walk him like a dog (or a wolf)

После визита к врачу, который подтверждает, что сотрясения у него нет, Шейн продолжает жить как обычно. Или хотя бы пытается. Шишка на виске постепенно спадает: он прикладывает лед, много отдыхает и пьет воду. Царапины на ладонях и щиколотках затягиваются корочками, а синяки на коленях быстро проходят. Единственная вещь, которая не исчезает, — это образ мужчины из его снов. Вместо того, чтобы со временем размываться, лицо этого мужчины, наоборот, становится четче, словно кристаллизуется и выглядит реальнее, чем прежде. Он легко и уверенно проникает в сны Шейна. Его окутывает теплом, когда он впускает незнакомца в свое бессознательное. Чаще Шейну даже не снится чужое лицо. Это бывают просто прикосновения: руки, сжимающие его бедра; толчки внутри, от которых Шейн в полусне глушит стоны в подушке; легкое, как перышко, скольжение пальцев вдоль позвоночника; тяжесть груди, нависающей над ним, прижимающей к матрасу и сладко лишающей воздуха. После таких снов Шейн резко просыпается с влажным членом и сорванным дыханием, отчаянно вжимаясь в простыни. И только когда он кончает в пижамные шорты, стыд сворачивается узлом где-то в животе. Он заталкивает это чувство в самые дальние и темные уголки сознания. Он надеется, что сны прекратятся или хотя бы станут реже — у него уже не остается чистых пижамных штанов. Шейн списывает все на вынужденное многолетнее воздержание. Будет ложью сказать, что он не напряжен. Но обычно он выпускает напряжение на льду или в зале. Вот только пробежек вокруг озера и занятий йогой оказывается недостаточно, чтобы избавиться от него.  Возбуждение только продолжает усиливаться. Он уже и не помнит, когда у него в последний раз была тайная торопливая встреча с другим мужчиной. Шейн не может позволить себе делать этого регулярно или даже искать. У него даже не было полноценного секса с другими парнями: тревога из-за того, что его могут раскрыть и все утечет в прессу, была слишком сильна. Но это не значит, что он не может фантазировать. Поэтому в дни после падения он думает только о нем — о мужчине с золотыми кудрями и лицом, будто высеченным из мрамора.  Шейн где-то читал, что все люди, которых мы видим во сне, встречались нам в реальной жизни. Но он уверен: человека, который преследует его подсознание, раньше не видел. Он бы запомнил. В попытках отвлечься он занимает себя с двойным усердием. Взапой читает книги и берется за новую о жизни знаменитого диктатора. Чтение оказывается куда сложнее, чем он ожидал. Он медитирует на веранде, бегает куда больше обычного, чувствуя, как ноги гудят от нагрузки, и плавает в озере.  И все равно ему кажется, что в его затылок упирается чей-то взгляд. Но пока он отталкивает это ощущение в сторону. Его мысли сосредоточены на другом. Это случается, когда он снова плавает в озере.  Он уходит под воду, полностью погружаясь, позволяя холодной воде сомкнуться над головой и наполняя уши. Шейн задерживает дыхание, и в голове на мгновение становится тихо. Только когда легкие начинает жечь, он выныривает, резко встряхивая мокрые волосы, разбрасывая капли и вытирая воду с глаз. Шейн несколько раз сжимает и разжимает веки, прежде чем снова открыть глаза, откидывается на спину и спокойно плывет, чувствуя лучи мягкого солнца на лице. Он скользит взглядом по пейзажу вокруг, восхищаясь великолепием природы. Его взгляд провожает деревья, уходящие в воду, как вдруг цепляется за волка. Шейн резко дергается и выпрямляется, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Из-за резкого движения вода попадает ему в нос и рот. Он захлебывается и кашляет, пытаясь сделать вдох. Огромный волк выглядит устрашающе — его силуэт разрезает линию деревьев. Лапы уверенно стоят на пологом берегу, а шерсть слегка колышется от случайного порыва ветра. Темные глаза, поблескивающие красным на солнце, смотрят на Шейна внимательно, почти оценивающе. Он замирает, переставая дышать, чувствуя, как его переполняет дикий страх, а кровь бьет в ушах. Волк огромный — гораздо больше всех волков, которых он видел по телевизору или даже в реальной жизни. Его шерсть цвета темных чернил, а кончики на солнце отливают серебром. Шейн медленно пятится назад, но вдруг останавливается. Умеют ли волки плавать?  Он косится на берег, краем глаза прикидывая, за сколько доберется до дорожки к дому, прежде чем челюсти волка сомкнутся на его теле. Шейн почти ничего не знает о волках. Говорят же, что к ним нельзя поворачиваться спиной? Или смотреть в глаза? Он тяжело сглатывает, пытаясь унять панику, сжимающую грудь. Конечности, недавно теплые от плавания, теперь холодеют от страха. Волк не двигается, все еще наблюдая за ним. Шейн не замечает никаких видимых признаков агрессии — наоборот, он выглядит странно спокойным, хотя откуда Шейну знать, как выглядит спокойный волк? Он медленно отступает, не сводя глаз с существа, стоящего у кромки леса. Глядя на его нерешительные действия, волк слегка наклоняет голову, как будто с любопытством или даже насмешкой. У Шейна перехватывает дыхание: может ли животное выглядеть насмешливо?  Он почти у берега: волна плещется вокруг колен, и он выставляет руки вперед, как будто это может помочь. Волк все еще не двигается, наблюдая, как Шейн практически спотыкается, выбираясь из воды, хватает полотенце и пятится вверх по тропе, едва не падая. Тогда Шейн решается. Он разворачивается и бежит к дому, захлопывает заднюю дверь и запирает ее, тяжело дыша, сползая вниз по прохладной древесине и роняя голову на колени. С каких пор тут завелись волки? И что один из них делает так близко к коттеджу?  

***

После этого он начинает видеть волка чаще. Во второй раз это происходит, когда Шейн варит яйцо-пашот на завтрак. Он рассеянно поднимает взгляд и ахает: волк снова здесь. Сидит на задних лапах у кромки леса и смотрит на него. Снова. Зверь еще мгновение наблюдает за Шейном, затем разворачивается и, бросив последний взгляд через плечо, исчезает в лесу. В следующий раз Шейн занимается йогой. Он вытянут в позе собаки мордой вниз, затем плавно переносит вес вперед и опускается в кобру. Шейн медленно выдыхает, поднимая голову, и смотрит в окно — прямо в красные глаза. Волк подобрался ближе, чем раньше. Он лежит, положив голову на лапы и дергая ушами. Взгляд прожигает Шейна сквозь панорамное окно от пола до потолка. Поначалу это пугает до дрожи. Но после третьего такого случая Шейн понимает, что волк не собирается причинять ему вред. Наоборот, кажется, ему просто нравится наблюдать за Шейном, спокойно следить за тем, как он возится по дому. Сначала от его взгляда бежали мурашки, но сейчас он к этому привыкает. Возможно, этот одиночка отбился от стаи и теперь бродит в лесу неподалеку.  Шейн также понимает, что, возможно, это волк приносил мертвых животных, которые, к счастью, больше не появляются. Он старается не думать, почему это прекратилось. В основном потому, что у него нет ни малейшего понятия. Иногда он просто замечает волка издалека — тот бродит по территории, и его тяжелые лапы глухо ударяются о землю, когда Шейн читает книгу внутри или на веранде. Волк всегда оборачивается и смотрит на него, будто проверяя, на месте ли он.  Шейн задумывается, чем вообще питаются волки. Возможно, теми самыми мертвыми птицами, — услужливо подкидывает разум. Но мысль о том, что волк может голодать, неприятно оседает в животе. Так Шейн и оказывается у гриля, жаря сосиски. Он и сам собирается их съесть, — убеждает Шейн себя. Хотя обычно он избегает сосисок из-за жирности, но решает, что это как раз таки то, что волк мог бы съесть. Он подумывал не жарить их вовсе и отдать сырыми, но решает все-таки приготовить на всякий случай. Боже, Шейн определенно все усложняет. Точно. Но предпочитает об этом не думать. Он вовсе не считает себя любителем животных. Шейн, конечно, не против, но никогда не рос с ними. Но теперь он начинает понимать, в чем привлекательность этой связи, и тут же морщится от самой идеи называть волка кем-то вроде домашнего животного. Он точно им не владеет — просто привык, что волк стал неотъемлемой частью жизни в коттедже.  Технически это просто большая собака, — рассуждает он, перекладывая готовые сосиски с решётки на тарелку щипцами, чтобы они остыли. Ничего особенного. Он кормит большую собаку, которая затаилась в его дворе. Вот и все. Он предпочитает позиционировать это как заботу о дикой природе. Шейн понимает, что удивительно спокоен. Обычно он бы уже сходил с ума, раскачиваясь в темном углу. Но он в коттедже, это его лето, и он весь сезон изматывал себя ради победы в Кубке Стэнли, чего, между прочим, и добился. И если ему хочется притвориться, что все в порядке и гигантский волк, бродящий по его территории, — это абсолютно нормально, то так он и сделает. Что ему еще остается? Кроме как дрочить десять раз на дню на образ мужчины с золотыми кудрями и голубыми глазами. А член Шейна уже начинает ныть. Закончив с ужином, он оставляет сосиски кучкой на траве и идет спать, забираясь под одеяло и снова готовясь к тому, что его мысли захватит загадочный мужчина, ласкающий его кожу. На следующее утро сосисок уже нет.  В груди Шейна поселяется приятный трепет, и он стирает это ощущение тяжелой ладонью. Шейн просто не любит, когда еда пропадает зря, вот и все. А волк наверняка был голоден.  С этого момента сосиски становятся чем-то большим. Шейн начинает готовить лишние котлеты для бургеров, сосиски, а однажды даже стейк (он жарит его с кровью, с пылающими щеками и выражением полного отрицания на лице). Волк съедает все. На улице прохладный летний вечер. Проходит, наверное, около недели с тех пор, как Шейн впервые замечает волка. Он полулежит на подушках уличного дивана. Огонь в очаге ярко пылает, отбрасывая оранжевые блики на стекла его очков, пока он читает. Вокруг ушей жужжат крылатые насекомые, и он рассеянно отмахивается от них, переворачивая страницу краем пальца. Неожиданные глухие удары по земле заставляют его сердце дрогнуть и поднять взгляд.  Глаза волка искрятся в огне, и Шейн невольно напрягается, когда тот подходит ближе. Гораздо ближе, чем он ожидал. Они какое-то время просто смотрят друг на друга, внимательно и настороженно, пока волк медленно поднимается по ступенькам к месту, где сидит Шейн. У него перехватывает дыхание. Слова из книги абсолютно вылетают из головы, когда волк замирает и просто смотрит на него какое-то время. Пальцы крепко сжимают книгу, а в груди поднимается страх, но он его подавляет. Волк же не станет его трогать, правда? Нет, — он мысленно качает головой. До сих пор ведь не тронул, так почему сейчас должен? Может, ему просто холодно. Волк снова двигается, и Шейн ошеломленно смотрит, как он устраивается по другую сторону костра, устраивая огромную голову на передних лапках, слегка дергая ушами и устремляя взгляд на Шейна сквозь мерцание пламени.  Шейн может поклясться, что видит в них что-то странное и человеческое, и тут же отмахивается от этой мысли, слегка дергая плечами. Он смотрит на волка еще раз, убеждаясь, что тот не скалит зубы и не прикидывает, как бы съесть Шейна на ужин (он ведь точно не голоден после всей той еды). Кивнув самому себе, Шейн глубже устраивается в подушках и поднимает книгу ближе к лицу, чтобы лучше видеть, но при этом следит, чтобы край книги не закрывал ему макушку волка. На всякий случай. Спустя какое-то время глаза Шейна начинают слипаться. Он откладывает книгу и смотрит через огонь на волка. Тот все еще разглядывает его, скользя взглядом по фигуре, скрытой под пледом, и это заставляет его слегка поерзать. Шейн наклоняет голову к подушкам и смотрит на звезды, рассыпанные по бархатному полотну ночного неба. Он глубоко вздыхает, словно растекаясь на диване. Тело буквально поет от того, как ему хорошо и спокойно.  Вот для чего создано лето. Для отдыха. И после всех этих недель с мертвыми птицами, кроликом, ударом головой, снами с участием горячего парня, который даже нереален, и волком, который неожиданно составляет ему компанию, он наконец чувствует себя умиротворенно. Забавно, учитывая все детали. Но Шейн счастливо принимает все как есть. Даже если прямо сейчас на него смотрит волк. Так он и засыпает: книга медленно выскальзывает из обмякших пальцев, огонь в очаге стихает до мягкого потрескивания. Шейн просыпается спустя какое-то время, но не до конца — все еще где-то на границе сна и реальности. Ему представляется, что он движется по воздуху, и на мгновение он почти верит, что летит, пока не вдыхает тот самый восхитительный запах кедра и амбры.  От одного только запаха по венам разливается тепло — настолько приятное, что он едва не стонет. Голова становится мягкой, затуманенной, словно Шейн лениво покоится на облаке. Он утыкается носом в источник запаха и замечает знакомую грудь, усыпанную родинками — прямо как в его снах. — Сон?.. — вопросительно бормочет Шейн, хотя почти уверен, что это не так. Но ему слишком хорошо, чтобы пытаться в этом разобраться. Запах тот же самый, но лицо над ним расплывается — разум слишком сонный, чтобы различить его. Грудь под ним вибрирует знакомым гулом, и Шейн смотрит, как темное небо над ним меняется на потолок его спальни, когда они заходят в дом.  Пальцы мягко скользят по его щеке, и Шейн неосознанно подается навстречу прикосновению, глубоко выдыхая и прижимаясь к груди еще сильнее. Он чувствует, как ноги слегка покачиваются в такт шагам — его несут. Пальцы опускаются ниже, ласково убаюкивая и заставляя веки сомкнуться. Шейн послушно закрывает глаза.  

***

На следующее утро Шейн просыпается отдохнувшим. Воспоминание о том, как его несли, бесследно стирается, пока он смешивает смузи на завтрак с тенью улыбки на лице. Настроение хорошее. Энергии в нём больше, чем за всю прошедшую неделю — отсюда и смузи, и беговая форма. Он собирается выйти на пробежку и подышать свежим утренним воздухом, а потом отправиться на обед с мамой. Шейн очень надеется, что разговор не сведется к спонсорам, но он знает ее слишком хорошо. Это безнадежно.  Он спускается с заднего крыльца, как вдруг замирает на месте, когда кроссовки касаются травы, мокрой от утренней росы. Волк здесь, всего в нескольких метрах от него. Одна передняя лапа странно приподнята, голова чуть опущена, а острый взгляд следит за каждым движением Шейна.  Карие, почти оленьи глаза Шейна расширяются. Его взгляд скользит вниз по поднятой лапе волка и останавливается на подушечках — между ними блестит кровь. Она выглядит почти засохшей, но горло Шейна уже сжимается от тревоги. Ноги сами несут его ближе, пока волк, не отрываясь, смотрит на него. — Ты ранен? — шепчет Шейн. Голос срывается на последнем слове — он ни с кем не разговаривал уже несколько дней. Он прочищает горло и медленно опускается на колени рядом с животным. С этого ракурса волк кажется еще больше, и Шейн поражается, насколько он огромный. Волк фыркает и слегка прихрамывает, приближаясь и втягивая запах воздуха рядом с Шейном. — Можно посмотреть? — мягко спрашивает он, медленно протягивая руку вперед и замирая в нескольких сантиметрах от волка. Его пронзает страх от мысли, что волк может легко откусить ему руку, но Шейн его подавляет. Вместо этого он ждет и, затаив дыхание, наблюдает, как волк наклоняется вперед и обнюхивает его ладонь. Волк делает шаг вперед и мягко тычется носом в ладонь Шейна. Тот с трудом удерживается, чтобы не вздрогнуть от неожиданного холодного и влажного прикосновения. Он судорожно втягивает воздух — сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. Волк снова тычется головой в его ладонь, будто пытаясь что-то сказать.  Рука Шейна инстинктивно поднимается и начинает гладить мягкую шерсть на макушке — сначала осторожно, почти неуверенно. Но когда из груди волка вырывается глубокий звук, который Шейн принимает за довольное урчание, движения становятся все увереннее, а пальцы зарываются в грубоватую шерсть. Губы Шейна открываются от изумления — огромное пугающее существо так спокойно принимает ласку от человека. Картинка перед ним кажется настолько нереальной, что из груди вырывается смешок. — Ты же просто большая собака, да? — бормочет он себе под нос. Волк смотрит на него прищуренными глазами, как будто понимает сказанное. Рука Шейна смещается к подрагивающему уху, и грудь волка снова тихо гудит. Он немного наклоняет голову и почти закрывает глаза. Шейн не сдерживает улыбку. И тут он вспоминает, почему вообще оказался в этой ситуации. Его взгляд снова падает на левую лапу, все еще приподнятую над землей. Он перестает гладить мохнатую голову и ловит взгляд животного, умоляющий и осторожный. — Можно я посмотрю? — спрашивает Шейн, наблюдая секунду-другую за реакцией. «Хотя, конечно, он не говорит по-волчьи», — думает Шейн и тут же мысленно дает себе по лбу за саму идею, что волк может понимать хоть слово из того, что он говорит.  Он все же медленно тянется к лапе, не сводя глаз с животного и ожидая в любой момент щелканья зубов. Но волк лишь продолжает смотреть на него. Шейн осторожно обхватывает огромную лапу, которая больше его руки, и медленно поднимает ее, вытягивая шею, чтобы заглянуть снизу. Он различает крупный шип, торчащий из подушечки, с засохшей кровью по краям. Должно быть, он с каждым шагом вдавливается все глубже, — мысленно цокает Шейн. Он медленно опускает лапу и хмуро поднимает взгляд. — Стой здесь, — быстро говорит он, поднимаясь и разворачиваясь к дому. Но прежде чем переступить порог дома, поворачивается в последний раз и грозит пальцем: — Не двигайся, понял? Я сейчас вернусь. И только оказавшись внутри, наполняя стакан водой и смачивая тряпку под краном, он осознает, что разговаривает с волком как с человеком. Снова. Что он творит? Кто он, Красная Шапочка? Следующим шагом, по всей видимости, будет открытие своего приюта на крыльце дома. Но Шейн поднимает взгляд и видит, что волк все еще на том же месте, где он его оставил. От этого сердце неприятно сжимается. Он быстрым шагом выходит обратно и опускается перед волком на оба колена. — Не двигайся, — бормочет Шейн рассеянно, бросая быстрый взгляд в глаза волка, прежде чем снова взять лапу в руки.  Он осторожно выливает немного воды из стакана на окровавленную подушечку и тряпкой мягко смывает засохшую кровь. И, должно быть, задевает край большого шипа, потому что передняя лапа двигается назад, а из груди волка вырывается низкое рычание. Шейн тут же отшатывается, поднимая руки в жесте капитуляции, стараясь показать, что не причинит вреда. Он быстро осматривает волка и хмурится. Так шип не вытащишь: волку нужно сесть, но не на землю, иначе будет сложно заглянуть под лапу. Шейн оглядывается в сторону гостиной, и мысль приходит в голову сама собой. Он снова переводит взгляд на волка, колеблется секунду и принимает окончательное решение.  

***

Затащить волка в дом оказывается просто. Сложнее убедить его забраться на диван. Шейн быстро осознает, насколько это нелепо выглядит: он загоняет в дом пугающе огромного зверя и хлопает ладонью по дивану, застеленному старыми полотенцами, пытаясь уговорить его залезть повыше, чтобы вытащить шип из лапы. Он бы истерически рассмеялся, если бы не был так сосредоточен. — Давай, — пробует он снова, хлопая по дивану чуть настойчивее. Волк же вопросительно косится на него. Боже, он ощущает себя идиотом. Он должен был быть в отпуске, но вместо этого подрабатывает медсестрой для волка. Шейн — игрок НХЛ, а не ветеринар. Но сделанного не воротишь — он слишком далеко зашел. — Пожалуйста? — тихо просит он, широко распахнув глаза, почти умоляюще, и надеется, что животное может различить отчаяние в голосе. Наконец волк осторожно забирается на диван и устраивается поперек него, вытянув лапы перед Шейном. Он выдыхает с облегчением. Волк выглядит совершенно не впечатленным потоком воздуха, вырвавшимся из его рта. Ладно. За дело. Шейн поворачивается и берет продезинфицированный пинцет, специально поднимая его так, чтобы волк видел. — Так… — тихо говорит Шейн и уже собирается замолчать, но потом думает: к черту. Если разговоры вслух с животным, которое не может ему ответить, помогают ему не чувствовать себя окончательно поехавшим — он будет это делать. — Так, я собираюсь его вытащить, хорошо? Так что не кусай меня и все такое, — решительно продолжает Шейн, но животное просто смотрит в ответ. — Я серьезно. Это лицо стоит миллионы, — Шейн указывает на себя пальцем. — У меня съемки с «Ролексом» осенью, так что не трогай лицо. Даже если очень хочется выцарапать мне глаза, лучше воздержись. С этими словами он наклоняется и осторожно касается лапы, лежащей на шершавом синем полотенце, которое он вытащил из глубин шкафа. — Так… — бормочет Шейн себе под нос. — Так. Поехали, — он осторожно приподнимает лапу и опускает голову, чтобы заглянуть под нее, чувствуя шершавое полотенце под щекой. — Так, это происходит, — говорит он, заметив крупный шип. — Это происходит. Ладно. Так. Поехали. Рука с пинцетом опускается в пространство между лапой и диваном. Он осторожно ловит твердый шип пинцетом и замирает на мгновение, глядя на волка исподлобья. Волк продолжает смотреть на него сияющими глазами. Почти насмешливо. Шейн закатывает глаза от этой мысли, снова возвращаясь к пинцету.  — Да-да, конечно, — фыркает он себе под нос. Он глубоко вдыхает, собираясь с духом, и резко дергает, вытаскивая шип целиком. Из груди волка вырывается рычание, но почти сразу стихает. Шип длиннее, чем Шейн предполагал, и черт знает, откуда он вообще взялся... — Засел крепко, да? — говорит он, приподняв бровь, и машет шипом перед волком в качестве доказательства. Он обрабатывает рану антисептиком, а потом обматывает лапу старой красной тряпкой, чтобы остановить кровь, и завязывает узел сверху. — Ладно, все, — Шейн садится и хлопает ладонями по голым коленям. Он улыбается проделанной работе и поднимает на волка выжидающий взгляд.  — Пожалуйста, кстати, — добавляет он, почесывая его за ухом более уверенно, чем до этого. Волк тянется навстречу к прикосновению с тихим гулом, и Шейн мягко улыбается. Он убирает руку со вздохом и откидывается на подушки сзади, с каким-то смирением глядя на животное. — Ну что, никакой, видимо, пробежки, а? — рассеянно произносит Шейн. Наверное, стоит отменить и обед с мамой. Просто на всякий случай. Ему неловко просто так оставить волка — особенно теперь, после того как он заставил его сесть на диван. Ни за что на свете он сейчас не будет пытаться снова его сдвинуть. И уж точно он не собирается оставлять дикое животное у себя в доме. Не после того, как потратил столько денег на интерьер. Так что он останется здесь и будет присматривать.  Он звонит маме и говорит, что не сможет прийти на обед, бормоча в оправдание, что простыл. Она тут же отправляет его отлеживаться и предлагает встретиться в другой день на неделе. Шейн сидит еще несколько минут и решает принять душ, вполне довольный мыслью, что волк, судя по опущенной голове, лежащей на подушках, и закрытым глазам, никуда не собирается. Он тихо уходит в ванную при спальне, принимает душ и моет голову. Стоя под горячими струями воды, он на мгновение задумывается о прошедшем утре. В его доме волк. В доме Шейна волк. Волк в доме Шейна, после того как он сам буквально открыл ему дверь. Господи боже. Шейн с тихим выдохом упирается лбом о кафельную стену душевой. Это что, теперь так будут проходить его каникулы? Он столько раз ударялся головой, играя в хоккей, что официально сошел с ума и испытывает непреодолимое желание лечить диких животных? Может, ему стоит взять сезон паузы, думает он, намыливая ладони гелем для душа и рассеянно проводя ими по животу. Идея не такая уж безумная — он несется на полном ходу с самого драфта. Шейн выиграл несколько Кубков Стэнли, у него бесконечное количество контрактов с брендами, он побывал на куче церемоний как ведущий и победитель. Может, ему нужна пауза. Может, волк — это знак того, что он начинает ехать крышей.  Мама, конечно, будет задавать вопросы, а команда будет недовольна, но возможно, все будет… хорошо. Он мог бы сфокусироваться на других вещах. Шейн всегда хотел начать собственную благотворительность — так что, может, в этот год он сможет претворить давнюю мечту в жизнь. То, что он временно не будет играть в хоккей, не означает, что он не сможет делать другие вещи. Почему бы и нет? Мысль вполне себе. Может, он поднимет эту тему с мамой на следующем обеде. Обматывая полотенце вокруг талии, Шейн покидает наполненную паром ванную и идет за одеждой. Он выбирает мягкие спортивные штаны и свободную футболку, натягивает белые носки и довольно шевелит пальцами ног, пока не вспоминает о волке в гостиной.  Наверное, стоит проверить, не разносит ли тот мебель. Он открывает дверь спальни, тихо проходит в сторону гостиной, огибая кухонный остров, и резко замирает, когда видит… Голого мужчину в своей гостиной. Мужчина. Голый. В его гостиной. Какого хрена?