walk him like a dog (or a wolf)

Шейну нравится тишина и покой. Нет, не поймите неправильно: он обожает рев трибун, когда забивает на льду; любит, как клюшки стучат о пол раздевалки, когда он заряжает команду перед игрой. Но когда он находится на льду — даже с толпой вокруг и оскорблениями от других игроков — он этого почти не слышит. Все, о чем он думает в такие моменты, — это хоккей. Все остальное сливается в глухую вибрацию где-то на фоне, на которую он не обращает внимания. Но здесь, в коттедже, ему не нужно так делать. Здесь он может просто быть, и ему это нравится. Никаких ожиданий, никакой тревоги о том, что сказать или сделать дальше; не нужно всматриваться в людей и пытаться понять, что они на самом деле имеют в виду. Он может просто быть собой, не беспокоясь ни о чем другом. Слушать крики гагар, мягкий шелест деревьев, плавать в озере и лежать на воде, пока она плещется у ушей. Ужинать с родителями раз или два в неделю. Потому что лето принадлежит ему — и только ему. Но по мере того как дни сливаются в один, он замечает, что гагары все реже поют по вечерам. Да и вообще вокруг становится тише обычного, хотя здесь и так спокойнее некуда. И все же Шейн привык слышать птичьи крики и тихое шуршание мелких зверьков, пробегающих через открытый сад. Поэтому внезапная тишина кажется странной. Но Шейн старается об этом не думать: он ведь не эксперт по гагарам — откуда ему знать, что там у них происходит? А потом появляется ощущение, будто за ним наблюдают. Не то чтобы это было совсем плохо — ладно, может, чуть-чуть. В любом случае, чувство, что на тебя кто-то смотрит, не из приятных, и у Шейна начинает покалывать в шее, а по предплечьям и задней поверхности бедер бегут мурашки. Впервые он замечает это, когда днем идет искупаться в озере. Он лежит на спине, раскинув руки и ноги, позволяя им удерживать его на поверхности. Вода мягко поддерживает ладони, и он чувствует спокойствие. Слышно только, как вода плещется у ушей — пока вдруг не раздается слишком громкий треск веток. Он резко выпрямляется в воде и поворачивает голову к деревьям справа. Ничего не видно, но ощущение, что за ним следят, никуда не исчезает. Птицы смолкают, а по рукам снова бегут мурашки — явно не из-за холодной воды. Там точно ничего нет, Шейн в этом уверен. Почти. Коттедж — безопасное место, но где-то на краю сознания мелькает мысль о папарацци или сумасшедшем фанате. Что невозможно: сезон закончился, а Шейн до смешного скучен для всех, включая журналистов. И хотя он с этим поспорил бы, ярлык его не раздражает. С ним проще. Резкий звук выбивает его из равновесия, и он сам не понимает почему. Он выбирается из воды, и от перепада температуры по спине пробегает дрожь. Плавки липнут к бедрам и ягодицам, подчеркивая накачанные мышцы. Обычно его бы это смутило, но сейчас неприятное покалывание под кожей заставляет его ускорить шаг. Схватив полотенце, он накидывает его на плечи и бросает быстрый взгляд на линию леса, не замечая ничего, кроме теней плотно переплетенных ветвей. Когда Шейн разворачивается и почти бегом направляется к дому, красные глаза, скрывающиеся за деревьями, следуют за ним по каменной дорожке. Чужой взгляд скользит по линиям тела, теперь спрятанным под полотенцем.

***

Становится только страннее. Ощущение, что за ним наблюдают, не покидает Шейна ни на секунду. По вечерам он по три раза проверяет замки. Его пугает сама мысль о том, чтобы слишком внимательно вглядываться ночью в окна коттеджа — вдруг он и правда что-то увидит. Поэтому он делает то, что умеет лучше всего: избегает любых мыслей и делает вид, что ничего не происходит. Пустяки. Он опытный беглец от всего, что может выбить у него почву из-под ног и сорвать тот самый судорожный контроль над собой. Шейн бы даже гордился этим навыком, если бы тот медленно не разъедал его изнутри, оставляя лишь звенящую пустоту. В последнее время Шейну кажется, что он проживает жизнь по инерции — странное ощущение для двадцатисемилетнего капитана хоккейной команды, который широкими движениями скользит по льду, обгоняя всех вокруг. Он должен процветать. Хейден постоянно пытается его в этом убедить: да живи ты уже, чувак. И Шейн пытается. Но как можно жить по-настоящему, если для этого пришлось бы открыться в мире спорта, который не слишком дружелюбен к таким, как он? Он не глух к комментариям, которые иногда бросают в раздевалке или прямо на льду. Прятать себя настоящего от всего мира сложно. И утомительно. И, если честно, немного больно. Но он не думает об этом. Потому что это его время в коттедже, а здесь тревоги под запретом. Значит, он не собирается думать о жаре на затылке каждый раз, когда выходит наружу. Он здесь, чтобы, черт возьми, отдыхать, и на этот раз паранойя не должна все испортить. Поэтому он продолжает плавать в озере, загорать на гладком камне, выступающем из воды, готовить высокобелковые ужины и вечерами лениво сидеть у костра с книгой — с книгой, которую сейчас не может найти. Он уверен, что оставил ее на улице вчера, и точно помнит, на какой главе остановился. Книга про эволюцию, глава — про формирование человеческих ушей, что неожиданно оказывается очень интересным. Там говорится и об ушах других животных, например волков. О том, что когда-то волки были крупнее — вроде ужасных волков. И о том, как по мере того, как они уменьшались в размерах за тысячи лет, их уши тоже немного менялись. Шейну трудно представить, как выглядел бы ужасный волк рядом с ним. И это при том, что он вовсе не низкий, а хоккей добавил ему мышц сверх обычного. Но мысль цепляет. Хотя он никогда этого и не узнает. Сейчас он стоит на коленях на патио, с задранной задницей, бормоча себе под нос и шаря рукой под уличной мебелью в надежде нащупать что-то бумажное. Он даже не закончил главу — слишком устал после дневного плавания и лег спать пораньше. А теперь в полусонном состоянии совершенно не помнит, куда дел книгу. Там ее нет. Он выпрямляется, скрестив руки на груди, и начинает сердито расхаживать по патио с хмурым выражением лица. Спустя какое-то время он стонет и уходит в дом в надежде найти книгу там. Поэтому его удивление вполне объяснимо, когда он возвращается с пробежки по тропке, вьющейся через лес к озеру, и обнаруживает ту самую книгу, мирно лежащую на столе у костра. Как будто она всегда там и была. Хотя это совершенно точно не так. Шейн целую минуту просто смотрит на нее, прежде чем медленно и осторожно взять в руки, словно ожидая, что что-то выпрыгнет из страниц и укусит его. Плетеная кожаная закладка на месте, ровно на той странице, которую он помнит. Но как книга сюда попала? И где она была до этого? Шейн медленно оглядывает коттедж — все эти четкие линии и выверенную архитектуру, растворяющуюся в деревьях вокруг. Странно. Очень странно. Но, по крайней мере, книга нашлась. Возможно, он просто проглядел ее раньше из-за раздражения — с ним такое уже бывало. Однажды он пол-утра провел в раздевалке, ища наплечники, пока Хейден не указал на лавку прямо перед ним. Иногда в голове у Шейна слишком много всего, и он действительно не замечает очевидного. Он занятой человек — трудно его за это винить. «Да, скорее всего, так и есть. Если, конечно, в этом лесу не водятся какие-нибудь волшебные феи, о которых он не знает», — думает он с усмешкой. Шейн крепче сжимает книгу и идет в сторону дома: принять душ и, может быть, приготовить обед, бросая мимолетный взгляд на линию деревьев перед патио. Он не замечает следы лап на земле, тянущиеся к ступеням.  

***

Следующее странное событие — мертвые птицы. Это происходит, когда он возвращается от родителей после обеда. Он выходит из машины и по привычке прокручивает в голове список дел на сегодня: разобрать постиранные вещи, проверить ингредиенты для ужина, протереть книжные полки, убедиться, что дров для костра хватит на весь вечер. Он идет по аккуратной каменной дорожке к двери, машинально постукивая пальцами по бедру, и снова и снова повторяет этот список. Наверное, только потому, что он идет, опустив голову и размышляя о том, как лучше приготовить морского окуня, он и замечает это. Маленькую птичку, не больше его ладони, которая лежит на коврике у двери. Мертвую. Крови нет, и поначалу Шейн думает, что она просто спит или что-то вроде того. Птицы вообще спят? — мелькает мысль, и он с усмешкой качает головой. Конечно же, спят. Просто обычно не на ковриках для грязной обуви, — рассеянно поправляет он себя. Он подходит ближе и понимает, что птица точно мертва. Крылья безвольно лежат вдоль тела, мягкие коричневые перья поблескивают на солнце. И тогда он замечает тонкое кольцо крови вокруг шеи — не сразу, но темный след становится отчетливее, когда он приседает и легонько подталкивает тельце маленькой палкой, поднятой у края дорожки. — Что с тобой случилось? — бормочет Шейн, хмурясь от растерянности. Птица ранена и доползает умирать именно сюда? Или кто-то ее сюда приносит? От этой мысли его передергивает. Нет, это невозможно: какое животное станет так делать? Разве что кошка. Но у него нет кошки. И вообще он никогда не видит здесь кошек — ближайший коттедж в нескольких километрах. Если только сюда не забредает какая-то случайная кошка и не оставляет ему неожиданный и очень мертвый «подарок». Шейну все это совсем не нравится. Он снова осторожно подталкивает тельце и цокает языком. Да, это точно кошка. — Бедняжка. Покачав головой, он обходит птицу, отпирает дверь и скрывается внутри, а через минуту выходит обратно — уже в кухонных перчатках и с пачкой бумажных полотенец. Он снова приседает и аккуратно заворачивает птицу в несколько слоев бумаги, после чего идет по дорожке к задней стороне дома, туда, где начинается лес. Он выкапывает неглубокую яму — руками в перчатках, — осторожно кладет туда птицу и засыпает землей. Ладонью слегка приглаживает холмик, затем выпрямляется и тяжело выдыхает. Смотрит на желтые перчатки, испачканные землей, аккуратно снимает их и выбрасывает в уличный мусорный бак, прежде чем вернуться в дом, чтобы помыть руки. Обязательно не меньше трех раз.  

***

В течение следующих нескольких дней у двери Шейна продолжают появляться новые мертвые птицы. И каждый раз он хоронит их, морщась и с тяжелым сердцем. Он начинает высматривать кошку, которая, по всей видимости, их приносит, и даже на всякий случай оставляет миску с молоком у двери на патио. Шейн окончательно решает, что это, должно быть, кошка, забредшая слишком далеко от дома, поэтому он становится внимательнее, каждый раз выходя на улицу. Он предполагает, что она прячется — слишком пугливая, чтобы показаться, но при этом исправно оставляющая у его двери мертвых птиц. Он даже гуглит «признаки того, что кошка живет у вас дома без вашего ведома», но там нет ничего про трупы птиц на коврике у двери. Закапывая третью птицу под большим деревом, он надеется, что кошка прекратит охоту — хотя бы для того, чтобы избавить его от этой возни. С такими темпами здесь скоро вообще не останется птиц. А потом вместо птиц появляется кролик. Это происходит, когда Шейн заканчивает утреннюю йогу и решает выпить травяной чай — без кофеина, разумеется, — на веранде, опоясывающей дом. Он выходит босиком и тут же подпрыгивает чуть ли не на полметра, выкрикивая: — Да какого черта?! Перед ним, поперек ступеней, ведущих с крыльца на траву, лежит мертвый кролик. Половина содержимого чашки расплескивается по деревянному настилу. Он несколько минут просто смотрит на него, сглатывая накатывающую тошноту, прежде чем осторожно подойти ближе. Шея кролика явно сломана, длинные уши безвольно лежат вдоль мордочки. — Что с тобой случилось? — бормочет Шейн, сведя брови и не решаясь прикоснуться, просто глядя на тельце. Поймав пустой, стеклянный взгляд мертвых глаз, он резко отворачивается, чувствуя, как желудок сжимается. Он ставит кружку на стол, упирает руки в бедра и смотрит в сторону леса. Нет. Это точно не кошка. Ему приходит мысль, что кто-то просто издевается над ним, устроив крайне несмешной пранк. Но кто? О местоположении коттеджа знают только его родители и Хейден. А Хейден сейчас в отпуске с Джеки и детьми. Разве что кролик мог сломать себе шею, прыгнув с верхней ступени крыльца? Но ступеньки не такие высокие. Или это дело какого-то более крупного зверя? Но они никогда не подходят так близко к дому. Неожиданный шорох вырывает Шейна из мыслей. Его взгляд резко мечется к высоким соснам впереди — зеленым, слегка покачивающимся на ветру. Там что-то есть. Что-то прячется за линией деревьев. — Кто там? — громко спрашивает Шейн спустя мгновение. Сердце начинает биться быстрее от мысли, что за ним кто-то наблюдает из-за деревьев. Первым порывом становится желание броситься обратно в дом, захлопнуть двери и спрятаться под одеялом. Но он этого не делает. Во-первых, он не ребенок. А во-вторых, сама мысль о том, что кто-то убил бедного, беззащитного кролика просто ради того, чтобы его напугать, отвратительна и разжигает в нем злость. Кто вообще так делает? Если Шейн выяснит, кто за этим стоит, он заявит в полицию за жестокое обращение с животными. Но сначала он хочет, чтобы этот кто-то убрался обратно туда, откуда пришел, и оставил его в покое. Сначала птицы, теперь кролик — да кем он себя возомнил? — Я знаю, что ты там! Выходи! — кричит Шейн, сжимая кулаки и все больше раздражаясь от этого трусливого молчания. Шейн редко злится. Он известен своим спортивным поведением и на льду, и за его пределами, за что его и прозвали «золотым мальчиком» НХЛ. Но убийство животных — это совсем другое. А еще это лето должно быть тихим и спокойным, а не превращаться в какой-то странный фильм ужасов. Не то чтобы Шейн мог вспомнить хоть один — он предпочитает документалки. Выждав еще минуту, он резко разворачивается и заходит в дом, засовывает ноги в шлепанцы и снова выходит наружу, все это время бормоча себе под нос. — Ладно. Тогда я сам тебя найду, — говорит он, сведя брови и сжав губы в одну упрямую линию. Такая решимость совсем не в его стиле, но, черт возьми, он раздражен. Это расплата за кролика. Он, правда, не до конца понимает, что будет делать, если и правда кого-то найдет. Да, благодаря изнурительным хоккейным тренировкам у него больше мышц, чем у обычного парня, но драться он, вопреки стереотипам о хоккеистах, не любит. Наоборот он старается избегать любых конфликтов. Так что он не собирается бить предполагаемого убийцу кролика. Он просто проведет с ним очень серьезный разговор, пригрозит обвинением в незаконном проникновении. И, возможно, сообщит в полицию. Или о таком вообще стоит сообщать в организацию по этичному отношению к животным? Ветки царапают щиколотки, когда он решительно шагает за линию деревьев. За спиной шуршат листья. Широкие стволы поднимаются над головой, заслоняя позднее утреннее солнце. Кроны смыкаются плотным куполом, отбрасывая тени, и воздух кажется более холодным и неподвижным, тяжело ложась на заднюю часть шеи. Но Шейн не обращает на это внимания. Он вертит головой из стороны в сторону, выискивая любые признаки движения, которые могли бы привести его к больному шутнику с извращенным чувством юмора. Однако чем глубже он заходит, тем сильнее пугающая тишина леса начинает его тревожить. Злость постепенно сходит на нет, сменяясь настороженностью, и до него доходит, как далеко он успел уйти. Он останавливается на небольшой поляне, глубоко дыша после быстрой ходьбы. Щиколотки исцарапаны острыми ветками, через которые он продирается, а шлепанцы оказываются совершенно бесполезными на маршруте с крупными камнями и торчащими из земли корнями. Он все еще в тренировочной одежде после йоги, и порыв ветра пробегает по спине, вызывая мурашки на руках и ногах. Может, это плохая идея. Он никого не видит, несмотря на весь этот шумный поход — возможно, тот, кто здесь был, испугался и убежал. А может, никого вообще и не было. И тогда его вспышка злости выглядит довольно глупо. Он сглатывает, продолжая всматриваться в тенистые деревья впереди. Густые ветви так плотно переплетены, что разглядеть что-либо дальше нескольких метров невозможно. Это глупо. Шейн резко качает головой и разворачивается, собираясь идти обратно к коттеджу. Его импульсивность ни к чему не приводит — разве что он забредает в лес глубже, чем ему хотелось. Он любит природу, любит этот лес. Они с родителями много раз гуляли здесь в солнечные дни, но никогда не заходили так далеко. Обычно они держались протоптанных тропинок, а Шейн, поглощенный злостью, полностью сходит с них. И эта часть леса, вдали от знакомых дорожек, ощущается более холодной и чужой. Пугающей и непостижимой. Дикой. Шейн старается игнорировать учащенный пульс, шагая обратно тем же путем и пытаясь не сорваться на панический бег. Ему самому неловко от того, насколько он вдруг напрягается из-за обычного леса, но ведь не зря люди эволюционировали, чтобы жить в домах, группами, в поселениях. В дикой природе есть вещи, от которых лучше держаться подальше. И это осознание накрывает его внезапно — прямо на той поляне, где он оказывается совсем один и без телефона. Он переходит на неровный шаг — наполовину бег, наполовину ходьбу. Сандалии едва не слетают с ног, когда он переступает через случайные камни и скопления веток. Зачем он вообще побежал за каким-то звуком? Вот почему Шейн и старается не злиться: это чувство толкает на глупые, необдуманные поступки. Например, мчаться в лес в неподходящей обуви только потому, что ему показалось, будто там кто-то есть. Он бы рассмеялся, если бы не был наполовину в ужасе от того, что может скрываться в темной зелени вокруг. Часть его паникует при мысли, что он идет не в том направлении — все вокруг вдруг становится одинаковым. Но нет, он уверен, что идет правильно. Должен идти правильно. В голову закрадывается нелепая мысль: а что, если он навсегда застрянет в лесу, будет бегать кругами и его никогда не найдут? Что тогда будет с родителями? Что, если он умрет здесь, как тот кролик? А если кролик вообще сломал шею случайно? Мысли несутся с бешеной скоростью, и он перестает следить за ногами. Ступня цепляется за корень, лежащий поперек тропы, и Шейна выбрасывает вперед. Он вскрикивает, выставляя руки, чтобы смягчить падение, но, перекатываясь, ударяется головой о толстую низкую ветку. Тупая боль вспыхивает и разлетается по черепу, когда он падает на землю, сворачиваясь в комок. Через мгновение тяжелая волна беспамятства накрывает его, утаскивая в темноту.  

***

Первое, что Шейн чувствует, — это тяжелая, пульсирующая боль в виске. Он морщит нос и тихо стонет, поворачивая голову и утыкаясь носом во что-то твердое и теплое. Приятно, — рассеянно отмечает он. Пахнет мягким кедром и чуть-чуть амброй — как те свечи, которые Шейн любит нюхать в супермаркете, в отделе для дома. Там есть и что-то еще, чему сложно подобрать название. Как будто что-то внутри него мягко выравнивают, успокаивают, приводят в порядок. Словно его накрывают теплым, только что взбитым одеялом. Или как когда греешь ноги у огня — спокойное, ласковое тепло медленно расходится изнутри. Ему это нравится. Ему хочется больше. Он глубже утыкается туда носом, медленно водя им из стороны в сторону, и пульсирующая боль в висках немного ослабевает. Под его щекой вдруг начинает что-то вибрировать — глубоко и низко, — и он довольно мычит в ответ. «Вот это да… это и правда очень приятно», — отстраненно думает Шейн. Интересно, такое бывает в виде свечей? Его притягивают ближе, и это движение немного возвращает его в реальность. Он медленно открывает глаза, щурясь, и боль в голове тут же усиливается. Перед ним — крепкая обнаженная грудь, усыпанная маленькими родинками. Он чуть хмурится: мысли все еще путаются, боль застилает глаза. Шейн слегка шевелится, и вибрация снова проходит под щекой. Только тогда до него с запозданием доходит, что она исходит от той самой мускулистой груди, к которой он прижат. Его подтягивают еще ближе, так что нос слегка расплющивается о невероятно приятно пахнущую кожу. Сонно щурясь, Шейн пытается взглянуть вверх и улавливает резкую линию челюсти, мощную шею, изгиб пухлых губ и копну светлых кудрей, которые будто светятся, пока его зрение плывет от усилия сосредоточиться. Словно почувствовав его взгляд, человек над ним смотрит вниз, и у Шейна перехватывает дыхание от ледяных, пронзительных голубых глаз, обрамленных длинными светлыми ресницами. Его губы приоткрываются от изумления — он уверен, что это сон, — а мужчина слегка хмурится, поджимая губы, и скользит взглядом по лицу Шейна. Где-то на задворках сознания Шейн думает, что, возможно, он умер, и его сейчас несет в загробный мир ангел, спустившийся с небес. Он не против умереть, если это означает, что его несет первоклассный красавчик, словно списанный с образа Адониса. В этот момент боль между бровями вспыхивает с новой силой, и он стонет, зажмуриваясь в попытке от нее избавиться. Он чувствует себя ужасно уставшим: конечности тяжелые, хотя кажется, будто он плывет по воде. Уснуть сейчас было бы так легко — приятный запах мужчины, который его несет, окутывает со всех сторон. Он снова приоткрывает глаза, полуприкрыв веки, пытаясь с изумлением посмотреть на него еще раз, но чья-то рука мягко убирает волосы с его лица. Пальцы скользят по щеке и веснушкам на переносице. Внутренняя сторона запястья проходит по его лбу, затем вниз — по щеке и линии челюсти. Грудь под ним снова тихо гудит, и эти вибрации вместе с ласковыми прикосновениями укачивают Шейна обратно — в объятия сна.  

***

Шейн приходит в себя со стоном. Он инстинктивно поворачивается и утыкается лицом в мягкие простыни — в нос ударяет знакомый запах стирального порошка. Где-то под кожей таится пустота, странное ощущение утраты, словно ему не хватает чего-то, чему он не может дать имени. Проходит несколько секунд, прежде чем он резко садится в постели. Он был в лесу. А теперь в своей кровати. В голове гудит от мыслей, сердце начинает биться быстрее. Когда воспоминания понемногу возвращаются, он поднимает руку и осторожно касается виска, тихо шипя от боли. Так. Мертвый кролик. Он это помнит. И то, как шел в лес, а потом почти сразу развернулся. Он помнит падение. Боль в голове. И… мужчину. По щекам разливается румянец при смутной мысли о красивом мужчине, который несет его на руках, прижимает к груди, о плотном запахе его кожи, бездонных голубых глазах, смотрящих сверху вниз, широких плечах… Стоп. Шейн дергается. Мужчина? Глаза распахиваются, пальцы вцепляются в простыни, словно он держится за край скалы. Он тяжело сглатывает. Там был мужчина. И он его нес. Шейн лихорадочно осматривает комнату, будто ожидая, что кто-то сейчас выскочит с громким: «Ага! Попался!» Но ничего не происходит. Он один. В своей постели. Каким-то образом оказавшись здесь из леса — без воспоминаний о том, как это произошло. Он пытается сделать несколько успокаивающих вдохов — таких, какие делает на йоге в сложных позах, — но сердце все равно колотится, а разум отчаянно пытается понять: это был сон или нет? Он правда так сильно ударился головой? Палец надавливает на шишку, и Шейн морщится. Может, да. Может, он так сильно приложился, что в полубреду придумал себе безумно горячего мужчину, пока как-то добирался до дома. Да, возможно, именно так все и произошло. Можно списать это на хроническое отсутствие секса и возможное сотрясение мозга. Какие еще объяснения вообще возможны? Здесь точно не водятся полуголые мужчины — Шейн бы заметил. И, возможно, даже пялился бы. Здесь есть только он. Один. Как всегда. Пульс постепенно замедляется, в груди немного отпускает, когда он убеждает себя, что просто все это выдумал. Он дрожащим выдохом выпускает воздух и немного расслабляет пальцы, отпуская простыни. Опустив взгляд, Шейн замечает, что все еще в тренировочной одежде — в ткани застряли сухие листья. Щиколотки слегка саднят от царапин, ступни ноют от ходьбы в шлепанцах. Значит, он как-то сам добрался до дома и сразу же, изможденный, повалился в кровать. Шейн сидит еще немного, кивая самому себе, словно закрепляя эту мысль. Мужчина был всего лишь сном, — думает он с легкой тоскливой ноткой, прежде чем решительно вытолкнуть эту мысль и вспыхнувшее вместе с ней тепло из головы. Он шевелится и понимает, насколько неприятно шершавой кажется кожа. Царапины на ладонях, грязь под ногтями, испачканные плечи. Мерзость. Шейн свешивает ноги с кровати, замечая, как на коленях проступают неровные синяки, и вздыхает. Затем направляется в ванную — тело буквально требует душа… и чего-то еще. Нос дергается, улавливая далекие нотки кедра и амбры, все еще цепляющиеся за его кожу.