Последний приговор

      Ехать в экипаже под взглядом Палача стало труднее. Колёса отбивали мерный ритм, и каждый удар будто подталкивал к следующей мысли.       Ехать и думать.       Ехать и перекраивать в голове свои ночные слова — менять порядок, интонацию, будто это могло что-то изменить в уже случившемся.       При свете дня они казались другими. Нелепыми. Слишком откровенными. Стыдными. В груди ощущалось что-то вроде занозы — невидимой, но такой, что любое движение мысли задевало её. Недопустимая слабость. Недостойная лорда Верификатора.       Шейран посматривал на него так, будто видел эту слабость сквозь одежду. И Гест ловил его взгляд, давящий, как тугой воротник, который невозможно расстегнуть. Даже обычно ко всему безразличный Мэйнар пару раз будто зацепил его глазами — или это уже была паранойя.       — Доминион Тернеста…       Голос жреца прервал раздумья Гестериена. Слегка обеспокоенный голос, надо сказать.       — Полагаю, здесь нас ждёт Служение, господин Вершитель? — продолжил Шейран.       — Если Кучер доставил нас именно сюда, то, вероятно, так оно и есть, — с напускной любезностью отозвался Палач. — Вижу в вашем лице недовольство, жрец-канцлер. Плохие воспоминания?       Гест почувствовал, как в экипаже будто стало теснее. Палач не повышал голоса, но его фразы прижимали к сиденью сильнее, чем движение в поворотах на ухабах.       Жрец передёрнул плечами и промолчал.       — Шейран! — Гестериен заглянул ему в глаза. — Говорите. Я ничего не знаю об этом доминионе, так что расскажите мне о нём.       — Просветите лорда Верификатора, — подхватил Палач. — Окажите нам любезность.       Шейран пожевал губами, потом вздохнул и заговорил:       — Тернеста, милорд, не считается столицей, но живёт, как будто ею родилась. Богатый порт, жирные пошлины, религиозная автономия. Они здесь платят налоги в казну Лоэтана, но предпочитают решать свои вопросы сами. Доминион Тернеста поставил себя особняком уже очень давно.       — Тернеста же просто город? Почему он считается доминионом? — удивился Гестериен.       — О, милорд, этот вопрос не имеет ответа. Город назвал себя и прилегающие земли доминионом как раз перед предыдущим Служением. И тогдашний король доминиона, в состав которого входила Тернеста, признал её суверенитет.       — И, конечно же, это никак не было связано с Искажением, — вставил Палач лениво, почти добродушно. — Странное совпадение: после того, как в этих краях разгулялось Искажение, в живых осталась только Тернеста. Точнее, осталась нетронутой. Искажение не было «найдено» в её вновь очерченных границах. Удобно, да? Ах да — заслуга великого благочестия, не так ли, господин жрец-канцлер?       — Тернеста, милорд, — город благочестивых жителей, — Шейран обращался исключительно и демонстративно только к Гестериену. — Здесь молятся чаще, чем дышат. И… Тернеста не любит, когда ей задают вопросы. Высший сагнифар-жрец здешнего храма — старый, как их ритуалы, и такой же… неоднозначный. Его слово здесь весит больше королевского указа. И я, смею вас заверить, знаю это не понаслышке: когда-то я прибыл сюда по церковной линии, и наш уважаемый сагнифар-жрец Тарел отказался даже выйти ко мне. Передал через послушника, что «не подчиняется посторонним». В иерархии церкви, милорд, я выше. Был и тогда выше. Но он — здесь. А здесь установлены свои правила. До сих пор задет жрец-канцлер, до сих пор кипит праведным гневом. Служители церкви Истинной Цепи трепетно относятся к регалиям своей избранности. Как Палач. Почти.       — Кто управляет городом сейчас? — спросил Гестериен. — У этого доминиона есть король?       — Нет, милорд. Наглости короноваться у здешних правителей всё-таки не хватило, хвала Истинной Цепи. Тернеста управляется выборными губернаторами из числа местной знати. Нынче это лорд Дессиан Велькарис. Я должен предупредить вас: лорд Велькарис — человек сложный, будьте осторожнее с ним, милорд.       — Гест, — почти ласково произнёс Палач. — Сдаётся мне, что твой жрец слегка порастряс в дороге своё умение мыслить здраво. Возможно, стоит попросить твоего бесполезного лекаря прописать ему микстуру для лечения головы?       Гестериен вздохнул и терпеливо спросил:       — Что опять не так, господин Вершитель? Вы начинаете меня изрядно утомлять. Оба.       — Господин жрец-канцлер, — хищно усмехнулся Ралсарр. — Вы всерьёз сейчас рекомендуете моему Верификатору быть осторожнее с губернатором этого огрызка доминиона? О том, как себя вести? О том, кому доверять? Вы даже не замечаете, насколько это… неуместно. Вы уверены, что понимаете, с кем и зачем он теперь путешествует?       Тонкая ледяная угроза коснулась затылка. Будто туда положили ладонь и чуть надавили. Не больно, но вполне значимо.       И странно… в этом давлении было не только предупреждение, но и клеймо. Знак принадлежности. Без уточнений и оговорок: он мой.       И Гест поймал себя на том, что сидит слишком неподвижно.       — Мы остановимся в замке Велькариса, Гест, — почти что приказал Ралсарр. — Нам предстоит много работы.

***

      Великий зал Тернестийского замка был роскошен и строг одновременно. Высокие окна тянулись под самый свод, впуская холодный свет, который ложился на пол идеальными полосами, подчёркивая лаконичность обстановки. У стены на подиуме — высокий трон с прямой спинкой и подлокотниками, по обе стороны которого дымились курильницы, наполняя воздух густым сладковатым ароматом сандала и мирры. Знамёна Тернесты на стенах скромно утверждали своим гербом право на признание себя доминионом: в годы предыдущего Служения в гербе появился символ Длани.       Гестериен почувствовал, будто вошёл не в замок, а в храм. Здесь пахло не властью, а верой — чужой, навязанной. Обязательной. Велькарис, несомненно, знал толк в приёме посетителей: гости должны забыть, кто они сами, и вспомнить только, кто перед ними.       Он усмехнулся про себя: слишком уж нарочито всё выглядело. Полосы света, дым, трон — словно сцена, на которой губернатор собирался играть роль хозяина мира. Вот только актёр переигрывал, и зал больше походил не на сердце власти, а на тщательно созданную декорацию. Впрочем, проведи пару недель в одном экипаже с надменным Вершителем — и начнёшь улавливать разницу между настоящей властью и её пародией.       Лорд Дессиан Велькарис спустился с подиума неторопливо, словно сошёл с сцены, и каждый его шаг был точен и изящен. Этот немолодой уже, но очень элегантный мужчина выглядел величественным и любезным. И одет губернатор был с той самой выверенной простотой, что не позволяла упрекнуть в щегольстве и демонстрировала отменный вкус. Он склонил красиво седеющую голову в церемонном поклоне.       — Господин Вершитель. Господин Верификатор, — мягко произнёс он.       Его руки, ухоженные, пахнущие благовониями, коснулись ладони Геста и задержались на ней чуть дольше, чем было нужно по традиции.       — Тернеста рада столь высокой чести, — лорд Велькарис снова поклонился. — Но и в чести есть границы, диктуемые нашей верой. Я очень рассчитываю на вашу деликатность. В остальном и я, и мой замок в вашем полном распоряжении. Тернеста окажет всяческое содействие Служению, коль скоро Вершины назвали её нуждающейся в Приговоре.       — Границы? — голос Палача прозвучал глухо, но слова рассыпались по залу как брошенные камни. — Хорошо, лорд Велькарис. Мы их проверим. Надеюсь, вы распорядились приготовить для нас комнаты. Всё время Служения в Тернесте мы будем пользоваться вашей… любезностью. И вашим замком.       Лорд Велькарис скупо улыбнулся. Оглядел свиту Верификатора, задержал взгляд на Шейране, а потом снова уставился на Гестериена. Слишком пристально. Так, что юноше стало не по себе. Он опустил глаза, отчего-то чувствуя себя виноватым.       — Гест, — негромко, почти лениво сказал Ралсарр, не отводя, в свою очередь, взгляда от губернатора. — В следующий раз пресекай слишком вольные прикосновения. Без моего разрешения на то.       Велькарис приподнял бровь, уголок его губ дрогнул.       — Ваш Верификатор, господин Вершитель, выглядит достаточно взрослым, чтобы решать, чью руку пожимать.       — Мой Верификатор, — с нажимом повторил Палач, и в этих двух словах прозвучало больше угрозы, чем в любом прямом предупреждении. — Выстраивает своё поведение, следуя лишь протоколу Служения. Распорядитесь показать нам комнаты и велите принести туда ужин. Мы все устали с дороги. Завтрак организуйте к восьми часам утра в общей столовой. У вас же есть столовая? Там за завтраком мы вместе обсудим текущую ситуацию и план работы во вверенном вам доминионе, лорд Велькарис. Предполагаю, что нас ждут непростые задачи.       Ралсарр отдавал распоряжения так, словно был здесь хозяином уже очень давно. Просто отлучился, а теперь вернулся и наводит порядок. Но его последние заявления прозвучали слишком по-хозяйски и слишком лично.       — Что это было? — сухо спросил Гестериен, когда они поднялись на второй этаж, где Велькарис выделил гостям целое крыло.       — Что именно? — равнодушно отозвался Палач, уже собираясь зайти в свою комнату.       Гестериен жестом отпустил свиту и преградил Ралсарру дорогу к дверям. И даже осмелился смотреть прямо в невозмутимое бледное лицо-маску, которую так остро хотелось содрать. Последнее время — чаще.       — Ты говорил обо мне так, словно я твоя собственность, Палач. Что бы там ни было между нами вчера…       — Не льсти себе, мальчик, — перебил его Ралсарр. — Я не считаю тебя своей собственностью. Я забочусь о безопасности своего Верификатора. И о его статусе, который, при неосторожном обращении, может бросить тень на мой статус. А этого я не допущу.       А вот это было как-то… обидно? Непонятно почему, но внутри что-то дёрнулось и заныло.       — Поясни.       — Не уверен, что должен, но изволь. Я не хочу, чтобы к тебе прикасались посторонние люди. Я не хочу, чтобы они даже подходили к тебе слишком близко. Это твоя безопасность, Верификатор. Ты иммунен к Искажению, но ты не обладаешь защитой от заклятий или от банального яда. Или от стилета под рёбра. Не все обитатели Лоэтана настроены благодушно к Служению, что бы там тебе ни рассказывали учителя. Я не желаю рисковать. Это первое.       Палач сделал шаг к нему. Сейчас Гестериен уже мог слышать его ровное дыхание и отчётливо видеть, как трепещет жилка на виске Ралсарра.       Он смотрел на эту жилку, и ему казалось, что её можно разглядывать вечно. Наверное, он болен. Простыл по дороге. Или спятил.       — Второе, — ровным голосом продолжил Палач. — Никто, ни в одном из миров, даже в твоём захолустном, но неоправданно чванливом мире Доминионов, не может считать себя выше Служения. Миры существуют только потому, что Вершины им либо позволили существовать, либо спасли от Искажения. Никакие границы не могут быть установлены для Палача. И для Верификатора. И если ты по неопытности позволяешь какому-то губернатору рассматривать тебя как поданное ему жаркое, ты роняешь мою репутацию. И этого я не позволю тоже.       И ещё один шаг. Теперь Палач был так опасно близко. Кожа его доспеха касалась одежды Гестериена, но было ощущение, что никакой ткани между ними нет вовсе. Странное, волнующее, раздражающее ощущение.       — И третье. Твои иллюзии. Между нами вчера ничего не было. Не придумывай то, чего не существует. Пока.       Гестериен ощутил, как по щекам разлилась волна жара. Стыд. Гнев. Какая-то детская обида. Он сдерживал и пытался выровнять дыхание и вытирал вспотевшие ладони о полы дорожного сюртука.       Палач смотрел на него непроницаемым взглядом, тёмно-синими, как небо перед грозой, глазами, а Гестериен не мог отвести взгляда от них. Не мог заставить себя отступить и оставить сказанное Ралсарром так. Как есть.       Сам не понимал почему, но упрямство или что это было, заставляло сейчас стоять так близко и, вскинув голову, встречать взгляд Палача.       И Ралсарр ухмыльнулся. И в тёмно-синем заиграла лазурь.       — Но если твоя просьба была обдуманной и серьёзной, мальчик, то всё может быть. Если ты не передумал, я навещу тебя после ужина.       Губы отчаянно сохли, а облизать их Гестериен не решался. Это выдаст его. Что? Всё и выдаст, наверное…       — Ответ, Гест, — сказал Палач неожиданно мягко.       — Не передумал. И ты… можешь поужинать со мной. Если хочешь.       — С удовольствием приму твоё приглашение.       Палач отступил, наконец. Гестериен выдохнул. Облегчённо. И обречённо.

***

      И кто его дёрнул за язык предложить поужинать с Палачом?       Гестериен смотрел, как суетится Норс, накрывая на двоих небольшой стол в просторных гостевых покоях замка, и думал, что, вероятно, лорд Вальдрис — большой любитель острых ощущений, хотя раньше и не замечал этого за собой.       А ещё думал о том, что, вопреки всей ужасающей невыносимости характера Палача, лорда Вальдриса слишком тянет к уроженцу Вершин. И этот интерес нельзя назвать каким-то одним определением. В нём плотно смешалось разное.       И интерес, и восхищение, и раздражение. Но не то, что заставляет избегать, а то, что заставляет провоцировать снова и снова. Как ранка, с которой без конца сколупываешь подсыхающую корочку. И надо бы оставить в покое, но рука тянется сама собой. И только вспыхнувшая боль приводит в чувство.       В комнатах было довольно прохладно — старые каменные стены, хоть и прикрытые гобеленами, прогреть долго не топлеными каминами очень сложно. Должно быть, в этом замке уже очень давно не принимали гостей.       Но Гестериена потряхивало не только от холода.       — Милорд, всё готово, — сказал Норс. — Я ещё подкинул в камин дров. Удивительно, как здесь холодно, да?       — Замок старый, слишком большой…       — Нет, милорд. Вы не заметили? Холодно именно в Тернесте. Я сразу обратил внимание, когда мы вышли из экипажа. Помните ветра на нашем плато? Так там плато, а это портовый город. А вокруг горы. Ветра должны заходить только с моря, и то, когда они в берег. А ощущается так, будто Тернеста продувается со всех сторон. Я-то знаю, я вырос в таком же портовом городке. Вы спросите этого, может, это и есть Искажение?       — Спрошу, — рассеянно ответил Гестериен и добавил: — Ты молодец — я, правда, не заметил.       — Благодарю, милорд, — сегрет поклонился. — Если что, мы с господином лекарем в комнате напротив, а господин Шейран — в комнате справа от вашей.       — Если что? — хмыкнул Гестериен. — Хорошо, Норс. Я буду иметь в виду, что моя свита сможет услышать мои крики. Если что. Я…       И осёкся вдруг. Привычный к иронии, сказал привычную шутку. А прозвучало так, словно намекал сам себе на особенную программу этого вечера. Которую и сам-то представлял смутно. А точнее, запретил себе представлять.       Норс смотрел на него со слабой неуверенной улыбкой.       — Кричите, милорд, — сказал он серьёзно. — Если что. Я могу даже в коридоре подежурить…       — Норс! — простонал Гестериен. — Это шутка была. Неужели ты думаешь, что Палач может причинить вред Верификатору? И если кто и способен защитить нас всех — это Вершитель. Так что ложись и спи.       — Простите, милорд, — смущённо пробормотал сегрет и выскочил за дверь.       Гестериен уставился на эту дверь. Расстегнул сюртук, потом воротник рубашки. А потом застегнул всё обратно. Закрыл лицо ладонями.       Что происходит? Почему от волнения сердце подпрыгивает вверх, а затем скатывается куда-то в желудок? Почему дрожат пальцы?       Он налил немного вина в кубок. Только чтобы чуть согреться и, может быть, слегка успокоиться.       Палач не причинит вреда Верификатору — это факт. Вот только польза тоже бывает разная. От какой-то и умом тронуться можно. Или это уже произошло?..       — Заливаешь страх вином? — спросил Палач, остановившись на пороге. — Тебе нечего бояться со мной.       Он подошёл к столу, расположился за ним, как обычно небрежно, и так, словно даже тут утверждал своё несомненное превосходство. И добавил:       — Только своих собственных желаний, Гест. Но и их лучше принять. И отнестись к ним с уважением. Тебе подлить вина? И лучше, если ты немного поешь.       — Да, — Гестериен потянулся за кусочком томлёного в сливках фазана.       Некоторое время они ели в молчании. Палач, по обыкновению, ждал, когда юноша заговорит первым.       — Ты вроде бы хорошо осведомлён в делах Тернесты, — решился начать беседу Гестериен. — Откуда?       — Одно из самых крупных проявлений Искажения в твоём мире сто три года назад. Предыдущее Служение. Вошло в историю, — скупо улыбнулся Ралсарр. — У Вершин было много вопросов, но этот сектор признан по итогам разбирательств стабильным.       — И снова.       — И снова. Я думаю, что это не новый эпизод. Искажение тоже способно засыпать. Если… это было не замечено.       — Ты уже чувствуешь его?       — Да. И ты чувствуешь, — сказал Палач, кладя руку поверх кисти Гестериена. — Необычный холод. Тяжёлая атмосфера. Подавленность и обострение страхов. Да? Теперь нам осталось найти источник. Или источники. И приговорить.       Его пальцы были ледяными, а в голосе отчётливо читалась угроза. Словно где-то далеко лязгнула сталь обнажённого оружия. Будто бы Искажение Тернесты было личным врагом Вершителя.       Палач убрал руку и откинулся на высокую спинку стула.       — Но хватит о делах. Мы займёмся ими завтра. Так, значит, ты хочешь познать искусство платить за память болью? Чтобы не платить своей душой всякий раз, когда подтверждаешь Приговор?       Гестериен опустил глаза.       — Я… не знаю. Не знаю, для чего. Но я чувствую, что это правильно. Что это может помочь. Я почти не сплю. Когда я закрываю глаза, я вижу людей под Приговором. Слышу их крики. Я будто перестаю ощущать себя, — он почти что шептал. — Мне страшно, Палач. Я словно умираю. Тело перестаёт откликаться, немеет, становится слабым. Возможно, боль позволит… оставаться живым. Ты ведь тоже… Причиняешь страдания. И им, и себе. Потом.       Палач презрительно фыркнул.       — Нет, Гест. Если ты думаешь так, ты глуп. Я не причиняю страданий. Я открываю доступ к Истине. Через трещины. Через разрывы. Там, где нет больше защиты, там ты настоящий. Они становятся настоящими. И не лгут. Ты сможешь оставаться настоящим, если научишься верить боли.       — А ты? Зачем ты режешь глифы на себе?       — Не сравнивай меня с людьми, мальчик, — снисходительно усмехнулся Палач. — Глифы — память. Моё тело — книга, которая хранит память. Её можно прочесть. При необходимости, Судии прочтут книгу и узрят Истину.       — То есть ты не желаешь боли?       Он всматривался в надменное лицо Палача и искал в нём отголосок того желания, которое чёрным зловещим цветком распускалось в его собственной душе. Недопустимое, страшное, стыдное желание.       — И ты не должен желать боли. Ты должен признать её. Как равную. Как ту, кто будет с тобой до конца. Ты должен полюбить её и научиться отдаваться ей.       — Но… если я желаю? — Гестериен опустил голову, потому что говорить это, глядя в глаза Ралсарра — невыносимо. — Мне кажется, что желаю.       — Возможно, ты просто путаешь свои желания, мальчик, — голос Палача звучал мягким шелестом. — И хочется тебе чего-то иного. Но ты либо стыдишься просить, либо и сам не понимаешь природы своей потребности.       Его затылок уже сводило судорогой, будто мышцы шеи стянули стальным обручем как ошейником. Гестериен опускал голову всё ниже, уже всерьёз опасаясь, что она может уткнуться прямо в тарелку.       — Посмотри на меня, Гест.       Шёлк в голосе сменился на шероховатую жёсткую кожу. Как его доспехи. Как его бич. И не послушаться невозможно. Гестериен вскинул глаза и замер, не смея даже моргать.       — Но тебе повезло, — Ралсарр улыбнулся. — Я не против помочь тебе разобраться.       — Для моей эффективности?       Вопрос вылетел, словно его что-то вытолкнуло из горла. Щёки тут же запылали.       А Палач довольно рассмеялся.       — Ах, да, мальчик. Все эти человеческие глупости. Вам будто бы необходимо вечное оправдание своих собственных желаний. И вы требуете, чтобы другие вам подтверждали их право на существование. Комплиментами, бессмысленными признаниями. Если я отвечу: «для моего удовольствия» — это изменит твои желания? Или оправдает их в твоих глазах?       Гестериен пожал плечами. Ему мучительно хотелось опустить глаза, но в то же время, нравилось это состояние вынужденной открытости. Под приказом, а не по своей воле.       — Тогда просто помоги мне разобраться, Палач, — просто сказал он.       — Конечно, Гест, — серьёзно, очень серьёзно ответил Ралсарр. — Но ты должен принять одну истину: я не делаю тебе больно. Я просто убираю ложь между нами.       — Как скажешь.       — Повтори это.       Гестериен шумно вздохнул и послушно произнёс похожие сейчас на текст какой-то клятвы слова:       — Ты не делаешь мне больно. Ты убираешь ложь между нами.       Узкий кинжал в ножнах с тиснением лёг на стол.       И холодный воздух в комнате вдруг сгустился и стал жарким-жарким.       Рука потянулась к вороту рубашки — ослабить.       Поймал одобрительный взгляд Палача и нервно усмехнулся. Сердце уже вовсю крушило рёбра.       — Встань и разденься до пояса, Гест, — велел Ралсарр. — Отойди на три шага от стола. Заложи руки за голову.       Если бы он мог, то провалился бы через толстые перекрытия этажа. Если бы он мог, то снимал бы одежду гораздо грациознее. Если бы Палач позволил ему отвернуться, то, может быть, Гестериен не хватал бы судорожно воздух ртом при каждом движении. Так нелепо, так неуклюже.       Но лазурь в глазах Ралсарра мерцала. Одобряла. Ждала.       И это молчаливое одобрение остужало пламя стыда.       Палач обошёл его, встал за спиной. Его дыхание щекотало затылок, когда он заговорил:       — Я буду писать своё имя на твоей спине, мальчик. Не глифы, не шрамы. Черновик. Такие следы сойдут через два дня. И ты решишь, хочешь ли ты, чтобы я писал эту историю начисто. Тебе понятно?       — Да, Палач.       — Ралсарр. Имя моё — Ралсарр. Даю тебе право называть меня так. Хочешь?       — Хочу…       Рука легла на обнажённую спину. Холодная. Уверенная. Погладила лопатки, скользнула вниз, прошлась по изгибу поясницы, остановилась у пояса штанов.       Гестериен дрожал. Эти касания — лёд, остужающий его пылающее тело. Желанный холод. Как спасение от жара, способного расплавить плоть.       И когда рука закончила свой путь, он застонал от разочарования.       И первый росчерк стального пера воспринял как то, чего ждал очень долго. Медленно скользит лезвие, едва цепляя кожу, но жар движется следом, вскипает пылающей бахромой. Под крепко зажмуренными веками отчётливо видятся бисерные капельки крови. Так явственно представляются.       И Гестериен, нет — Гест — повторяет шёпотом-эхом написанные буквы.       Ралсарр.       И слышит тихий, мягкий смешок за спиной — одобряет. И довольный звук, похожий на сытое урчание — Палачу нравится.       Ралсарр.       Огненно. Будто под кожей протягивают раскалённые тонкие струны. Они поют боль. Боль острая, горячая. Не злая, но требовательная. Как могут холодные руки держать холодную сталь, а порождать эту жаркую мелодию?       Ралсарр.       Гест не заметил, как руки Палача подхватили его подмышками, когда ритм боли увёл его слишком далеко, и тело отказалось держать себя. Оно желало навалиться исчерченной тонкими жгучими линиями спиной на грудь Ралсарра и остаться там. И чтобы Палач притиснул к себе сильнее, и чтобы воспалённая, вспоротая лезвием кожа тёрлась о грубые застёжки доспеха Вершителя. Продлить боль. Усилить её.       — Ралсарр…       Но он не позволил прижаться. Усадил снова на стул. Сел на корточки рядом. Заглянул в глаза и удовлетворённо хмыкнул.       — Спать будешь на животе или боку. На спину не ложись. К утру всё подсохнет. Скажешь лекарю, чтобы дал мазь. Следов не будет. Это царапины.       — Не скажу… лекарю, — прошептал Гест. — Не надо мазь.       — Как знаешь, — ответил Палач.       И встал. И направился к дверям. А Гест не знал, что нужно сказать теперь. Когда он уходит.       И ничего не сказал.