Серая тень принца

«Побег» С приезда посла Лунхарта со свитой прошла уже неделя. Семь долгих дней, в течение которых воздух дворца стал густым, как смола, от напряжения и невысказанных угроз. Для Линдаэль эти дни превратились в изощрённую пытку. Вездесущий взгляд лорда Карнаха — водянисто-серый, холодный и цепкий — преследовал её повсюду. Он мерещился в тени колонны, в отсвете витража, в тёмном зеркале коридора. От этого пронизывающего ощущения постоянного наблюдения эллет искала спасения в единственном месте, которое считала своим убежищем — в глубоких, пыльных архивах. Но и там её ждали лишь доклады. Сводки «Серой Тени» были теперь на девять частей из десяти посвящены Карнаху и его людям: что они ели, с кем из прислуги заговаривали, как часто меняли бельё, какие обрывки фраз доносились из-под двери их покоев. Это сумасшествие — быть одновременно мишенью и тем, кто собирает информацию о том, кто в эту мишень целится — начало сказываться. За эту неделю Глава «Серой Тени» мысленно построила и разрушила десяток планов, как выслать этих назойливых гостей прочь, не дожидаясь приказа короля. Неуместный скандал, фальшивая кража, подброшенные компрометирующие письма… Но каждый раз её рука, уже тянувшаяся к чернильнице, чтобы отдать приказ, замирала. Разум брал верх: риск раскрытия её истинной роли и эскалации конфликта был слишком велик. Все идеи умирали, не выходя за пределы её уставшей, перегруженной головы, оставляя после себя лишь горький осадок беспомощности. После очередного изматывающего ужина, где каждый взгляд Карнаха был как булавка, вонзаемая под кожу, Линдаэль и Леголас, перебросившись красноречивым взглядом, попытались совершить побег. Они заранее договорились скрыться от цепляющего, вездесущего внимания и укрыться в своих покоях — этом условном нейтральном пространстве, где можно было, наконец, сбросить маски, разойтись по своим спальням или, в лучшем случае, провести тихий вечер в смежной гостиной, утонув в книгах. Они почти достигли цели, уже сворачивая в знакомый, тихий коридор восточного крыла, когда в дальнем его конце, словно материализовавшись из самой тени, появилась фигура человека из свиты Лунхарта — один из тех мрачных гвардейцев. Он стоял, словно каменный идол, преграждая путь к их дверям, и его присутствие не сулило ничего, кроме очередного вымученного, протокольного разговора. Леголас, не раздумывая, действовал на рефлексе, рождённом годами стычек в тёмном лесу. Резким, но бесшумным движением он схватил Линдаэль за руку и затянул её вглубь оконной ниши, скрытой массивной портьерой из тёмно-зелёного бархата, расшитого серебряными звёздами. Пространство за тканью было узким, полутемным, освещённым лишь смутным лунным сиянием, просачивающимся сквозь плотную ткань. Они оказались прижатыми друг к другу в этой вынужденной близости. Спина Линдаэль уткнулась в прохладное каменное углубление, а перед ней — такая теплая грудь Леголаса. Слышно было лишь их собственное, учащённое дыхание и грубоватый голос придворного, доносившийся из коридора в двух шагах. Он что-то говорил служанке, медля и не собираясь уходить. В тесноте, где каждый вдох был общим, Линдаэль почувствовала, как последние нити её самообладания рвутся. Шёпот, полный отчаяния и усталости, вырвался из её губ, коснувшись кожи его шеи: — Они сводят меня с ума. — Тише, — его ответ был едва слышным шелестом, больше дыханием, чем словом. От движения губ её лоб коснулся его рта — мимолётное, обжигающее прикосновение в темноте. Она кивнула, и это движение заставило её нос провести по его шее. Она вдохнула запах — не просто общий аромат леса, кожи и мыла, а что-то глубоко индивидуальное, тёплое, солнечное и пряное, что принадлежало только ему. Он же почувствовал, как её сердце колотится под тонкой тканью платья — бешено, учащённо, как у загнанной лани. Но это был не страх перед грубым голосом за занавесом. Нет. Это был трепет от этой внезапной, тесной, совершенно непозволительной близости. Чтобы успокоить её (а возможно, и унять собственное смятение), он инстинктивно сделал то, что делает с испуганным животным или детьми. Не отпуская её запястья, он начал медленно, едва касаясь кожи, водить подушечкой большого пальца по её внутренней стороне запястья. Ритмично, успокаивающе, следя за биением её пульса. Её дыхание, сначала сбивчивое, начало постепенно выравниваться, подстраиваясь под этот тихий, настойчивый такт. Когда шаги наконец стихли и коридор погрузился в тишину, они не вышли сразу. Занавес скрывал их от всего мира, и в этом тёмном, тесном коконе, пахнущем старым бархатом, пылью и друг другом, родилось молчаливое, невысказанное соглашение. Здесь, в этой вынужденной близости, под прикрытием внешней угрозы, они на миг могли позволить себе не быть Принцем и Его Супругой, стратегами и актёрами. Они могли быть просто двумя уставшими, одинокими сердцами, нашедшими временное пристанище в чужом для них обоих биении пульса. На следующее утро Леголас стоял в кабинете отца. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витраж, рисовал на дубовом столе пёстрый ковёр из света, но настроение принца было далеко от солнечного. — Она не железная, отец, — говорил он, глядя в окно на сад, где Линдаэль, по его сведениям, должна была проверять новые посадки, но ее там, отчего-то, не было. — Эта неделя… она её измотала. Я вижу. Она старается не показывать, но тени под глазами стали глубже, а в её улыбке… в ней больше усилия, чем радости. Он повернулся к Трандуилу, и на его обычно безмятежном лице читалась неподдельная озабоченность. — Я привык к этому. К маскам, к церемониям, к вечному вниманию. Это часть долга. Но она… она выбрала тихую жизнь. Сады, книги, покой. А теперь её выставили на всеобщее обозрение, и каждый взгляд Карнаха для неё — как удар хлыста. Она устала, отец. Трандуил, сидевший за столом, слушал, поглаживая резную рукоять своего ножа для вскрытия писем. В его глазах, знающих гораздо больше, чем знал сын, мелькала сложная гамма чувств — и гордость за силу Линдаэль, и горечь от необходимости эту силу испытывать, и понимание иллюзии, в которой пребывает Леголас. В этот момент в кабинет вошёл слуга с посеребрённым подносом, на котором лежало письмо, скреплённое знакомой печатью Белого Древа Гондора. Леголас вскрыл конверт, и по мере чтения его лицо постепенно озарялось тёплой, далёкой улыбкой. Эллесар писал о делах в восстанавливающимся королевстве, о новых мостах через Андуин, о спорах советников… И в конце, словно между прочим, добавлял: «…и звёзды Эльберет вновь скоро будут освещать не одну, а две колыбели в нашем доме. Арвен чувствует себя хорошо, но тоскует по прохладе севера и тишине, недоступной в шумном Белом Городе». — Арвен ждёт ещё одного ребёнка, — произнёс Леголас вслух, и голос его звучал светло. Новость из мира, где царила настоящая, простая жизнь, была как глоток чистого воздуха. Трандуил наблюдал за ним, и в его уме созрел план. — Отправляйся в Минас Тирит. — сказал он неожиданно. — Поздравь Элессара. Поддержи Арвен — ей, я уверен, будет приятно видеть дружеское лицо. А заодно… — он сделал паузу, глядя прямо на Леголаса, — …возьми с собой Линдаэль. Увези её отсюда. От этих… мошек. Пусть отдохнёт от взглядов и шепотов. Пусть увидит море, о котором, я слышал, она так много читала. Пусть подышит другим воздухом. Леголас замер, поражённый простотой и гениальностью предложения. Это был идеальный выход. Поездка к друзьям — благовидный предлог. Возможность вырвать её из этой удушающей атмосферы. Шанс увидеть её настоящую, без необходимости каждый миг играть роль. — Ты думаешь, это поможет? — спросил он, надежда уже звенела в его голосе. — Я уверен, — ответил Трандуил, и в его глазах промелькнула тень чего-то, что Леголас не понял: тайной уверенности в том, что его невестке потребуется не только отдых, но и возможность действовать скрытно, вдали от докучливых глаз. Но этого он сыну не сказал. — Прикажи готовиться к дороге. Через три дня. Леголас кивнул, уже мысленно представляя, как исчезнет напряжение с её лица при виде белых стен Минас Тирита и бескрайнего сияющего моря. Где вечера будут проводить в компании друзей. И пусть в Гондоре, вероятно, тоже есть шпионы Карнаха, но им все же удастся перевести дыхание.