Последний приговор

      И потянулась дорога. Куда на этот раз? Да кто же знает, кроме бессловесного порождения межмирья или иной какой магии — Кучера. Не знать цели, места — может, это и правильно. Нет возможности переживать заранее.       После Лембры свита поглядывала на Гестериена с некоторым боязливым любопытством. Не рассыпался ли от страданий лорд Вальдрис? Не оскорблён ли до глубин своей чистейшей души грубостью и жестокостью Палача?       А лорд Вальдрис думал о том, как выглядит глиф Лембры на коже Ралсарра. Интересно, где он его оставил. На спине? На груди? Вырезал прямо над сердцем или в том месте, где у Палача сердце должно быть, но уже давно нет ничего, кроме клейма Служения?       — Что ты пишешь, Шейран? — спросил Гестериен, когда ему надоело это молчаливое ожидание и собственные не слишком достойные и пристойные мысли.       Жрец убрал руку с раскрытой книги у себя на коленях.       — Это книга Исчезнувших имён, милорд. Я записываю туда тех, кто пал жертвой Искажения. Они заслуживают остаться в памяти. В летописях. Потом, если Истинная Цепь будет к нам милостива, и Служение завершится, я напишу большую литанию. И её будут читать каждый год во всех храмах.       — Благое дело, — раздался спокойный голос Палача.       — Благое, — с вызовом повторил Шейран. — Вам это кажется ненужным? Бессмысленным?       — Я сказал ровно то, что хотел сказать, жрец. Память не должна умирать.       Шейран часто заморгал — смутился. Нечасто такое увидишь.       — Прошу прощения, Вершитель. Я…       — Привыкли к моему цинизму? — хмыкнул Палач и снова уставился в окно. — Не сегодня.       Потом, помолчав, добавил:       — Хотя иногда, увы, память хоронят под литаниями. Так глубоко, что потом не найдёшь. Кстати, Гест, твой сегрет крадёт вещи, ты знал?       Гестериен опешил.       — Что? Какие вещи? У кого?       — В местах, где мы проводим Служение. Спроси у него сам.       Норс Лагенна прятал глаза. Его щёки горели, и уши — тоже. Он хрустел сцепленными пальцами так, будто готов был их сломать.       Палач теперь смотрел на него. Не с осуждением — с интересом. Под этим взглядом парнишка съёживался ещё больше, втягивал голову в плечи.       — Да… Милорд, простите, я брал… Всякие мелочи. Ложечку в таверне. Курильницу в храме. Маленькую.       — Помилуй Цепь, — поморщился Гестериен. — Зачем?!       Сегрет опустил голову низко-низко и выдавил с трудом:       — На память. Я хотел, чтобы оставалось. У меня тоже. Что-то.       — Видите, господин жрец, память стоит хранить, и каждый это делает по-своему, — многозначительно сказал Палач.       И рассмеялся вдруг под осуждающим и возмущённым взглядом Шейрана.       — Я никогда не привыкну к вашему цинизму, господин Вершитель, — с досадой сказал жрец, поджимая губы.       Но Гестериен заметил, что досада была слегка притворной. Словно бы почтенный служитель немного, но начинал симпатизировать Ралсарру. Странно.       — Привыкнете, — пообещал Палач. — Нам всем придётся ко многому привыкнуть.       И посмотрел на Гестериена. И улыбнулся, как всегда, одними губами.       — Норс, — лорд перевёл взгляд на сегрета. — Больше не бери чужих вещей. Если заметят, будет неловко. Ты понял?       — Да кто заметит-то…       — Норс Лагенна, это приказ твоего лорда.       — Да, милорд.       Парнишка отступил и вернулся на своё место, рядом с сундуками и дремлющим лекарем. Виноватым он не выглядел совсем.       Жрец снова склонился над своей книгой, а Гестериену пришлось делать вид, что он смотрит в окно. Потому что теперь Палач не отрывал от него пристального и очень навязчивого взгляда.       Вот что это такое?

***

      Ночевали в небольшой деревне. Гестериен с облегчением услышал, что Служения тут не требуется, просто есть возможность заночевать не в лесу у костра, а в доме старосты, который охотно уступил жилище для нужд лорда Верификатора и его свиты.       — Значит, ты всё-таки говоришь с Кучером? — спросил Гестериен у Палача. — Как ты узнаёшь, что вот тут Служение, а здесь просто стоянка?       Он сам пришёл к Ралсарру, который устроился на ночлег в недавно отстроенной плотницкой — дом старосты был совсем не велик, а делить комнату со свитой господину Вершителю, конечно, не по чину.       Пахло свежеструганным деревом и разваренной кашей, которая стыла на одном из верстаков. Норс принёс Палачу ужин — позаботился. Боится Вершителя до потери речи, но никогда не забывает услужить.       Ралсарр сидел на широкой скамье и натирал мягкой тряпочкой свой бич. Или убирал с него незамеченную ранее подсохшую кровь.       — С Кучером? Можно сказать, что говорю, да, — ответил он Гестериену на вопрос, не прерывая своего занятия. — Ты пришёл сюда спросить об этом?       — Нет, — вздохнул Гестериен, усаживаясь рядом с Палачом.       Бич лежал на коленях Ралсарра, свёрнутый в плотное кольцо, как сытая змея. Его кожа — гладкая, чёрная, с глубоким, почти живым блеском, плетение напоминает чешую. Ралсарр окунул угол тряпки в металлический пузырёк. Раствор пах незнакомо — горько и остро.       Он смазывал каждую плетёную жилу аккуратно, с особым вниманием к изгибам. Пальцы Ралсарра двигались с методичной… нежностью. Палач обводил узлы, разогревал ладонью участки, где влага впитывалась хуже, проверял упругость кожаных жил, поглаживал, будто спинку любимого зверька.       Гестериен заворожённо смотрел, как эти длинные тонкие пальцы скользят по плетиву бича, и молчал, не решаясь начать обдуманный в дороге разговор.       — Что ты делаешь?       Ралсарр насмешливо покосился на него.       — Пропитываю специальным раствором. Он сохраняет кожу эластичной. Ивос должен оставаться податливым. Должен слушаться. Как всё, что существует для исполнения Приговора.       — Ивос? Ты дал имя бичу?       — Это его имя, — кивнул Палач. — Ну, так он сказал мне.       Против воли Гестериен не сдержал нервный смешок.       — Ты разговариваешь со своим кнутом?       — Нет. Я слушаю его, Гест. И готов слушать тебя. Говори, пока мой ужин не остыл совсем.       — Я, кажется, понял, что это, — сказал Гестериен, когда молчание снова сделалось слишком плотным.       Ралсарр даже не поднял взгляда.       — Что «это», Верификатор?       Голос Палача был почти равнодушен. Почти.       — Когда я первый раз спросил тебя, зачем ты режешь себя. Ты сказал, чтобы я сам дал этому смысл.       — И?       — Я дал.       Теперь Палач всё же поднял голову. Улыбка привычная — холодная, чуть насмешливая, но в глазах осторожное ожидание. Одобрительное.       — И что же ты решил, мудрец?       — Это… возможность оставаться живым. Чувствовать хоть что-то снаружи. Не внутри. Не только внутри…       Гестериен сбился. Слова теснились в горле. И рвались наружу, и отчаянно наружу не желали.       — Это слишком больно. Когда только внутри. И я тоже хотел бы иметь такую возможность… Как у тебя. Ты научишь меня?       Он боялся смотреть в лицо Палача. Боялся увидеть там презрение и холод. То, что и делало Ралсарра таким, каков он есть. Нелепость, абсурд, безумие. Бояться, что это существо будет вести себя, как должно себя вести.       Тишина длилась слишком долго.       Слишком быстро. Слишком резко метнулась рука.       Жёсткие пальцы сжали подбородок лорда. Больно. И в невыносимо синих глазах не было холода. И презрения не было.       Любопытство было. И угроза. От которой не было плохо. От неё было волнительно.       — Не вздумай пробовать без меня, Гест. Живым тебя сохраню я. По моим правилам. И только так. Согласен?       Последнее слово он жарко выдохнул в лицо Гестериена. Почти касаясь губами его скулы.       — Согласен…       И жёсткие пальцы стали на миг ласковыми — отпустили и чуть погладили подбородок, едва-едва коснулись шеи.       И Гестериену хотелось, чтобы это касание длилось чуть дольше. Немного дольше.       — Покажи мне глиф Лембры, — попросил он, чтобы не просить о другом.       Палач довольно прищурился. Глядя в глаза Гестериену, начал расстёгивать ремешки тугого ворота.       Незамкнутый круг, короткий росчерк наискосок. Глиф был маленьким, но явно глубоким — края заметно припухли и покраснели. На груди, чуть ниже правого соска, рядом со старым белёсым шрамиком в виде короны.       — А это? — хрипло спросил Гестериен, отчего-то стыдясь смотреть на тёмный сосок.       — Один из моих первых Приговоров. Король.       — Король?       — Да. Искажению всё равно, кого заражать. Я приговаривал и королей, и бродяг, и святых, и величайших злодеев. Мне тоже всё равно, мальчик. Не суди — исполни.       Голос Палача звучал спокойно и даже мягко.       — Твои глифы — тебе же больно? — Гестериен мысленно ругал себя, но остановить поток слов не мог. — Потом тоже больно. Вот этот… Лембра. Он воспалён. Доспехи трут, должно быть, это мучительно.       — Ты спрашиваешь, будет ли так же больно тебе? Или тебе просто хочется быть частью этого? — Палач прищурился, и в его голосе прозвучало не осуждение, а лёгкое одобрение. — Любопытство — уже половина признания… желания.       — Я не знаю, — честно признался Гестериен.       — Ничего. Тебя влечёт эта история, ты хочешь читать эти шрамы. Тебе нравится смотреть на них. И страшно, и будоражит одновременно, да? Я сразу почуял в тебе интерес. Ещё тогда, когда ты рассматривал глифы Вершин на моём лице. И твой интерес разгорался всё больше. Пока ты не ощутил желание узнать, каково это — чувствовать, как лезвие медленно надрезает твою кожу. И ты боишься этого желания. А вот боли ты не боишься, так? Правильно, мальчик. Боль — это не наказание. Это вызов. Прими его — и ты уже не тот, кем был раньше.       — Вызов. — повторил Гестериен. — Да, это верное слово. А эти знаки? Ты придумываешь их или это какой-то язык символов?       — Я их вижу, — очень серьёзно ответил Палач. — После каждого Приговора вижу. Они просто приходят. И я пишу.       Гест заставил себя смотреть на его лицо, но через мгновение взгляд снова скользнул ниже. На грудь, исчерченную шрамами, на рельефные мышцы поджарого живота, на тонкую полоску серебристых волосков, уходящую под пояс. В висках отозвался пульс.       Он отвернулся — слишком поздно, чтобы это выглядело безучастно.       Палач насмешливо хмыкнул, кожа заскрипела — он стянул куртку. Лежащая рядом, она пахла холодным металлом и чем-то горьковатым, как полевая трава. Теперь Ралсарр сидел в одной распахнутой рубашке, и ткань мягко скользила по его коже при каждом движении.       — Не стоит стыдиться своего интереса, Гест, — сказал Палач. — Ни к моим шрамам. Ни ко мне. Я привык к вниманию людей, в том числе и такому.       — Я не привык, — внезапно разозлился Гестериен. — Выказывать его.       — Привыкнешь, — уверенно сказал Ралсарр. — Ты будешь смотреть чаще. Ближе. Я позволю. Пока ты это заслуживаешь. Как сейчас.       — Благодарю, — едко ответил лорд.       — Не стоит, мальчик. Это не комплимент.       Гестериен шумно выдохнул.       — Невероятно. В своём самолюбовании ты даже не слышишь иронии, Палач.       — Слышу, — в голосе Ралсарра звучал смех. — Мне нравится тебя злить. Почти так же, как смущать. Невинность забавна.       Гестериен встал.       — Пожалуй, я пойду. Рад был развлечь тебя.       — Иди, Гест, — Ралсарр махнул рукой.       Король, отпускающий своего подданного. Жрец, напутствующий прихожанина. Столько напыщенной самоуверенности. Столько высокомерия.       И всё же сбежал он не от злости. А от того, что дыхание застряло где-то в груди, будто там лежала ладонь Палача — тяжёлая и не дающая двинуться.       От всего его неумения просто быть рядом с Ралсарром. От напряжения, которое не отпускало даже после того, как голос Палача стал тише и мягче. От той пугающей и одновременно неотвратимой ясности, с которой он чувствовал себя видимым, предельно открытым взгляду Ралсарра так, словно бы был перед ним обнажён. Не только телом, но и душой.       Гестериен не знал, что значило это ощущение. Ни в одной из прочитанных книг, в тех красивых романах, что он тайком листал, не было правильных слов. Там всё сводилось к любви, или к страсти, или к чуду взаимности — а здесь было иначе.       Можно ли вообще думать об этом? Они же мужчины. Но даже если допустить и такое… Палач не был безопасен. Он не был добр, не был ласков. Он был внимателен — слишком, без пощады. Он замечал мелочи, от которых хотелось закрыться, и произносил их вслух, не давая сделать вид, что ничего не происходит. И всё же, несмотря на это… несмотря на страх, несмотря на злость, несмотря на сбившееся дыхание — Гестериен не хотел уходить.       Это было неправильно. Это было глупо. Он ощущал раздражающее возбуждение, как жар под кожей, почти лихорадочный. И не понимал, как возможно одновременно испытывать отвращение к ситуации — и потребность вернуться в неё, дотронуться, услышать снова. Он не мог назвать это влечением. Не мог назвать это чем-то допустимым. Но тело уже знало. Раньше, чем разум. И потому он сбежал — чтобы отдышаться, чтобы не сделать чего-то… неуместного. Не стать смешным. Не позволить себе быть ведомым этим ощущением, этим зовом, который не имел ни формы, ни имени, ни оправдания.       Он сбежал от себя. От собственных мыслей, образов, жарких, как лихорадка, и унизительных в своей навязчивости.       Просил у Палача боли, а сумеет ли выдержать? Не боль — нет. Его.       Но… Это ведь только тело, верно? Только способ уйти от Приговора. От вины. От воспоминаний. Не более. Он будет лежать, и будет больно, и ничего больше. Он не будет думать о том, как звучит голос Палача, когда тот говорит своим шелестящим, низким тоном. Не будет смотреть, как двигаются его бледные тонкие руки. Не будет ловить себя на ощущении… ожидания. Предвкушения.       Гестериен почти убедил себя.       До тех пор, пока сердце не выдало себя коротким, скомканным толчком, когда он представил: а если он действительно это сделает? Если тронет?       И вот тогда стало ясно: всё только начнётся.

***

      Ралсарр. Глиф влечения       Он слишком живой. Как глоток горячей крови в мире из стали и холода.       Слишком откровенный. Не в словах — в реакции. Не умеет скрывать. Не умеет притворяться.       Лёгкая дрожь в пальцах. Слишком долгий взгляд. Неловкое дыхание, сбившееся после прикосновения.       Всё, что мной выучено, знает, как читать это.       И я читаю. Сначала ради контроля. Потом ради ясности. Теперь — ради удовольствия. Он хочет быть ближе. А я хочу смотреть, как он хочет. Видеть, как он борется с собой. Как путает влечение и признание. Желание и принятие.       Как ненавидит в себе трепет, но всё равно смотрит.       Ведь именно так и рвётся ткань между «можно» и «буду».       Он ещё не знает, но уже понял.       Что в моём внимании не только наблюдение.       Что я позволяю, а не терплю.       Что я…       Слишком долго смотрел, когда он задыхался после Приговора.       Слишком близко подошёл, когда он дрожал.       Слишком мягко коснулся — как раз тогда, когда мог бы ударить.       Это недопустимо.       Это приятно.       Это повторится. И я нанёс глиф — мой глиф влечения. Ниже живота. Чуть выше лобка. Левее центра. Он не должен его видеть. Пока не должен. Нанесён не за грех — за слабость. Оставлен — чтобы помнить. В нём первая буква его имени. Будут ещё.