Яд и Искра

Накануне, в подземной лаборатории: Металл скрипел под остриём. Нова, сидя на краю их общего матраса, впивалась самодельным шилом в ржавую балку над ложем. Её лицо было искажено странной гримасой — губы поджаты, брови сведены, но в глазах горел не яростный, а сосредоточенный, почти одержимый огонь. Она что-то выводила, буква за буквой, царапая сталь. Джаббер, вернувшийся с разведки, остановился в дверях и наблюдал, притихший, его розовые глаза с любопытством следили за движением её руки. Она откинулась назад, обдувая металлическую стружку. На балке, коряво, но с дикой энергией, красовалась надпись: Два реагента в тигле тьмы, Плод — не детка, а громовой гимн. В колыбели из свинца Спит надежда подлеца. Она прочла это вслух, шёпотом, который заполнил тишину подземелья. Голос был хриплым, но в нём звучали странные нотки — торжественность, вызов и что-то вроде колыбельной, спетой над бомбой с часовым механизмом. Джаббер медленно подошёл, прочитал надпись своими глазами. Молчал секунду, две. Потом его лицо расплылось в широкой, одобрительной улыбке, обнажив острые зубы. — Точно, — прошептал он. — Точно в самую точку, Искорка. Наша надежда. Наш подлый, прекрасный гром. Он обнял её за плечи, прижался щекой к её виску, и они сидели так, глядя на своё кредо, высеченное над их брачным ложем. Это было не признание в любви. Это был манифест. Зарядка перед боем. --- А бой, на который они отправились утром, был не миссией. Это была оргия. Контора «Щита Геи», надменная и укомплектованная бывшими Адскими Стажами, охранявшая пыльную антикварную лавку с нужной Зодилу вазой, стала для них не целью, а полигоном для выплеска. Перед тем как вломиться через парадную дверь, вышибив её с косяком одним совместным ударом, Нова, стоя в тени напротив, прошипела тот самый стишок, словно заклинание, обращаясь к Джабберу, но глядя на освещённые окна здания: — Два реагента в тигле тьмы, Плод — не детка, а громовой гимн. В колыбели из свинца Спит надежда подлеца. И они вошли. То, что началось, нельзя было назвать дракой. Это был катаклизм в миниатюре. Джаббер Вонгер нёсся по залам не как боец, а как живое таранное орудие, заряженное чистой, нефильтрованной радостью разрушения. Его когти Манкиры не резали — они кромсали. Он не бил противников — он размазывал их по стенам, сносил с ног ударом плеча, подбрасывал в воздух и ловил на когти, не чтобы убить быстро, а чтобы услышать крик, увидеть панику. Он хохотал, громко, с открытым ртом, ловя пули на лету, отбивая их с искрами, его дреды летали вокруг головы, как боевые знамёна. Он не искал боли для себя — он дарил её щедро, с избытком, каждому, кто попадался на пути. Это была буйная, почти детская игра в «разнеси всё к чёртовой матери», и он играл в неё с энтузиазмом сорванца, впервые попавшего на свалку игрушек с молотком. Нова парила рядом, его безумие дирижировал её холодный расчёт. Она не закладывала сложных зарядов. Она импровизировала. Щелчок пальцев — и люстра над группой охранников взрывалась градом раскалённого стекла и искр. Взмах руки — и пол под ногами ещё троих проваливался в подвал с оглушительным грохотом. Она ловила в воздухе брошенные в неё ножи и, не касаясь, заставляла их разворачиваться и вонзаться в кидавших. Её смех был другим — высоким, визгливым, полным восторга учёного, наблюдающего за идеально протекающей, непредсказуемой реакцией. Она не убивала целенаправленно — она создавала хаос, а хаос делал остальное. И всё это — под аккомпанемент хриплого речитатива Джаббера, выкрикивавшего обрывки их стиха: «Тигель тьмы! Громовой гимн!». Они нашли вазу — небрежно, среди обломков витрин. Джаббер швырнул её в свой рюкзак, даже не взглянув, как будто это была пустая бутылка. Сама драка, этот безумный, синхронный танец в огне и криках, был настоящей добычей. Они вывалились на улицу, задыхаясь, покрытые известковой пылью, чужой кровью и сияя изнутри, как два сверхновых взрыва в человеческой оболочке. Адреналин звенел в ушах пеленой. И в этот момент на чокере Новы вспыхнул свет — шифрованное сообщение. Координаты. Лаборатория родителей. Сегодня. Сейчас. --- Они добрались до точки, всё ещё дымясь от пережитого насилия. Энергия драки не утихла, а перешла в другое качество — лихорадочное, нетерпеливое. Потайной вход, схема от Айлин, знакомая вентиляционная шахта, запах пыли и старой химии, но с примесью чего-то чистого, чуждого. И вот они в небольшом, ярко освещённом помещении. Их часть комнаты. Чистый мат на полу. Плетёная колыбелька. И Айлин, держащая на руках свёрток. За стеклом, как грозный страж и потенциальный палач, — Энджин, его палец на кнопке системы «газ». — Вы пришли, — голос Айлин был ровным, но в нём чувствовалась стальная струна. Нова не ответила. Её взгляд прилип к свёртку. Она сделала шаг, и Айлин, не колеблясь, протянула ребёнка. Нова схватила его, прижала, отступила. Фульминант, потревоженный, заворочался и открыл глаза. И тут с Джаббером случилось нечто, что заставило застыть даже Нову. — А-А-А! — звук вырвался из его горла не криком, а каким-то восторженным, почти птичьим щебетом. — СМОТРИ! СМОТРИТ! ОН СМОТРИТ НА МЕНЯ! Он не мог стоять на месте. Он запрыгал вокруг них, как огромный, перевозбуждённый ребенок, пританцовывая, хлопая себя по ляжкам, его лицо сияло таким чистым, нефильтрованным изумлением и радостью, что это выглядело почти жутко на фоне его окровавленной одежды и свежих синяков. — ОН ЖИВОЙ! НАСТОЯЩИЙ! ВОТ ОН, НАШ ГРОМОВОЙ ГИМН! — Джаббер тыкал пальцем в сторону младенца, его розовые глаза стали огромными. — Искорка, дай! Дай мне его! Дай подержать! Я буду осторожен! Клянусь! Нова, всё ещё удивлённая этой бурей эмоций, медленно кивнула. Она переложила тёплый комочек в его неуклюжие ладони. Он взял его. И мгновенно преобразился. Вся его прыгучая, бешеная энергия испарилась, сменившись абсолютной, почти неестественной сосредоточенностью. Он замер, словно превратился в статую, держащую священную реликвию. Его огромные руки, способные ломать кости, сейчас казались неумелыми, но невероятно бережными. Он медленно, очень медленно опустился на корточки прямо на пол, не сводя глаз с маленького личика. — Ого, — прошептал он, и его голос стал тихим, почти благоговейным. — Вот ты какой... Фульминант. Маленькая молния. Он сидел, заворожённый, изучая каждую черту: форму носика, изгиб брови, мягкие волосики. Он даже покачивал его слегка, совсем по-детски неумело, но с такой старательностью, что это было одновременно трогательно и пугающе. Нова опустилась рядом с ним на колени, прислонившись плечом к его плечу. Она смотрела не на ребёнка, а на лицо Джаббера, и в её разноцветных глазах читалось глубочайшее изумление. Она видела его в любой ипостаси — яростного, больного, экстатичного, — но никогда — таким... уязвимым и простым. И тут Фульминант, словно почувствовав вибрацию этой новой, тихой энергии, пошевелился. Его крошечная, сжатая в кулачок ручка выскользнула из пелёнок и потянулась вверх — прямо к самым интересным, блестящим и близким предметам: к длинным, перевитым золотыми кольцами дреддам Джаббера. Он ухватил одну прядь и потянул к себе с неожиданной для младенца силой. Джаббер не дёрнулся. Он не зарычал. Он просто ахнул — по-детски удивлённо, с открытым ртом. Потом засмеялся. Не своим оглушительным хохотом, а тихим, сдавленным смешком, полным чистого восторга. — О-о-о, — протянул он, его глаза заблестели. — Цепкий. Сила есть. Прямо как папка. Молодец. И он позволил ему теребить свои волосы, продолжая сидеть неподвижно, будто зачарованный. Энджин за стеклом, наблюдавший за этой сценой, слегка расслабил плечи, хотя его бдительность ни на йоту не ослабла. Айлин стояла в стороне, её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось сложное сочетание тревоги и чего-то похожего на понимание. Время текло медленно, вне привычных для них категорий боли и азарта. Потом Айлин мягко подошла и протянула руки. — Пора. Его режим. На этот раз не было ни споров, ни колебаний. Нова кивнула и помогла Джабберу, всё ещё находящемуся под впечатлением, аккуратно передать ребёнка. Тот отпустил его с выражением человека, расстающегося с самым ценным сокровищем, но зная, что оно в надёжных руках. — Через две недели. Здесь же, — сказала Айлин и, не дожидаясь ответа, вышла. Энджин бросил на них последний оценивающий взгляд и последовал за ней. Тишина, оставшаяся после них, была оглушительной. Джаббер и Нова ещё какое-то время сидели на полу, не двигаясь, будто заряжаясь тишиной после бури эмоций. Потом он встал, потянул её за руку, и они молча вышли обратно в своё подземелье. --- Дверь в их логово захлопнулась с окончательным, гулким щелчком. И тишина взорвалась. Ярость, сдерживаемая в камере, вся нежность, обернувшаяся уязвимостью, вся энергия нерастраченного в драке пыла — всё это вырвалось наружу в одном слепом, бешеном порыве. Джаббер не стал её целовать. Он налетел на неё, прижав к груде ящиков так, что дерево треснуло. Его руки, ещё пахнущие гарью и кровью, рвали с неё одежду не в порыве страсти, а в яростном утверждении права. Его губы и зубы жгли её кожу, оставляя не поцелуи, а метки собственности, слияние боли и обладания. — Ещё! — хрипел он, его дыхание было горячим и сбивчивым, пока его тело входило в неё грубо, без прелюдий, почти болезненно. — Создадим ещё! Целую армию! Десяток таких! Наследников! Наше племя, Искорка! Наш легион из гремучей смеси! Это не было любовью. Это была отчаянная, животная попытка закрепить, материализовать тот миг хрупкого счастья, превратить его в плоть и кровь, умножить, создать запас. Его движения были резкими, лишёнными даже их привычного, извращённого удовольствия. Это был порыв страха. Страха, что этого одного — мало. Что этот один, этот единственный шедевр — хрупок, что его могут отнять, что его может не хватить. И её холодное, расчётливое сердце сжалось в комок. Не от боли. От необходимости произнести приговор, который она откладывала. — Нельзя, — выдохнула она, её голос прозвучал хрипло, но чётко, как удар молота. — Больше не получится, Царапка. Органы... после родов. Не восстановились. Я бесплодна. Навсегда. Он замер внутри неё. Весь его яростный порыв, вся эта буря отчаяния и желания наткнулась на каменную, неумолимую стену биологического факта. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как свинец. Потом его лицо исказилось. Не яростью, а чем-то более примитивным и страшным — чистым, ничем не разбавленным горем. И это горе мгновенно, с щелчком, переплавилось в ярость, направленную не на мир, а на неё. На ту, что своим телом поставила крест на его мечте. — ВРЁШЬ! — заревел он не своим голосом и отшвырнул её от себя так, что она влетела в стеллаж. Колбы с реагентами полетели на пол, разбиваясь с ядовитым звоном и шипением. — Ты просто НЕ ХОЧЕШЬ! Размякла! Размякла, глядя на него, на их уют! Забыла, кто мы! Он рванулся к ней, но не для объятий. Для настоящей драки. И Нова, с холодным огнём в глазах, встала в стойку. Это не был их сладострастный спарринг. Это было сведение счётов с реальностью, друг с другом и с собственным бессилием. Удары сыпались жёстко, без правил. Он бил кулаками, она отвечала локтями и коленями, целясь в рёбра, в солнечное сплетение. Они крушили всё вокруг, их тела отскакивали от стен, падали, снова сшибались. Он пытался прижать её, задавить массой, заставить сдаться, признать свою «вину». Она вырывалась, кусаясь, царапаясь, её перчатки щёлкали, вызывая оглушающие микровзрывы у него над ухом, не причиняя вреда, но сводя с ума. Они не кричали. Они рычали, хрипели, их дыхание свистело, как у раненых зверей. Это была агония. Агония по тому, чего никогда не будет. По невозможности повторить чудо. По конечности их безумия, упирающегося в ограничения плоти. В конце концов силы оставили их почти одновременно. Они рухнули в разных углах комнаты, среди осколков, луж и сломанной мебели. Лежали, не двигаясь, покрытые синяками, царапинами, кровью и едким химическим дымом, тяжело дыша. Долгое время тишину нарушал только этот тяжёлый, свистящий звук. Потом Джаббер заговорил. Его голос был хриплым, плоским, лишённым всякой эмоции, будто выжженным дотла. — Может... может, оно и к лучшему. Нова, лежа на спине и глядя в потолок, прошептала: — Что? — Один, — сказал он. — Один наследник. Один шедевр. Всё наше безумие... вся ярость, весь этот огонь... мы сможем влить в него. Всё. Не делить между толпой. Не растрачивать. Сконцентрировать. В одном. В Фульминанте. Он с трудом перевернулся на бок, чтобы смотреть на неё сквозь дымку. В его розовых глазах не было больше ни ярости, ни горя. Был холодный, безжалостный расчёт, зеркальное отражение её собственного взгляда. — Мы вырастим его не просто частью дуэта. Мы вырастим его нашим преемником. Единственным и неповторимым. Тем, кто перейдёт грань, которую мы не смогли. Нашим величайшим и последним творением. Всё для него. Нова медленно повернула голову. Она смотрела на него, и постепенно пустота и боль в её глазах стали заполняться тем же самым леденящим, сфокусированным пламенем. Он был прав. Это была новая, более эффективная, более элегантная формула. Всё их существо, весь их гремучий союз, вся их любовь-ненависть, сконцентрированная в одном-единственном, идеальном сосуде. Их сыне. Она с трудом подняла руку — окровавленную, дрожащую от усталости, но твёрдую. Он, превозмогая боль, сделал то же самое. Их пальцы не сплелись в нежности. Они сцепились в воздухе, как два крюка, — в новом, чудовищном, окончательном обете. Один наследник. Одна гремучая надежда. Колыбель из свинца для их единственного грома. И все их силы, вся их ярость, весь их извращённый гений отныне будут отданы тому, чтобы выковать из него оружие, достойное своего имени — Фульминант. Их молнию. Их финальный, совершенный взрыв.