Family isn't blood

~|~ Sirius Black Вечер за стенами Хогвартса дышал сыростью и старым камнем. В этой узкой подворотне, скрытой от глаз учителей и старост, время будто замирало, оставляя место для горького дыма и приглушённого смеха. Сириус Блэк прислонился к холодной стене с той небрежной грацией, которая была подвластна только ему. Кожаная куртка, пахнущая бензином его любимого мотоцикла и терпким табаком, поскрипывала при каждом движении. В одной руке он сжимал полупустую бутылку — он не любил напиваться до беспамятства, предпочитая то легкое состояние «куража», когда мир кажется чуть ярче, а правила — чуть бессмысленнее. — Да брось ты, Луни, — Сириус усмехнулся, выпуская изо рта тонкую струйку серого дыма. — Просто попробуй. Один раз. От этого ещё никто не покрылся драконьей оспой. Римус Люпин, вечно правильный, вечно кутающийся в свою джинсовую куртку, как в защитный панцирь, колебался. Он посмотрел на тонкую сигарету в пальцах Бродяги, потом на самого Сириуса — на его горящие азартом глаза и вечную, чуть вызывающую полуулыбку. — Хорошо... Ладно, — выдохнул Римус, сдаваясь под этим напором. Их пальцы соприкоснулись, когда Римус осторожно перехватил сигарету. Это мимолетное касание прошило Люпина током, оставив после себя россыпь мурашек, которые не имели никакого отношения к прохладе вечернего воздуха. Руки Сириуса горячие и сухие, а кожа немного грубая, от того, что в руль мотоцикла он вцепляется до мозолей. Сириус не отстранился, продолжая внимательно наблюдать, как Люпин делает первую, неуверенную затяжку. В животе у Римуса всё скрутилось в тугой узел. Каждый раз, когда Сириус вот так смотрел на него — с этой своей полуулыбкой, дерзкой и одновременно необъяснимо нежной — у Люпина подкашивались ноги. Он ненавидел свою слабость, но ничего не мог с собой поделать: для него Сириус был солнцем, слишком ярким, чтобы смотреть прямо, но к которому тянешься вопреки здравому смыслу. Римус сделал затяжку. Горло тут же обожгло едким, незнакомым жаром, и он закашлялся, согнувшись пополам. Но даже в этот момент, сквозь слезы на глазах, он отчётливо продолжал чувствовать пульсацию в том месте на ладони, где мгновение назад задержались пальцы Сириуса. — Ну ты и слабак, Луни, — раздался бодрый голос Джеймса. Сохатый стоял чуть поодаль, прихлебывая из своей бутылки сливочного пива. — Смотри, сейчас наш староста окончательно перейдет на "тёмную сторону". Бродяга, ты его плохому не учи, нам ещё Макгонагалл объяснять, почему от её любимчика несёт как от магловского кабака. — Отвали, Сохатый, — лениво огрызнулся Сириус, не отрывая взгляда от Римуса. Он подошел ближе, мягко похлопав Люпина по спине, помогая отдышаться. — Он просто приобщается к культуре. В этом и есть вкус свободы, а не во всех этих учебниках. — Г-главное, чтобы не вырвало… как меня, — пробормотал Питер, который стоял у края стены, прижимая ладонь к роту. Хвост выглядел бледным: попытка угнаться за товарищами явно далась ему нелегко. — Сириус, ты же говорил, это… помогает расслабиться. А меня только мутит. — Потому что пить надо уметь, Хвост, — хмыкнул Сириус, делая очередной глоток. Кажется, тот самый "кураж", сейчас был на пике. Сириус Блэк казался воплощением стихии, бурей — громкий, дерзкий, вечно ругающийся сквозь зубы, нарушающий все возможные правила, и неизменно возвращающийся к своему одинокому ритуалу с бутылкой и сигаретой под звёздами. Но сегодня он был в компании, да и сумерки ещё сгустились. Сейчас, пахнущий табаком и лёгким перегаром, он был пугающе красив в свете заходящего солнца. Вечер тянулся медленно, наполненный колкими шутками Джеймса и тихим ворчанием Римуса. Когда они, наконец, решили возвращаться в замок, используя потайные ходы, солнце давно зашло и на небе красовался молодой месяц. Лунатик чувствовал себя так, словно он шагает по тонкому льду. Каждый раз, когда в узком коридоре Сириус случайно задевал его плечом, всё в Римусе замирало, он с трудом заставлял ватные ноги двигаться дальше и боялся выдать себя участившимся дыханием. В башне Гриффиндора было тихо, и друзьям удолось легко пробраться незамеченными. Джеймс и Питер уснули почти мгновенно, вымотанные вылазкой. Римус тоже забылся тяжёлым сном, утомлённый внутренним напряжением, которое не отпускало его весь вечер. Но Сириус не мог заснуть. Он сидел на подоконнике, глядя на луну, и выдыхая сизый, сигаретный дым в ночь. Докурив, он перевел взгляд на комнату, глаза скользнули по кровати напротив. В слабом серебристом свете тонкого серпа лицо Римуса казалось высеченным из мрамора. Исчезла вечная складка между бровей, выражавшая тревогу, губы были расслаблены, ресницы на плотно сомкнутых веках лежали пушистыми тенями на щеках. Он выглядел таким умиротворенным, таким... чистым. В груди Сириуса что-то болезненно сжалось. Он ненавидел себя за то, что его мысли всё чаще возвращались к Люпину, и с каждым днём в них было всё меньше отношения "просто как к другу". Он вспомнил, как сегодня в подворотне специально задержал руку, когда передавал сигарету. Он хотел почувствовать кожу Римуса, хотел хоть на мгновение быть к нему ближе, стереть эту невыносимую дистанцию. Поддался жгучему желанию. «Если он узнает, его просто вывернет», — подумал Сириус, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Блэк привык, что его считают хулиганом, нарушителем спокойствия, бабником. Хотя на деле, он ни с кем не спал, даже не встречался, просто флиртовал иногда для поддержания образа наглого ублюдка. Остальную работу за него выполняли слухи, которые распускали девушки, питавшие интерес к Сириусу, и к которым, к сущему их неудовольствию, он был совершенно безразличен. Он глубоко вздохнул, потушил бычок о стену башни с внешней стороны и выкилул его в темноту двора. Можно выдержать любое проклятие учителей, любой выговор директора. Но удастся ли вынести хотя бы один презрительный, полный отвращения взгляд Римуса? Лучшие друзья. Мародёры. Это было то единственное святое, что он имел. Сириус достал из кармана куртки помятую пачку, вытащил ещё одну сигарету, но так и не зажег её. Он просто продолжал смотреть на спящего Римуса, чувствуя, как внутри него растет это странное, пугающее чувство, которое было сильнее любого заклинания. Он готов был сжечь весь мир ради того, чтобы иметь возможность вот так вот смотреть на Люпина вечно, но страх разрушить мир самого Римуса, был сильнее его желания. Сириус рос в нелюбви. Он не знал ни тепла, ни доброты. Эти семейные ценности у Блэков были подменены фанатичным уважением к традициям и парализующим страхом перед гневом предков. Любовь в его семье была валютой, которую выдавали лишь за послушание и соответствие девизу "Чистокровен навек". И естественно, такая любовь заведомо не могла быть истинной. С самого детства его учили, что все, кто отличается от Блэков, — существа второго, а то и третьего, сорта, достойные лишь брезгливого презрения. Сириус долго не мог представить, что мир за пределами этих мрачных стен может быть иным. Он выстроил вокруг себя стену, не доверяя никому и не подпуская к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки с палочкой в ней. Для человека, который вырос в "ледяном склепе", любое тепло кажется либо чудом, либо ловушкой. Всё изменилось после знакомства с Сохатым. Джеймс проявил к Сириусу то, чего тот никогда не считал себя достойным — искреннее, бескорыстное внимание. Пока дома Сириусу твердили, что он — позор рода и "грязное пятно" на фамильном гобелене, Джеймс показал ему, что он может быть ценен сам по себе, без оглядки на чистоту крови, и что верность другу может быть сильнее любых кровных уз. Джеймс Поттер стал для Сириуса первой "трещиной" в его броне. В то время как дома Сириус привык к тому, что за каждую ошибку следует наказание, а за каждое слово — допрос, Джеймс обрушился на него с обезоруживающей, почти нахальной простотой. Джеймс показал ему, что дом — это не место, где ты родился, а место, где тебе не нужно извиняться за то, что ты существуешь. Сириус долго ждал подвоха. Когда они впервые поехали на каникулы в дом Поттеров, Блэк вел себя как загнанный зверь: сидел на краю стула, мало ел и постоянно ждал, что миссис Поттер начнет кричать или требовать отчёта после каждой, произнесённой им, фразы. Но вместо этого она просто подкладывала в тарелку лишний кусок пирога и ерошила его волосы, а мистер Поттер обсуждал с ним квиддич как с равным! Джейм принимал его ярость. Когда Сириус крушил мебель от бессилия после очередного письма матери, Джеймс не читал нотации. Он просто клал руку ему на плечо и говорил «Давай разнесем здесь всё вместе, так веселее!» С Джеймсом Сириус стал нужным. Один раз Сохатый сказал «Ты — не "грязное пятно", а редкий алмаз, который просто слишком долго держали в навозе.» И этот контраст — между ледяным безразличием Блэков и солнечным теплом Поттеров — породил в Сириусе ту самую фанатичную, почти одержимую преданность. Для Сириуса дружба стала новой религией. Он понял: пока есть люди за пределами его семьи, которые так добры к нему, он будет защищать их любой ценой. Его верность не была тихой, она была яростной! Сириус стал тем, кто первым бросался в драку за Мародёров, кто готов был подставиться под любое проклятие, лишь бы Джеймс, Римус или Питер не пострадали. Он никогда бы не предал своих, потому что предать их – означало бы отдать предпочтение тем прогнившим убеждениям, которые ему внушали с пелёнок. Для него Мародёры стали не просто школьной компанией, а единственной настоящей семьей. И это была ещё одна причина почему чувства к Римусу вызывали в нём такой ужас: он боялся, что его любовь может нарушить их дружбу, братство, которое они создали. Сириус сидел на подоконнике и смотрел как подрагивают ресницы на лице Римуса, «Наверное, ему что-то снится..» — подумал Сириус и в груди разлилось тепло, но оно тут же погасло, уступая место холодному, липкому страху. Мародёры были его единственной опорой, его крепостью, и теперь он сам, своими чувствами, закладывал под этот фундамент пороховую бочку. Сириус привык, что всё, к чему прикасаются Блэки, рано или поздно превращается в пепел. Что, если его чувства — это таже самая семейная тьма, просто облаченная в иную форму? Римус заслуживал стабильности, заслуживал преданного друга, а не влюбленного безумца, который не может отвести взгляда от его шрамов, не может, чёрт подери, держать себя в руках! Лунатик заслуживал лучшего, чем Сириус. Сотни мыслей роились в его голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Он думал о предательстве, о верности, о том, что готов сжечь свои архивы и родословные, лишь бы он смог сохранить свои грязные желания при себе, лишь бы ему удалось ничем себя не выдать. Он понимал, что ставит под удар всё, что ему дорого, но сердце билось вопреки логике. Что если выбор уже сделан не им, что если дороги назад уже нету? Нет! Он будет просто вести себя максимально естественно, вести себя как обычно, наденет свою любимую маску дерзкого засранца, и притворится, что ничего особенного не происходит. Спустя года он вспомнит этот вечер — запах табака, вкус дешевого алкоголя и тёплую ладонь Лунатика — как начало самого долгого, самого болезненного, но самого прекрасного пути в его жизни. ~||~ Remus Lupin Следующее утро в Большом зале встретило Мародёров гулом голосов и запахом овсянки. Римус сидел, уткнувшись в тарелку, и старался сосредоточиться на тексте учебника по Нумерологии, хотя буквы расплывались перед глазами. Его внутренняя тревога нарастала с каждой минутой: он чувствовал присутствие Сириуса всем телом. Когда Бродяга, всё ещё в своей неизменной кожанке под мантией, небрежно опустился на скамью рядом, Римус непроизвольно вжал плечи. За Сириусом ели плёлся Питер. — Доброе утро, сони, — бодро провозгласил Джеймс, накладывая себе гору гренок и посыпая овсянку сахаром. — Хвост, ты выглядишь так, будто по тебе проскакал гиппогриф! — Это всё вчерашнее... — просипел Питер, бледный и помятый. Всё таки до умения пить ему ещё было далеко. Римус молчал. Он чувствовал, как бедро Сириуса касается его бедра — места на лавке было мало. Это случайное тепло жгло сильнее любого огня, даже, возможно, дьявольского. Когда к их столу подошли две третьекурсницы с Пуффендуя, хихикая и стреляя глазами в сторону Сириуса, Римус почувствовал, как в груди закипает едкая, удушливая ревность. Одна из девочек, осмелев, коснулась торчащего рукава кожанки Блэка, спрашивая что-то о домашнем задании по Защите от тёмных искусств. «Уйдите. Просто уйдите!», — бешено колотилось в голове у Люпина. Он видел, как Сириус одаривает их своей фирменной, ленивой улыбкой. Живот Римуса неприятно скрутило. Ему хотелось закричать во весь голос, толкнуть самую наглую девушку так, чтобы она упала на пол, и желательно, сильно ударилась головой о скамью рядом; или хотя бы встать и уйти, но ноги словно налились свинцом. Каждое «хи-хи» пуффендуек ощущалось как удар под дых. Он понимал, что не имеет права на эти чувства, но видеть, как кто-то другой безнаказанно касается Сириуса, может касаться Сириуса, (тогда как со стороны Люпина это выглядело бы подозрительно,) было невыносимо. Это тягучее чувство несправедливости не отпустило его ни когда прозвенел колокол, ни по дороге через замок. Оно шагало, попятам преследуя Римуса, вплоть до самых садов. Короткая передышка на свежем воздухе не помогла. Стоило дверям распахнуться, как на смену холодной ярости пришёл тяжёлый, перенасыщенный запахами воздух оранжерей. Урок Травологии у мадам Стебль проходил в душной, влажной атмосфере Третьей теплицы. Мародёры возились с кусачей геранью. Пытаясь отвлечься, Римус старательно подрезал сухие листья, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, он столкнулся с Сириусом. Бродяга не улыбался. Он смотрел на Римуса как-то слишком пронзительно, словно видел все те метания, что творились в душе оборотня. Сириус медленно поднял руку и похлопал ладонью по карману куртки, где угадывались очертания пачки сигарет. Короткий кивок в сторону выхода — безмолвное приглашение. Римус, стараясь не привлекать внимания мадам Стебль и вечно занятого спором с Лили Эванс Джеймса, скользнул за Сириусом. Они отошли за угол теплицы, в густую тень старого дуба, под которым часто отдыхали студенты во время больших перемен. Там пахло прелой листвой и сыростью, недавно прошёл дождь. Сириус достал сигарету. — Инсендио, — тихо произнес он, коснувшись кончика палочкой. Огонёк вспыхнул, и Бродяга сделал глубокую затяжку. Выпустив облако густого дыма, он внимательно посмотрел на Римуса. — Ты выглядишь так, — голос Сириуса сейчас был непривычно низким, — что мне показалось, тебе не помешало бы расслабиться, Луни. Слишком много думаешь, — он улыбнулся одним уголком. Он не отдал сигарету, а сам поднес её к губам Римуса. Люпин замер. Лицо Сириуса было так близко, что он видел крошечную родинку у его глаза. И только сейчас гнетущее чувство начало отступать, Сириус действовал на него лучше любого лекарства! Тот комок желчи, который разъедал Люпина изнутри, сейчас съёжился и словно паук забился в дальник уголок сознания. Повинуясь импульсу, Римус сделал затяжку прямо из горячих, сухих пальцев. Вторая сигарета ощущалась привычнее, но в горле всё ещё присутствовало першение, Лунатик кашлянул, прочищая его. — О чём ты думаешь всё утро? — спросил Сириус, не убирая руку. — Ты даже на меня не взглянул за завтраком. Я что-то сделал не так? Римус снова потянулся губами к сигарете, зависшей перед ним, затянулся и тут же выдохнул дым, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Всё так, Сириус. Просто... в зале было слишком шумно. — Врёшь, — Сириус чуть прищурился. — Ты злишься. Из-за тех девчонок? Или из-за того, что я затащил тебя на нашу незаконную прогулку вчера? — Я не злюсь на тебя, — сорвалось с губ Римуса прежде, чем он успел подумать. — Я вообще не могу на тебя злиться. В этом-то и проблема. Ты ведёшь себя как наглый придурок, а я вообще ничего не могу тебе сказать! Он испугался своих слов. Сириус молчал, его пальцы, всё ещё державшие сигарету перед Римусом, едва заметно дрогнули, — Вот как, — он нахмурился. Казалось, он сейчас ещё что-то добавит, но едва приоткрывшиеся губы снова сомкнулись. Между ними повисло такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг начал электризоваться. Римус не представлял, как именно его несдержанное высказывание понял Сириус. Сириус тоже не знал как ему следовало понимать сказанное Римусом. Либо он и его поведение настолько неприятно Лунатику, либо Люпин испытывает к нему... слабость? Чтобы хоть немного разрядить обстановку Римус решил сделать ещё затяжку. Но тут Сириус убрал руку. Сердце оборотня пропустило один удар — "Бродяга обиделся?" Но Сириус в мгновение разбил его опасения — Неправильно куришь, — он заухмылялся ещё шире, чем раньше. — У тебя же дым даже не попадает в лёгкие. Сейчас объясню, — Сириус поднёс сигарету ко рту, но лишь сделал вид, что тянет из неё дым. — Сначала затягиваешься через вдох, чем глубже, тем сильнее и быстрее торкнет никотином. Не бойся, в этом нет ничего страшного, маглы делают это постоянно, — опережая вытянувшееся лицо Лунатика, произнёс Бродяга. — Потом как-бы довдыхаешь, но уже без сигареты, просто немного втягиваешь воздух через приоткрытые губы. Так дым, который бесцельно остался у тебя во рту, тоже пойдёт на пользу организму! — Сириус захохотал и медленно, лениво затянулся, как-бы демонстрируя всё то, что сказал ранее. Римус облегчённо выдохнул, если Бродяга шутит, всё в порядке. Сириус улыбнулся и протянул сигарету Лунатику, на этот раз полностью передавая её в его руки. Римус повторил действия Сириуса, и на этот раз ему в голову словно что-то ударило, глаза на секунду перестали фокусироваться на чём-либо. Первое, что он увидел, когда это нахлынувшее чувство отступило, было насмешливое и самодовольное лицо Блэка. — Вау, — прошептал Римус, затаив дыхание. Сириус был слишком близко, непозволительно близко! — Вау, — эхом повторил Блэк, его рука потянулась к Лунатику и застыла около его скулы. Время замедлилось, стало тягучим, как чувство в животе Римуса. Сириус очень нежно, пронзительно глядя в медово-карии глаза, заправил прядку отросших волос за ухо Люпину. На секунду ему показалось, что Бродяга сейчас его поцелует, как бы ему хотелось, ощутить эти губы, их тепло, прижаться к ним, слиться, утонуть, подчиниться, но.... лишь на секунду. Сириус убрал руку от его щеки, не глядя поймал запястье Римуса, и нашёл губами сигарету, зажатую в чужих таких родных пальцах. Блэк глубоко затянулся, слишком глубоко по мнению Люпина, потом подвинул руку Римуса к его же губам, и глядя как будто не на, а сквозь него, произнёс, словно в оцепенении: — Докуривай. Она твоя, Луни, — и так и не встретившись с потерянным взглядом Лунатика, отвернулся и зашагал обратно в сторону Третьей теплицы. ~|||~ Весь оставшийся день Римус провел как в тумане. Джеймс постоянно пытался вовлечь их в обсуждение плана новой шалости, но Люпин был странно задумчив, а Сириус — непривычно молчалив. Питер чувствовал, что между его друзьями что-то происходит, и испуганно переводил взгляд с одного на другого, не решаясь вставить ни слова. Вечером в гостиной Гриффиндора, сидя у камина, Римус пытался писать эссе по Истории магии. Сириус сидел на ковре у его ног, прислонившись спиной к креслу Римуса. Это была их привычная поза, но сегодня Бродяга не касался ног Люпина. А Римус итак чувствовал каждый сантиметр соприкосновения сильной, широкой спины с его креслом. «Он просто мой лучший друг. Он просто заботится обо мне», — твердил себе Римус, глядя на макушку с черными растрепанными волосами. Но в памяти снова и снова всплывал момент у теплиц: дыхание Сириуса слишком близко, его горячие пальцы, запрявляющие прядь Лунатику за ухо, взгляд пронзительных глаз и то, с какой нежностью они на него смотрели. В задумчивочти Люпин прикоснулся пальцами к щеке, оттуда повёл ими по волосам и заправил прядь, огладил ухо, словно идя по следам прикосновения Блэка, которые горели на коже и их нельзя было ни смыть, ни стереть. Но и не хотелось. Люпин понял, что этот день изменит всё. Скрывать свои чувства становилось физически больно, а страх потерять эту дружбу прямо сейчас боролся с безумным желанием коснуться волос Блэка. Его странные движения заметил Хвост, — Эй, Лунатик, ты чего это по лицу себя гладишь? — Римус залился краской до корней волос и только и надеялся, что при свете камина в гостинной это будет не так уж заметно. — Да-а ничего, — голос предательски дрогнул. — Я задумался. Пожалуй пойду лягу, а-то уже с открытыми глазами сплю, — Джеймс слегка улыбнулся на эту неловкую шутку. Римус сеутливо свернул пергамент, закрутил пузырёк с чернилами, вытер кончик пера и, сложив книги в одну стопку, начал удаляться. — Спокойной ночи. Марадёры попрощались с оборотнем, лишь Сириус не проронил ни слова, даже не обернулся. Поднявшись на несколько ступенек, Римус посмотрел назад в гостиную, но фигура Блэка так и осталась неподвижной, он сидел спиной к лестнице и завороженно вглядывался в огонь камина. Лунатик ушёл, чувствуя, как непрошенное разочарование захватывает все его мысли, заволакивает разум, не оставляя ни одной лазейки для света. ~IV~ Sirius Black Сириус, наконец, расслабил мышцы и откинулся спиной на опустевшее кресло Римуса. Его пальцы вплелись в ворс ковра: длинный, немного волнистый и мягкий, почти как его собственным шерсть в облике пса, только вместо смолянно чёрного – кремово белый. Бродяга рассматривал языки пламени, которые танцевали, извивались и создавали причудливые узоры. Он клял себя за свою несдержанность. Он ведь собирался вести себя как обычно! Какого черта ему понадобилось заправлять эту шоколадно-золотую прядь Лунатику за ухо! Нахрен вообще он позвал его выйти с собой из теплицы?! Сириус не сдержался, он хотел его, всем своим естеством, желал прижаться к Римусу, не оставляя ни малейшей дистанции. Это больше, чем все чувства на свете, это осознание, что ничто, кроме одного, единственного человека, больше не имеет значения. И что он, Сириус, сделает всё, чтобы сохранить Римуса в безопасности и спокойствии. Джеймс поднялся со своего места и, легонько толкнув задремавшего Питера, предложил всем идти наверх. Сириус коротко попрощался, сказав, что посидит ещё немного. Сохатый слишком хорошо знал своего друга, поэтому понял, что ему необходимо обдумать какие-то свои мысли, и увёл, снова начинающего проваливаться в сон Хвоста, в спальню. Сириус опустил лицо в ладони, перед глазами всё ещё плясало каминное пламя. Как ему быть? Он не может вовремя остановиться, когда Римус рядом, не может не касаться, не смотреть на него! Это попросту невозможно! Он никогда не испытывал ничего подобного. Но сегодня, когда Бродяга приблизился, Люпину как будто не было противно, или может ему впринцепи нет дела до излишней тактильности друга. Но хорошо это или плохо? Сириус обречённо вздохнул, он понял лишь одно – он уже ничего не понимает! От размышлений его отвлёк стук в окно, Сириус поднялся с пола и на мгновение замер, побледнев. На карнизе по ту сторону стекла сидела Вега – почтовая сова семейства Блэков. Разумеется, это острое, короткое и аристократичное имя дала ей драгоценейшая матушка – миссис Блэк. Словно желая оттянуть момент, Сириус медленно подошёл к окну и открыл его. Доставив письмо, сова надменно ухнула и тут же улетела. Сердце сжалось в неприятном предчувствии, если письмо доставлено от матушки лично – ничего хорошего ждать точно не стоит. С каждым прочитаным словом Сириус мрачнел всё больше, а потом скомкал письмо и собирался швырнуть в огонь, но что-то его остановило. Немного подумав, он со скрежетом зубов спрятал его в карман тёмно-серых, свободных штанов, и отправился в спальню вверх по лестнице. ••• Письмо из дома Блэков «Сириус Орион, Моё терпение истончается также стремительно, как репутация, которую ты столь усердно втаптываешь в грязь своими постыдными связями. До нас дошли слухи о твоём недопустимом поведении и близости к тем, чьё само присутствие в нашем волшебном мире — ошибка природы! Твой брат Регулус понимает значение слова "верность". Он — истинная гордость нашего рода, в то время как ты остаёшься лишь пятном на гобелене, которое я ещё не выжгла, только по своей слабости! Предупреждаю тебя в последний раз, отпрыск, недостоный носить нашу фамилию, время игр и мальчишеского бунта на факультете предателей крови – истекло. Твоё будущее принадлежит семье, а не твоим, увы, прискорбным идеалам. Если ты продолжишь осквернять имя Блэков своим неповиновением, последствия коснутся не только тебя, но и тех, кого ты по глупости считаешь своими "друзьями". Вернись к здравомыслию, пока Гнев Рода не обрушился на тебя со всей своей неизбежностью. Мы ждём твоего покаяния, а не твоих оправданий. — Вальбурга Блэк» ••• Сириус Блэк не сжёг письмо лишь по одной причине: оно несло скрытую угрозу – упоминание друзей, намёк на то, что семья может причинить вред Джеймсу или Питеру, или даже Римусу. Он оставил письмо как вещественное доказательство, напоминание себе о том, с кем он борется. И сейчас слова на дорогом, жёлтом пергаменте оттягивали его карман вниз, словно каждая чернильная закорючка весила фунт.