Серая тень принца

Линдаэль смотрит на дверь, ведущую в малую чайную. Первым ее порывом было малодушное желание проигнорировать. Сделать больно в отместку. Но желание продлилось всего две секунды и эллет быстро вернулась в свои покои. Скрупулезно и методично она перебрала свои платья, все же решив, что может заставить немного себя подождать. Наконец, она делает глубокий вдох и выдох, успокаивая колотящееся сердце и еще раз разглаживает юбку платья. «Точно влюбленная дура» - мелькает в голове мысль, прежде чем бесшумно открыть дверь и сделать пару шагов, нарочито громко отстукивая каблуками, чтобы обозначить свое присутствие. Леголас стоит спиной ко входу, сложив руки за спиной. Он, как и Линдаэль, оделся скорее по-домашнему, в темно-синюю рубашку, почти черного цвета штаны и удобные сапоги. Волосы были распущенны, даже несколько прядей у висков, обычно заплетавшихся в мелкие косички, и девушка облегченно выдохнула. Она несколько раз брала в руки диадему, раздумывая над тем, на сколько официальная эта встреча. Леголас оборачивается, рассматривая ее теплое платье, такого же темно-синего цвета, и делает два шага к ней, все же не решившись прикоснуться. Линдаэль решила было поклониться, но остановилась. Принц жестом приглашает ее за круглый стол и придвигает ей стул, помогая сесть. Она опускается на краешек стула, пальцы сцеплены в замок на коленях — поза, которую он видел у нее лишь однажды, на первом их разговоре после объявления о помолвке. Леголас садится напротив. Между ними — стол, графин с вином, два кубка и пропасть в несколько дней ледяного молчания. - Ты пришла. – наконец говорит Леголас. – Это уже больше, чем я мог бы надеяться. – он следил за ее реакцией, молча ожидая ответ. Но эллет не шелохнулась. Даже бровью не повела. За ее плечами лежало с сотню переговоров, как удачных, так и не очень. И сейчас были самые главные в ее жизни. – В первую очередь, я хочу принести свои извинения. Моя реакция в кабинете отца была недостойна. Недостойна мужа, недостойна принца, недостойна эльфа, который клялся тебе в любви. Я не имел права отшатнуться от тебя. Не имел права молчать и заставлять тебя гадать, что происходит у меня в голове. — Он поднимает глаза, встречая ее взгляд. — Прости меня. Если сможешь. - Я тоже хочу вновь принести извинения. Я должна была сказать правду с самого начала или хотя бы в сотни других моментов. Но я решила за тебя, как принимаю решения в своем… - она осеклась, подбирая слово, подозревая, что ему мало приятна ее работа. - …штабе. Я так же понимаю, что своей ложью я очень глубоко тебя задела и что будет сложно возродить твою любовь после … - Линдаэль, я никогда не говорил, что перестал любить тебя. – говорит он, не дав закончить предложение. Эллет хотела было что-то добавить, но закрывает приоткрытые губы и лишь смотрит на его нахмуренные брови. Он несколько раз глубоко вздыхает, наливает вино в оба бокала и делает несколько глотков прежде, чем продолжить. – Как же я ранил тебя словами, если ты могла подумать такое. – он молчит еще несколько мгновений, рассматривая напиток. – Доверия обеих наших сторон подорвано. И нам понадобиться время на его восстановление. Поэтому я предлагаю договор. Как двум союзникам, которые оказались в одной осажденной крепости после того, как один из них поджег склад с провизией. С сегодняшнего дня — никакой лжи. Ни намеренной, ни умалчиванием. Ни в большом, ни в малом. Может быть, из этих крошечных, честных, неудобных кирпичиков мы сможем построить что-то новое. Хотя бы проходную галерею между нашими крепостями. Линдаэль облегченно улыбнулась уголком губ. Тотальная правда. Для нее, привыкшей притворяться почти всегда и везде, это было трудно. Во время миссий она много времени тратила на, своего рода, медитации, чтобы не забыть какая она на самом деле. И раскрывать эту часть своей жизни не хотелось. Но она прекрасно понимала, что нужно. Чтобы вернуть те совместные рассветы, она готова. От Леголаса не укрылось ее на мгновение исказившееся болью лицо. - До полуночи еще много времени. Я начну. Правда, которую я никогда и никому не говорил… Они просидели так почти до самого утра. Делились всем, что пришло на ум, от самого глупого, до самого глубокого. Так выяснилось, что Линдаэль не переносит запах мяса. Просидев в засаде почти двое суток, она почти потеряла сознание, наблюдая, как орки готовили что-то отвратительное. И мясо там было не животных. Как ее не вывернуло в те дни, она до сих пор не знает. Но с тех пор предпочитает быть вегетарианкой. Оба поделились постыдным опытом пыток заключенных, а принц еще и историей пытки его самого, по ее просьбе продемонстрировав несколько шрамов на руках, оставшихся с того дня. В то утро он пришел в себя в лазарете, где витал стойкий запах лаванды, с тех пор этот аромат напоминает о том дне. Линдаэль сочувственно кивнула и обещала сменить лавандовое мыло в их покоях на что-то более нейтральное. Проводив Линдаэль до покоев, Леголас не решился зайти, а она не осмелилась попросить. Прошло две недели. Две долгие недели с того дня, когда в чайной были установлены новые правил. Их жизнь обрела странный, выверенный ритм. География дворца снова изменилась. Двери в их личные покои теперь никогда не были закрыты наглухо, как нейтральная демилитаризованная зона. Он мог пройти мимо ее комнаты и увидеть угол ее стола, заваленного бумагами. Она, проходя мимо его кабинета, слышала скрип его пера. Это был постоянный, тихий сигнал: «Я здесь. Я не прячусь. И ты можешь подойти, если захочешь сказать что-то». Он мог пройти мимо ее кабинета и мельком увидеть угол ее стола, заваленного бумагами и свитками, а иногда-разбросанными листами с набросками. Однажды, зайдя туда, пока ее не было, он позволил себе задержаться. Среди чертежей и шифрованных посланий лежали несколько листов плотной бумаги. На них твердым серебристым карандашом были выведены не стратегические схемы, а контуры знакомых лиц: профиль Трандуила в размышлении, ветка орхидеи в мельчайших подробностях, и… он сам. Тот Леголас, каким она, видимо, видела его в редкие моменты незаметного наблюдения: склонившийся над картой, с чуть нахмуренным лбом, или обернувшийся к окну, с выражением далекой задумчивости. Точность линий выдавала руку мастера, а выбор сюжетов – тихую, глубокую привязанность. Он долго смотрел, потом аккуратно взял один набросок и унес с собой. На том наброске Леголас был изображен выходящим из Лесной, со стекающими струями воды с волос и рубашки. Он вспомнил тот жаркий осенний день, пылающие щеки Линдаэль и ее попытки отвести от него взгляд. Следующим правилом стал стук. Линдаэль, чьи шаги всегда были бесшумными, как падение листа, теперь стучалась. В дверь его кабинета, в косяк открытой двери в гостиную. Это было не просьбой о разрешении войти (дверь-то открыта), а предупреждением: «Я иду» Первые разы, услышав этот стук, Леголас вздрагивал, как от выстрела. Потом стал лишь откладывать перо и ждать, глядя на дверь. Они начали занимать пространство друг друга, но с новыми, осторожными смыслами. В общей гостиной Линдаэль теперь почти всегда сидела в его кресле — большом, кожаном, стоявшем у камина. Она поджимала под себя ноги и укутывалась в тот самый толстый шерстяной плед, который он принес в ту ледяную ночь. Она не говорила об этом. Но когда он заставал ее там, читающей или просто смотрящей в огонь, его взгляд на мгновение задерживался на узоре пледа, и в его глазах мелькало что-то невыразимо сложное. Она же чувствовала себя в этом кресле… в безопасности. Как будто тяжелая, теплая ткань была молчаливым свидетелем того, что даже в самый холодный момент он не смог остаться полностью равнодушным. На его письменном столе иногда, рядом с картами и отчетами, появлялась чашка с остывшим чаем из горьких трав — ее чашка. Она приходила днем, когда знала, что его нет, чтобы оставить какую-нибудь бумагу, и позволяла себе эти пять минут посидеть в его пространстве, оставляя этот почти невидимый след. Это не была близость. Это была синхронизация. Они, как два поврежденных механизма, заново притирали друг к другу шестеренки, учась предсказывать действия и реакции, убирая барьеры и минируя подводные камни. И каждая открытая дверь, каждый условный стук, каждый снятый наблюдатель и каждый кусок мяса, переложенный в молчании, был кирпичиком в этой новой, странной и мучительно необходимой архитектуре их совместного выживания. В этой архитектуре пока не было места для «мы». Но уже появилось четкое, уважительное пространство для «ты» и «я», которые учились просто сосуществовать, не причиняя лишней боли.