Последний приговор

      — Впустишь меня? — спросил Гест, встав в трёх шагах от Норса.       Сегрет ничем не выдал, что слышит своего лорда. Голова всё так же пряталась в коленях, плечи сутулились, руки сжимали колени плотным кольцом.       Гест почти решился задавить плещущийся у самого горла страх и шагнуть дальше, внутрь невидимого защитного кокона — а он был, чувствовался и будто бы отталкивал. Но, повинуясь чутью или чему-то ещё такому же малопонятному, не стал вторгаться немедленно.       Он чуть придвинулся — на полшага — и сел на корточки. Чтобы оказаться вровень с парнем. И заговорил:       — Когда я первый раз обратил на тебя внимание, тебя волок за ухо по коридору наш повар. Ты украл целую корзину булочек, чтобы отнести их в больницу Ванноры Милосердного. Понимаешь, Норс, ты говорил, что я позволил тебе остаться, благодарность и всё такое… Но правда в том, что ко мне обратился кто-то из знати и попросил пристроить на службу какого-то парня. А узнал я тебя тогда, когда ты орал и отбивался от повара. Помнишь?       Он говорил, особенно не понимая зачем и, тем более, не надеясь на то, что это сработает. Но говорил. Так было надо. И с каждым словом странная уверенность крепла. Возможно, эти слова нужны были прежде всего ему — лорду Вальдрису. Верификатору, который не хотел верифицировать того, кто сидел сейчас перед ним. А смог бы?       Нет. Эта страшная мысль — нет, даже не мысль, а допущение, возможность — сидела на краю сознания, вцепившись кривыми острыми коготками, и терзала разум картинами последствий. Однако же, она была. И это пугало Геста больше всего.       — Я не знал ничего о семье Лагенна, Норс. О слухах, об опасности Голосов. Я жил… ну как под балдахином из шёлка. Тихо, тепло. Красиво. И мне не было дела, о чём шумели на улицах, когда оглашали приговор твоей семье. Какая-то просьба, какой-то парень. Отчего нет? Так что я не благородный и милосердный лорд, каким ты меня видишь. Мне интереснее было читать книги о подвигах или о любви. Норс, на самом деле это ты гораздо ближе к тем героям, знаешь? Это ты таскал булки в больницу для тех, у кого не было родни. Ты подкармливал супом и сахаром сторожевых собак и разнимал драки детей прислуги, — он улыбнулся и тряхнул головой. — И ты вызвался пойти со мной в Служение, просто потому что сочинил себе благородного лорда Верификатора. И даже хотел сразиться из-за меня с Палачом. Умереть.       Позади хмыкнул Ралсарр. Впечатлился, видимо. Или посмеялся.       А Гест шумно втянул воздух, много воздуха, словно собираясь нырнуть под воду. И нырнул.       — Я не смогу допросить тебя, Норс, — сказал он. — Потому что не верю и никогда не поверю в твоё предательство. Истина… Да какая разница! Даже если я не ищу Искажение, Истина не терпит сомнения. Ей нужна вера. А я не верю. Поэтому прошу — помоги мне, Норс. Впусти меня.       Лишь дрогнули пальцы на худых коленях, и дыхание стало слышным — тяжёлым, прерывистым. Гест уже не думал — поднялся и шагнул к нему, потом сел рядом, так же привалившись спиной к стене. Они сидели будто укрытые тяжёлым душным одеялом. И Гест понимал — никто не сможет помочь, если это одеяло захочет, к примеру, придушить кого-то внутри. Ни начальник стражи губернатора, ни даже всесильный Палач. Никто.       — Норс…       Сегрет поднял голову. Чуть повернул её к Гесту и слабо улыбнулся.       — Милорд? Что вы здесь…       Он огляделся и вдруг затрясся всем телом, вжался в стену.       — Я… Почему мы здесь? Я заражён? Искажение, милорд?       — Ш-ш-ш, — Гест сжал его запястье. — Нет. Нет, Норс, я не вижу Искажения в тебе. Но разве ты сам не чуешь, что вокруг тебя? И как ты здесь оказался — расскажешь мне?       Сегрет глянул на него дикими глазами, вскинул руку к лицу, с силой вдавил ладонь в лоб.       — Я… Погодите… Сейчас.       Норс сидел, молчал, прижав ладонь ко лбу, и Гест чувствовал, как под пальцами на запястье часто и сбивчиво колотится пульс. Сегрет дышал ртом, словно ему не хватало воздуха, словно торопился поймать его, пока он не кончился совсем.       — Я шёл, — наконец, выговорил он. — С рынка шёл. Купил вам… вы просили тех яблок из Штрая, зелёных, кислых. Вы любите их. Думал, возьмём потом в дорогу. Я их в платок завязал. Шёл и…       Он нахмурился, сжал ладонь в кулак и постучал себя по лбу.       — Милорд, я не помню, где платок. Я платок потерял.       — Норс, — мягко сказал Гест. — Прорва с ним, с платком. Что было дальше?       — Дальше… — Норс зажмурился. — Дальше я свернул. Не туда свернул. Я не хотел туда, милорд, я честно домой шёл. Но мне сказали — сюда.       — Кто сказал?       Норс открыл рот и замер. Долго молчал. Гест чувствовал, как одеяло вокруг них становится плотнее, давит на плечи, на затылок.       — Я не… — выдавил Норс. — Я не знаю, кто. Никого не было. Просто — сюда. Очень понятно. Как будто я сам решил, только это не я.       Он снова повернул голову к Гесту, и в глазах у него мелькнуло смущение или даже вина.       — Милорд, это плохо звучит, да? Это очень плохо звучит, я понимаю.       — Это звучит честно, — сказал Гест. — Продолжай. Что ты слышал?       — Не слышал, — Норс мотнул головой и тут же поморщился, словно от боли. — Не ушами. Внутри. Будто кто-то знает, как меня… как меня правильно направить. Как в спину кто подталкивает. И я иду.       Он замолчал, тяжело сглотнул.       — Они ласковые, пахнут хлебом… Горячим, — добавил он почти шёпотом и сам, кажется, удивился своим словам. Вздрогнул. — Милорд, почему я так сказал? Я не знаю, кто «они». Я не знаю.       Гест чувствовал, как у него самого холодеют пальцы. Он не отпустил запястье Норса.       — Ничего. Говори, как идёт. Не думай.       — Они… — Норс прикрыл глаза, и голос у него странно поплыл, стал тише и ровнее, чем обычно. — Они хотят, чтобы пришёл тот, кто видит. Тот, кто умеет смотреть.       Гест замер.       — Куда пришёл?       — Вниз, — сказал Норс. — Туда, где холодно и где лежат имена. Где много имён и мало людей.       Голос у него стал совсем чужим — спокойным. Он будто читал написанное кем-то для Геста.       Послание.       Гест посмотрел на Палача. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и было совсем непонятно, слышен ли этот разговор ему и Бринну. Или же магия защищала тайну разговора.       — Норс, — позвал Гест тихо.       Сегрет вздрогнул и снова стал собой — испуганным, сжавшимся от страха мальчишкой.       — Милорд, я что-то сейчас сказал? Плохое?       — Ты сказал «там, где лежат имена», — мягко повторил Гест. — Ты понимаешь, о чём это? Норс долго смотрел на него. Потом неуверенно качнул головой:       — Это… в Соборе так? Под Собором? Там же… там же имена высечены, по стенам. Я туда раз спускался, ещё мальчишкой, со служкой, мы свечи носили. Там холодно, милорд, очень холодно. И тихо так… неправильно тихо.       Гест напрягся. Разве детство Норса прошло в Тернесте? Он силился вспомнить, но не мог. Ни слова из рассказов сегрета о его прошлом, даже если они и были. Странно, что память начала подводить его вдруг.       А Норс вдруг схватил Геста за рукав.       — Милорд, не ходите туда. Пожалуйста. Я не знаю, почему я это говорю, но не ходите. Они вас ждут. Вам нельзя сейчас туда, никак нельзя.       И тут же, словно сам испугавшись собственных слов, добавил:       — Или нет. Или ходите… Я не знаю.       Он коротко всхлипнул, Гест заметил вскипающие слёзы в его глазах. Что бы это ни было, сегрет понятия не имеет, о чём говорит. Не врёт, не прячется. Он всего лишь голубь, к лапке которого прикрутили записку для Верификатора.       Он решительно встал, потянул за руку Норса.       — Поднимайся, пора возвращаться.       Отмахнулся от словно бы пульсирующего недовольством магического кокона, и даже почти не удивился, когда кокон исчез. Дело сделано.       По пути Гест передал Палачу весь разговор. Ралсарр выслушал молча и сказал, что они с капитаном не слышали ничего — ни слова из того, что говорил Норс.       И лицо Ралсарра ненадолго потеряло свою обычную невозмутимость. Гесту показалось, что он был раздосадован, даже расстроен. Но не спрашивать же? Палач говорит, что желает и когда желает. Да и не до этого. Надо решить что делать дальше. Настоять на посещении крипт, непременно настоять. Не только Голоса хотят отправить его туда, сам Собор словно зовёт. И Кучер привёз их в Тернесту не просто так?       Но как только они вошли в главный зал Тернестийского замка, рядом очень быстро оказался конвой. Стражники, повинуясь знаку капитана, окружили вошедших. На почтительном расстоянии, но, однако же, само по себе — вопиющее нарушение регламента.       Губернатор Велькарис сразу заметил взгляд Геста и усмехнулся, и вскинул ладони.       — Не подумайте дурного, лорд Верификатор, это всего лишь мера предосторожности.       На лицах стражников застыла та самая отчаянная решимость обречённых. И Гест понял — они готовы. Вопреки всему, на чём держатся основы мироздания… Готовы обнажить оружие против Служения? Холодная ярость подступала волной, дыханию стало тесно в глотке. И только рука Ралсарра, коснувшаяся его плеча, заставила проглотить эту ярость и подождать.       — Итак, как я вижу, Искажение не было найдено, — сказал губернатор с любезно-сдержанной улыбкой. — А беглый слуга — найден. И, надо полагать, я был прав. Юный Лагенна был под воздействием магии Голосов. Так, капитан Бринн?       Капитан ответил нехотя и мрачно:       — Так, ваша светлость. Малец под магией был — бликор чуть не выгорел — а потом лорд Верификатор подтвердил это. Голоса, точно.       Гест краем глаза видел, как втягивает голову в плечи Норс, как его потряхивает от напряжения — он еле-еле держится на ногах.       — Господин губернатор, — Гест сделал шаг вперёд. — Признаков Искажения мы пока не нашли. Но в ходе беседы с моим сегретом получены сведения, указывающие на крипты Собора. Служение вынуждено повторно настаивать на их посещении.       Улыбка Велькариса стала заметнее и ироничнее.       — Беседы с сегретом? Вот как, лорд Верификатор? Или же через вашего слугу говорят Голоса — презренные мятежники, которые мечтают подорвать основы Цепи? Вот уж не думал, что Служение проявит столь опасную наивность… Нет, милорд, я не дам вам разрешения на посещение крипт. А вашего сегрета я вынужден арестовать. Он будет подвергнут допросу с пристрастием. Тернеста желает знать, где прячутся Голоса. А мальчишка точно один из них, как я и говорил. Мне жаль, Гестериен. Правда, жаль. Вы привезли мне доказательство сами.       Гест стиснул зубы. И кулаки. И мысленно отсчитал до пяти, выравнивая дыхание. И уже приготовился говорить, но рядом встал Ралсарр — чуть впереди — и окинул стражников коротким быстрым взглядом.       — Капитан Бринн, — сказал он негромко. — Уберите людей.       Капитан посмотрел на губернатора. Это была ошибка. Маленькая, но Палач её заметил.       — Капитан, — повторил Ралсарр так же ровно. — Я сейчас говорю с вами. Уберите ваших людей. Если они вам нужны, конечно.       В его скучном голосе не было угрозы.       — Господин Вершитель… — начал Велькарис.       — Ваша светлость, — Ралсарр впервые за всё это время посмотрел губернатору в лицо, и Гест увидел, как у того дрогнул кадык — так бывает, когда поспешно сглатывают неуверенность. — Прежде чем мы продолжим, я хочу убедиться, что мы оба понимаем, что сейчас происходит. Ваши люди стоят в боевом построении перед лордом Верификатором Служения, исполняющим свой долг. По Уложению о Цепи это означает мятеж. Не сопротивление, не превышение — мятеж. За мятеж против Служения отвечает не капитан. И не стражники. Отвечает тот, кто отдал приказ.       Он сделал паузу. Никто в зале не шевельнулся.       — Я не уверен, что вы хотели именно этого, ваша светлость. Поэтому сейчас даю вам возможность не хотеть этого и впредь.       Велькарис открыл рот. Закрыл. Потом коротко махнул капитану — и стражники, не убирая рук от эфесов, отступили на два шага. Это было ровно столько, сколько нужно, чтобы формально снять обвинение, и ровно столько, сколько позволяло сохранить лицо. Ралсарр кивнул.       — Теперь о мальчишке, — сказал Палач, не меняя тона. — Сегрет лорда Вальдриса — собственность Служения с момента поступления на службу. Его жизнь и его смерть принадлежат Дороге. Это не предмет обсуждения. Если у вас, ваша светлость, есть претензии к тому, как Служение распоряжается своей собственностью, вы вправе направить запрос на Вершины. До получения ответа мальчишка остаётся при лорде Верификаторе.       Губернатор скривил губы. Гест слегка злорадно посочувствовал ему. Ответ с Вершин. Да виданное ли дело — Вершины редко отвечают. Ближе к никогда.       — Но он связан с Голосами, — выговорил Велькарис уже с различимой тревогой в голосе. — Капитан подтвердил. Сам Верификатор подтвердил.       — Связан, — согласился Палач. — И именно поэтому он останется у того, кто умеет работать со сторонними влияниями. А не у того, кто умеет только ломать пальцы и выбивать зубы. Ну и я уверен, что нужной вам информации у мальчика попросту нет. Он слепой вестовой, не более.       Гест заметил, что капитан Бринн опустил глаза.       — Что касается крипт, — продолжил Ралсарр, немного подержав паузу. — Служение фиксирует ваш отказ, ваша светлость. Фиксирует и принимает. На сегодня.       Он чуть-чуть наклонил голову — и в этом «на сегодня» вот сейчас было больше явной угрозы, чем во всех мечах замковой стражи.       — Лорд Верификатор устал, — добавил Ралсарр даже как-то доверительно. — Мы воспользуемся ещё ненадолго покоями в вашем замке — для отдыха — и покинем Тернесту. Не возражаете?       Гест неверяще смотрел на него. И Велькарис смотрел, пожёвывая губы — слова, видно, рвались наружу, но он не давал им воли.       Покинуть Тернесту? Не найдя ответов? Но, как и губернатор, он предпочёл промолчать. Пока.       Но в своей спальне Гест не позволил Палачу просто уйти к себе. Он отмахнулся от забот Мэйнара и расспросов Шейрана, препоручил Норса под наблюдение лекаря и выгнал их всех. Он почти приказал Ралсарру остаться.       И на удивление, тот послушался. Стоял в своей излюбленной позе — плечом привалившись к стене — и разглядывал сидящего на кровати Геста с насмешливым любопытством. Как забавного зверька, посмевшего цапнуть за палец при попытке вывернуться из сжимающих рук.       — Почему мы уезжаем? — резко спросил Гест, не скрывая раздражения. — Почему ты решил вдруг бросить расследование?       — Отложить, мальчик, — спокойно поправил его Палач. — Я решил отложить расследование в Тернесте.       — Но почему?! Здесь точно что-то не так, здесь все нити ведут в крипты, и мы должны… Если там Искажение?       — Мы не можем сейчас.       Насмешка ушла из глаз Ралсарра. Теперь там сгустилась грозовая синь, потемнела. Он не хотел этих расспросов. Но Гесту уже не было дела до его желаний. Он сам желал объяснений, желал честности. Или просто — позабыть об ощущении своей беспомощности, когда прозвучала угроза ареста Норса.       Заглушить стыд от растерянности, от трусости и неспособности защитить своих. И он нападал на Палача. Может быть, даже ожидая в ответ жестокости. Наказания за слабость.       — Почему не можем? Ралсарр! Ответь мне.       — Ты не готов, — ни на миг его голос даже не дрогнул. Не поменялся.       Гест опустил голову. Он не готов. Он слишком слаб, слишком малодушен для встречи с тем, что затаилось под Собором Покровителей. И Палач знает это. И Палач, как всегда, прав.       — Ралсарр, — тихо позвал Гест, не поднимая головы. — Помоги мне. Прошу тебя. Я не справился, я… Мне плохо. Ты можешь…       — Нет, — слова легли холодно и пусто. — Это не нужно тебе. Ты не хочешь очищения, не хочешь истины, ты желаешь наказать себя. Так не будет.       — И что с того, — вскинулся Гест, подчиняясь вновь вспыхнувшей злой обиде. — Что с того? Да, хочу наказать себя. Я не могу думать о том, что мы покидаем город из-за моей слабости. Здесь исчезают и умирают люди. А я…       Он задохнулся, закашлялся и продолжил, ощущая, как слова царапают горло и скрипят на зубах сухим песком:       — Ралсарр! Мне очень больно. Помоги.       — Нет.       Гест вскочил. Пересёк комнату, встал напротив Палача и, глядя ему в лицо, проговорил: — Тогда уходи. Я сделаю это сам.       Он не заметил движения руки, только ощутил резкую боль в стиснутом до хруста запястье.       — Даже не думай, — бесстрастно сказал Палач. — Я сломаю тебе руки. Нашей работе это не помешает. Норс будет кормить тебя, одевать и водить по нужде. Оправдает хоть своё спасение.       И Гест понял — он не шутит. Сломает, если его приказ будет нарушен. Он смотрел в тёмные сейчас глаза Ралсарра и чувствовал, как его собственные наполняются стыдными слезами. Беспомощными.       Палач помолчал. Потом свободной рукой коснулся уголка его глаза — собрал на подушечке пальца одну непролившуюся каплю. Посмотрел на неё и сказал:       — Ты признал моё право устанавливать правила. Так?       Гест молчал, запрокинув голову — чтобы солёная влага не посмела пролиться, не посмела позорно рассказать о поражении лорда Верификатора по всем направлениям.       — Скажи мне, мальчик. Немедленно.       — Да, — выдавил Гест. — Твои правила.       Что толку спорить? Он хотел отвернуться, но Ралсарр не позволил. Пальцы скользнули вниз, легли под подбородок. Сжались, обозначая и предупреждая.       — Нет, мальчик. Я хочу видеть твои глаза. И слушай меня. Мы покидаем Тернесту, потому что у нас нет формальных доказательств присутствия Искажения в городе. Мятежники, исчезновения людей — это всё безразлично Служению. У нас есть только мальчишка, который передаёт нам послание от Голосов. И они хотят отправить тебя в крипты. Почему? Сначала я должен это узнать. Возможно, через твоего сегрета, возможно как-то иначе. Далее. Тебе было плохо даже в залах Собора.       Он замолчал, убрал руки. Не сжимал, не сдерживал и не направлял, а Гест даже не подумал о новой попытке отвернуться или отстраниться. Он слушал слова, которых, наверное, ждал очень долго. И очень давно. Знал: эти — такие нужные слова — будут.       — В криптах будет хуже, — продолжил Ралсарр тихо. — Насколько — я не знаю. Никто не знает. И пока я не понял, как тебя…       — Защитить?       Ралсарр усмехнулся и не ответил. И договаривать тоже не стал. А Гест — стал.       — Ты спас Норса, чтобы узнать что-то через него? Но ты сам сказал, что он не понимает ничего. Ты… сделал это для меня?       — Для Служения.       — Для Служения. Да.       Он приподнялся на носках, закинул руки за шею Палача и сам, внутренне ужасаясь своей дерзости, потянулся к его губам. И губы ответили. Легко и быстро. Почти незаметно.       А потом Палач чуть отстранился и сказал:       — Никогда больше не предлагай мне уйти, мальчик.       — Никогда, — согласился Гест и потянулся за поцелуем снова. — Потому что ты не уйдёшь.       — Не уйду. И заканчивай.       — Что?       — Поцелуи. Никогда не понимал смысла, который им придают люди.       — Нет смысла, — кивнул Гест. — А он нужен?       Скрипнула кожа доспеха — Палач пожал плечами. И на миг показалось, что он был слегка растерян. Бывают ли растерянные Вершители?       — Когда ты так рядом, я чувствую себя другим, — сказал Гест.       — Каким?       — Не знаю. Сильнее. Спокойнее, — он уткнулся лбом в грудь Палача и теперь жадно вдыхал его запах — кожа, сталь и почему-то пепел. — Но ты редко бываешь так рядом. Почему?       Он не видел, но понял, что Палач не будет отвечать. Ни словами, ни жестами. Он будто закаменел под руками Геста. Мышцы напряглись, затвердели — что тот доспех? Дыхание зазвучало слишком размеренно и ровно.       Снова Вершитель. Снова тот, кто бесконечно далеко, даже когда стоит совсем рядом. Гест отодвинулся первым и поспешно отвернулся. Отчего-то не хотелось смотреть в лицо Палача, не хотелось видеть его невозмутимое выражение. А ещё страшнее было бы увидеть сожаление. Как случилось — так незаметно и неотвратимо — что вся жизнь Гестериена Тиена Вальдриса стала зависеть от выражения лица чужого и холодного гостя с далёких Вершин?       — Тебе надо поспать, Гест, — сказал Ралсарр ему в спину.       — Да.       Так и стояли. Палач у дверей, но уходить не спешил. Гест у кровати, но только стоял и смотрел на приглашающе откинутое одеяло.       — Останься, — еле слышно прошептал Гест и добавил уже громче и злее: — Просто полежи рядом. Без смыслов и значений. Мне надо. Можешь хоть это сделать?       — Я постараюсь сдержаться, — шею опалило дыхание. — Чтобы просто полежать рядом.       И Гест зажмурился. И от души заехал локтем в грудь Палача, и охнул, когда оказался вдруг согнутым и вдавленным в подушку лицом, а на спину навалилось тяжёлое тело. И зашипел от досады, когда давление тела исчезло. Но не дёрнулся, не испугался — потому что услышал скрип кожаных застёжек. А потом и приказ:       — Так и лежи, мальчик. Я передумал.       — Передумал? — промычал Гест в подушку.       — Сдерживаться. А ты ещё можешь выгнать меня за дверь.       Гест фыркнул, представив этакое кощунство.       — Нет.       — Нет, — повторил Палач со вкусом. — И правильно, мальчик. Я уже не уйду.       Холодные руки скользнули под рубашку, огладили бока, съехали ниже, к самому краю штанов.       — Приподнимись, — и голос холодный и жёсткий, как и ладони, но Гест уже умел различать оттенки холода Палача. Этот был правильный. Нужный.       Он повёл бёдрами, позволяя приспустить штаны и радуясь, что Ралсарр сейчас не видит его пылающих щёк. Было очень-очень неловко и хорошо тоже было. Грубые застёжки широкого пояса Палача больно тёрлись о голый зад Геста. Больно — и тоже хорошо. А потом холодный воздух хлестнул кожу как ожог — Ралсарр отстранился. Лапнул его ягодицу, сжал, впиваясь пальцами. Потом стянул штаны Геста совсем.       — Красиво, — проурчал или проворчал он, проведя ладонью от поясницы до начала бёдер. — Красивый мальчик.       Гест сжался от этих слов, выбивающих стыд, дёрнулся. А потом и вовсе захлебнулся стыдом от пары очень звонких в тишине спальни шлепков. Стыдом и острым уколом возбуждения.       — Красивый и послушный, да? — голос Палача зашелестел мягчайшим шёлком — и не подумаешь, что он так может.       Гест зажмурился ещё крепче, до белых пылающих кругов перед глазами. И подался назад и потёрся о пах Ралсарра.       Палач довольно хмыкнул. Потом Гест ощутил его дыхание на обнажённой коже, а следом и лёгкие поцелуи — едва ощутимые касания губ. И горячий язык, обрисовывающий верх ягодиц. Мелькнуло на миг в голове, что так, наверное, нельзя, но тут же стёрло волной другой мысли       — Палачу можно всё. Нет. Ралсарру можно всё с Гестом. И это новое смутное осознание было наполнено самым настоящим удовольствием.       А руки Палача стали вдруг бережными. Он перевернул Геста на спину и широко развёл его ноги.       Гест не смел открыть глаз. Боялся приказа смотреть и ждал его в болезненном остром предвкушении. И не смел прятать пылающее лицо в подушки — знал, что Ралсарру это не понравится.       — Смотри на меня.       Он открыл глаза тут же. Палач стоял между его широко раздвинутых ног и смотрел откуда-то очень сверху — так казалось. И едва заметно улыбался. Его торс был обнажён, а руки уже расстёгивали пояс. Сухие крепкие мышцы, белая кожа, серебристые волоски на груди и животе. Когда-то Гест рассматривал его с непонятным волнующим любопытством, теперь — с желанием трогать, изучать, читать пальцами и губами вязь старых и новых шрамов. Гесту казалось, что он мог бы делать это часами. Изучать эту невероятную и захватывающую книгу       — Ралсарра.       Но кто ему бы позволил? Улыбка Палача становилась заметнее, а лазурь во взгляде почти искрилась.       — Ты слишком красив, Гест, — тихо сказал он. — И я очень хочу видеть, каков ты в страсти. Ты позволишь?       Гест даже слегка вздрогнул. Позволит? Позволить или не позволить Палачу что-то? Какая нелепость… Он попытался приподняться и объяснить, но Ралсарр покачал головой.       — Не двигайся. Отвечай.       Гест глубоко вдохнул. Выдохнул и сказал, более всего боясь, что слова сорвутся в мольбу.       — Пожалуйста, сделай то, что ты хочешь, Ралсарр.       И радостно стало, когда понял, что угодил с ответом. А потом стало невероятно странно, когда Палач плавно опустился на колени между его ног. И руки легли на бёдра и ещё больше развели их. И губы легко и быстро касались нежной кожи паха и живота. Начинали путь от подвздошных костей, язык очерчивал паховые складки, и дальше вниз по внутренним поверхностям бёдер.       И было позабыто всё. Стыд, сомнения, неловкость. Только возбуждение, только холодные руки и жаркие губы, только следы от поцелуев — горящие. Изредка, как в видении — потемневший, полный желания взгляд Палача, когда он поднимал голову.       Когда он поднимал голову — он улыбался. А когда руки Геста коснулись его волос — сначала робко, потом зарылись в его волосы, впутались пальцами и сжимали, и тянули — дыхание Ралсарра стало рваным и частым, а руки жёстче.       Гест даже не удивился, что сам направил голову Палача, куда было нужно. На мгновение испугался своей наглости, но губы, плотно обхватившие его член, выбили все мысли из головы. А потом и вовсе…       Кажется, он даже стонал слишком громко, потому что на его рот легла узкая ладонь, которую Гест закусил и уже не отпускал. Кажется, в его голове взрывались миры лазурными вспышками. Кажется, он запутался руками в серебристых волосах и совсем не хотел выпутываться.       Кажется, он умер. И снова ожил.       — Ралсарр, — прошептал он, глядя, как Палач поднимается, вытирает рот и садится рядом. И разглядывает свою искусанную чуть не в кровь руку и довольно ухмыляется. И откидывается на спину рядом с Гестом. И не возражает, когда Гест поворачивается на бок, обхватывает его руками и жмётся — вжимается в его грудь так, словно хочет врасти туда намертво. Как один из шрамов. Навсегда.       — Я…       И потерял слова. Вообще все слова.       — Не надо ничего говорить, — велел Палач и прижал его к себе ещё крепче, чем мог бы сам Гест. Ралсарр. Глиф признания       Сегодня я солгал. Себе и Служению. Уложением. Статьёй о мятеже. Холодной точностью формулировок.       Всё было правдой. Но всё было не для Истины.       Палач не встаёт плечом к плечу ни с кем. Палач стоит всегда над.       Я встал рядом.       Он стоял, бледный, измученный, но с прямой спиной, и держал ярость в горле, как держат клинок — до хруста костей, до онемения суставов — чтобы только не уронить.       И я положил руку ему на плечо. Не для того, чтобы остановить. Для того, чтобы он знал — я уже держу его. И не выпущу.       Палач не щит. Палач — лезвие. Я стал щитом.       Я согласился, что он моя величина. Мой абсолют.       Не объект интереса. Не объект наблюдения. Не объект желания.       Величина, ради которой я поменяю формулы.       Опасно. …и я нанёс глиф. Глиф признания. Чуть выше первого. Узнавание было обещанием смотреть. Признание — обещанием держать. Третий. Лежит над первым, как ладонь на ладони. В нём — мой выбор. Будут ещё. Но после этого — иначе.