого Приговора, как ты, мы бы не дожили до завтра. А Искажение поглотило бы вселенную рано или поздно. Моя жажда — это не изъян. Это якорь. Я хочу власти над болью, потому что кто-то должен её хотеть и не чувствовать раскаяния за это желание. Кто-то должен быть последним, кто не дрогнет, когда боль станет невыносима даже для зрителей. Если нужно страдать — это твоя работа. Моя — дойти до конца. Открыть и показать тебе Истину. И вместе мы несём Приговор. Делаем его неподвластным никаким влияниям извне. Неоспоримым.       Гестериен помотал головой и вскинул руки, словно хотел зажать уши. Но потом безвольно опустил их на колени.       — Почему? — прошептал он. — Почему это так? Почему нельзя просто… убить? Без пытки, без всего этого ужаса?       — Даже если отбросить в сторону риск ошибки? — снисходительно усмехнулся Палач. — Мальчик, ты сам прекрасно знаешь, почему. Искажение не уходит с уничтожением источника. Единственный способ нейтрализации спор — Истинный Приговор. Мы должны явить Истину Прорве. Не мы придумали эти правила, но нам жить по ним.       — И тебе это даже нравится, — выдохнул горечь в слова Гестериен. — Не понимаю…       — Посмотри на меня.       Гестериен повернул голову. Взгляд в упор. Глаза Палача — глубины, где умирают миры. Голос Палача оседает мягким пеплом.       — Что мне ответить? Это я, Гест. Я не человек. Я — Приговор. Меня не надо понимать. Меня нужно выносить. Или…       Он наклонился. Близко. Слишком близко.       — Или подтверждать.       Гестериен не мог бы точно сказать, что происходит. Заворожённо он рассматривал бледное и худое лицо Палача, шрамы, синие провалы глаз, и слова вырвались будто сами собой.       — Я подтверждаю…       — Хороший мальчик, — прошелестел ответ.       И надо бы возмутиться, но сил не осталось. Должно быть, зелье…       — Теперь спи, Гест. Спи. Завтра будет Дорога.       Почудились ли эти слова? Привиделось ли, как руки Палача укладывают лорда на кровать, укрывают одеялом? И холодные пальцы, скользнувшие по щеке, и губы у самого уха.       Было ли?..