walk him like a dog (or a wolf)

Шейн готовится к обеду с мамой, натягивая джинсы, пока Илья тихо сидит на кровати и молча наблюдает, скользя взглядом по линии бедер. И Шейн чувствует, как начинает нервно тараторить. — Я уже говорил, что встречаюсь с родителями на обед, но это ненадолго. Мама хочет поговорить о спонсорстве и следующем сезоне, когда лето кончится, хотя я не ожидаю, что ты об этом знаешь. О чем я и сам в какой-то степени забыл. Но да, я всего на пару часов, и тебе, конечно, нельзя со мной, потому что мои родители не знают о тебе. И я хотел бы, чтобы так оставалось. Не то чтобы я не хочу, чтобы ты с ними познакомился. Я хочу. Правда. Но это сложно, особенно со всей этой волчьей штукой. К тому же, я особо не понимаю, что это… ну ты понимаешь, что это такое… Шейн так увлеченно бормочет себе что-то под нос, что внезапно возникший перед ним Илья заставляет его вздрогнуть и осечься на полуслове. Пальцы Шейна, которые до этого пытались неловко попасть пуговицей в петлю, бессильно опускаются вдоль тела — он смотрит вниз, как Илья ловко проталкивает пуговицу на место и переходит к следующим. Шейн нервно сглатывает, сам не до конца понимая, почему при мысли об обеде с родителями в его животе что-то сжимается. Это его родители, они обедают вместе постоянно. Почему же сейчас ощущается иначе? Ответ на этот вопрос стоит перед ним, внимательно наблюдая с тревогой в глазах. Ладонь нежно скользит по щеке, успокаивая. Шейн почти прикрывает глаза от нежного прикосновения к бровям и тихо вздыхает. — Шейн, — говорит Илья мягко. — Мы в порядке. Мы в порядке, да? Почему ты волнуешься? Ты снова вернешься. Я это знаю. В глазах Ильи на мгновение мелькает тревога, ладонь перемещается с щеки на подбородок. Шейн пытается улыбнуться, но выходит натянуто, и Илья напрягается, заметив эту притворную попытку казаться счастливым. Шейн слегка качает головой, сам не понимая, что с ним происходит — его медленно накрывает тревожность. Неужели у него развивается агорафобия? — Да, да, я знаю. Я в порядке. Правда. Я в порядке. Я вернусь. Это ненадолго. Просто… все так странно, — Шейн поджимает губы, зацепившись за это слово, но понимает, что оно не совсем подходит. Однако лучше варианта не находит. Он чувствует будто его вот-вот унесет, и единственное, что удерживает его на месте, — пальцы Ильи на подбородке. — Странно? — Илья смакует новое слово на языке и хмурится, задумываясь о его значении. Шейн со стоном прижимается лбом к обнаженной груди. Руки Ильи тут же ложатся на спину, мягко проводя между лопатками. — Я просто чувствую… — Шейн делает паузу, раздумывая, что он хочет сказать и как облечь мысль в слова. Илья терпеливо ждет, оставив мягкий поцелуй в его волосах в знак ободрения. — Я не хочу, чтобы лето заканчивалось. Но оно закончится. Я пытался не обращать на это внимание, но встреча с родителями означает, что больше не получится. И мне предстоит выяснять, что мы, черт возьми, будем делать. И мне придется вернуться в хоккей, который значит для меня все, но… — Шейн затихает. Потому что закончить это предложение — значит признать это чувство, осевшее в груди. Чувство, которое сидит и в груди Ильи. Но озвучить его сейчас кажется непосильным. Особенно потому, что тогда все станет в десять раз сложнее, чем уже есть.  Правда в том, что Шейн не может вернуться к «нормальной» жизни, учитывая, что она никогда такой не являлась, потому что в ней существовала версия Шейна, которая на самом деле не была настоящей. И Илья сделал это поразительно очевидным. Потому что Шейн влюблялся. Безвозвратно. И это пугает — как легко оказалось решиться на такой шаг. И в то же время в этом есть свобода: впервые в жизни Шейн там, где действительно хочет быть, и больше не боится, что его мир вот-вот рухнет. Быть честным — просто быть собой и, если уж на то пошло, любить того, кого хочется, — и понимать, что это вовсе не конец света, как он раньше думал, оказывается на удивление приятно.  Шейн знает, что возвращение в Монреаль из коттеджа изменит это. Не только потому что он будет вынужден вернуться в «шкаф», из которого только выбрался, но еще потому что, скорее всего, ему придется оставить Илью. Даже от мысли об этом во рту начинает горчить, а сердце ухает вниз. И Шейн, уткнувшись носом в грудь Ильи, понимает, что не сможет... Не сможет покинуть Илью. Зачем ему это делать? Что-то собственническое скручивается в груди при этой мысли. Может, дело в том, что Илья стоит рядом, пока он думает об этом. А может, в целом лете, частью которого оборотень так легко стал. Или в том, что Шейн просто устал притворяться, будто ему не хочется того же, что есть у всех остальных и что им позволено иметь.  Шейн знал одно: вернуться к прежней жизни без Ильи он уже не сможет. Не станет. И к черту всех остальных. Потому что всё, что он чувствует к Илье, похоже на любовь. Наверное, именно так она и ощущается. Хотя откуда ему знать? Но если любовь и правда существует, то это — то, что у них есть. Шейн знает это — знает с пугающей ясностью. Но ему не страшно. ​​ Вместо этого чувство спокойно укладывается внутри, будто всегда там было — знакомое, словно терпеливо ждало своего времени, чтобы проявиться. Правда в том, что Шейн влюблен в Илью. Вот и все. Так просто. Шейн понимает: это все усложняет. Значит, нужен план. С планами Шейн на «ты» — он всегда на них держался. Благодаря этому он стал капитаном и лучшим на льду. И это напоминание: он справится. Он сможет — сделает все, чтобы у них получилось. Другого варианта просто нет. Кроме того, тяжело поверить, что Илья вот так просто позволит ему уехать в Монреаль без него. И это точно взаимно. Но сначала обед. Шейн глубоко вздыхает и отстраняется, встречаясь с обеспокоенным взглядом Ильи. Он ладонью касается его щеки, чуть наклоняя голову, будто заново разглядывает мужчину напротив. Илья подается навстречу прикосновению, но Шейн видит вопрос, застывший у него на губах — так и не произнесенный.  Вместо ответа Шейн мягко его целует. — Мы в порядке, — шепчет Шейн. — Мы будем в порядке, — говорит он с такой уверенностью, что сам верит своим словам. Как и Илья. Он снова целует Шейна, притягивая его ближе. Шейн наконец добирается до машины после того, как Илья метит его феромонами добрые пять минут. Но он не жалуется — любой повод, чтобы привлекательный парень к нему прикасался и зарывался носом в его волосы, его вполне устраивает. Часть его все же тревожится, что он вернется в дом, объятый пламенем, или к какой-нибудь другой нелепице. Но тут же одергивает себя — суеверия ни к чему. Илья бы не осмелился. Во всяком случае, если хочет сохранить свои яйца в целости и сохранности. Обед с родителями в их коттедже проходит, как и всегда, тепло и спокойно. И, если честно, напоминает Шейну, что жизнь существует и за пределами того маленького мира, который они с Ильей создали для себя. В хорошем смысле, конечно. Мама подробно расписывает ожидания по спонсорству с «Ролексом», его расписание после лета и прочие рабочие моменты. С отцом он обсуждает недавнее видео на «Ютубе», а потом пытается как бы невзначай перевести разговор на свою карьеру. Вот только с «невзначай» у Шейна никогда особенно не складывалось. — Я гей, — выпаливает он. Отец замирает с бокалом в руках, прежде чем делает глоток и ставит напиток на плетеную подставку. Мама поднимает взгляд — ее глаза расширяются, но в них плещется что-то мягкое.  Шейн нервно сглатывает, неловко сжимая пальцы под столом. Затаив дыхание, он переводит взгляд на родителей.   Что ж, вероятно, можно было подойти к этому иначе. Хотя к черту, уже поздно что-то менять. Но происходит все совсем не так, как он ожидал.  Нет ни испуганных взглядов, ни сбивчивых вопросов «что с ним не так», ни ненависти. Только любовь. И Шейн понимает, что иного ответа быть не могло.  Просто слишком долго ему казалось, что единственный способ выжить — это лгать. Так что можно его простить, если до сих пор его представление о реальности было слегка искажено. — Хорошо, — легко говорит отец. Шейн мешкается. — Хорошо? — повторяет он, опустив плечи. — Ну, — его мама откидывается на спинку стула и пожимает плечами, на мгновение переглянувшись с Дэвидом, прежде чем снова посмотреть на Шейна, — мы, в общем-то, догадывались. Ну… предполагали. Что-то в этом роде. Юна заканчивает предложение, неопределенно махнув рукой, и Шейн моргает. Вероятно, его шкаф на самом деле был стеклянным. Это было бы даже смешно — если бы в голове у Шейна сейчас не крутилось сотни мыслей сразу. Заметив, что сына накрывает запоздалый кризис, Юна наклоняется через стол и мягко проводит тыльной стороной ладони по его щеке, улыбаясь — хотя в ее глазах уже залегает тревога. — Шейн, что-то случилось? Так Шейну и удается осторожно упомянуть Илью — достаточно расплывчато, чтобы не вдаваться в детали, но при этом ясно, чтобы родители поняли: он в отношениях с мужчиной. И что он из-за этого переживает. — Так твой парень… — начинает его мама, но останавливается, заметив пылающие щеки Шейна. — Он не мой парень. Он просто… эм… — Шейн пытается найти подходящее слово, потому что технически они официально не встречаются. Вряд ли Илья поймет, что это значит.  Но он знает: Илья считает Шейна своим. Как и Шейн. Он просто не уверен, как будет правильно это назвать.  — Он… он не мой парень. Пока что, — Шейн заливается краской.   Мама кивает с легкой, понимающей усмешкой. — Хорошо. Он не живет в Монреале? Шейн чуть ли не фыркает, но скрывает это кашлем. — Эм… Нет. Он живет… — он делает паузу. На ум приходит только слово «лес», но есть варианты получше. — В Оттаве. — О, — сияет Юна. — Чем он занимается? — Мам… — Что? Я хочу знать все о твоем парне! — Юна, — отец мягко касается его руки, кивая в сторону Шейна.  — Ладно-ладно! Но я собираюсь узнать все детали, особенно если мы в конечном итоге увидим его! — Мам! — восклицает Шейн, возмущенный идеей, что его родители собираются встретиться с Ильей, и типичной любознательностью мамы. — Так в чем проблема? — спрашивает отец с ободряющей улыбкой, успешно возвращаясь туда, откуда они начали. — Я не хочу прятать это. Не хочу прятать его. Не хочу прятаться, — выдыхает Шейн, терзая салфетку пальцами, и ловит грустный взгляд родителей. — Кто-то… — осторожно начинает Юна. — Кто-то сказал тебе что-то? Кто-то в «Метрос»? Шейн почти видит перед собой ту самую Юну Холландер, которую так не любят хоккейные менеджеры — с каждым его словом ее взгляд становится острее и внимательнее. — Нет, не напрямую, — слабо говорит Шейн. — Напрямую? — повторяет Юна, тон ее голоса повышается, и Шейн замечает, как отец кладет ей ладонь на колено, чтобы успокоить.  — Нет, мам, — вздыхает Шейн, смотря в потолок, прежде чем перевести взгляд на маму, пылающую яростью. — Не прямо в лицо, потому что никто не знает. Но хоккей не самая дружелюбная среда, — Шейн колеблется, а затем продолжает: — Особенно по отношению к таким, как я. И я не жду, что меня примут с распростертыми объятиями, если покажусь со своим парнем. Юна затихает на мгновение, и Шейн практически видит, как крутятся шестеренки в ее голове — она анализирует, думает и планирует. Ему становится легче от того, что мама все понимает без лишних объяснений — без того, чтобы Шейну пришлось произносить вслух болезненную правду. — Хорошо, — Юна тихо что-то бормочет, явно о чем-то задумавшись. Затем она поднимает глаза на Шейна, и в них уже читается решимость. — Хорошо. Мы придумаем план. Дай мне пару дней. У меня есть кое-какие идеи, — заканчивает она, и Шейн кивает с благодарной улыбкой. — Спасибо, мам, — бормочет он, и она улыбается в ответ. В итоге он уезжает после обеда с сытым желудком и спокойным сердцем, но только после того, как они с мамой успевают расплакаться и поговорить по душам в саду за домом. И только когда он просит обязательно написать заранее, если они соберутся заехать, мама резко оборачивается — с таким понимающим взглядом, что у него внутри всё сжимается. — Он в коттедже?! Шейн мчится обратно к машине. Он едет обратно в коттедж, переполненный разными чувствами. Среди них покой и умиротворение. Когда дом появляется в поле зрения, Шейн чувствует, как сердце начинает биться чаще при мысли о встрече с Ильей. Прошло всего несколько часов, но кажется, что минула целая вечность. Может, стоит начать беспокоиться, что он станет созависим, но сейчас это не имеет значения. И все же, захлопнув дверцу машины, он старается сделать ровный вдох, хотя бы попытаться не выглядеть так, будто сгорает от нетерпения. Но вся эта выдержка испаряется в тот момент, когда он открывает входную дверь и видит Илью, уже стоящего там и будто ждавшего его. Лицо Шейна невольно озаряется улыбкой. — Илья, — начинает он, но слова обрываются, когда мужчина прижимает его к закрытой входной двери. Шейн ощущает холод спиной, но теплые руки Ильи уже обвиваются вокруг его талии. Оборотень подается ближе, носом ведет под его челюстью, жадно скользит вниз по шее и прикусывает ключицы. Все это время из его груди вырывается глухое, низкое урчание. — Ты вернулся, — глухо бормочет Илья, щекоча кожу на шее дыханием. Шейн сглатывает, чувствуя, как руки собственнически опускаются на его бока, скользят по талии, на мгновение сжимают задницу и поднимаются вверх по спине. Как будто он пытается удостовериться, что Шейн перед ним и самый что ни на есть настоящий. — Да, — выдыхает Шейн хрипло, запрокидывая голову и открывая больше пространства — чтобы тот мог проводить языком и прикусывать шею. — Хорошо, — рычит Илья ему в кожу, и от этого низкого, слегка вибрирующего звука у Шейна начинает кружиться голова. Он зарывается пальцами в светлые волосы и втягивает в поцелуй. Илья прихватывает зубами его нижнюю губу, посасывая, а затем заставляет приоткрыть рот шире, проводя языком по чувствительному небу. Шейн жалобно хнычет от этого ощущения, вцепившись в Илью почти отчаянно. — Скучал по тебе, — пьяно произносит Шейн, слегка ударяясь затылком о дверь и окидывая мужчину затуманенным взглядом из-под ресниц.   Илья не сдерживает низкого рыка от этой картины, снова жадно целует Шейна, а потом скользит губами к шее и челюсти. Задерживается где-то в изгибе, снова и снова проводит языком по одной точке. Член Шейна подергивается в предвкушении. — Ты пахнешь… — Илья отрывается от него с раздраженным рыком. Носом утыкается в место, где под кожей быстро бьется пульс. — Как… как я пахну? — бормочет Шейн, тяжело дыша. Илья рассеянно мычит, засасывая кожу за его ухом — лишь бы услышать, как тот тихо стонет. — Сейчас плохо. — Эй, — смеется Шейн, и Илья хмыкает в ответ. Этот звук будто разливается внутри Шейна теплой, пьянящей волной. — Но я починю, — ответ выходит резким, и Илья лишь усиливает натиск — действует грубее, чем раньше, почти как одержимый. Как человек, ревниво удерживающий у двери того, кого считает своим. Шейн задыхается от этого ощущения — Илья крепче прижимается телом, оставляя все меньше пространства между ними. В этой тесноте есть что-то сладкое, и по спине Шейна пробегает дрожь.  Следующие несколько минут Илья чуть агрессивно водит носом по коже, лижет, посасывает шею и челюсть. Затем отстраняется с потемневшим взглядом, наконец довольный увиденным. — Лучше, — Илья снова наклоняется, втягивая Шейна в долгий, мягкий поцелуй, а затем проводит пальцем по его припухшим губам. — Как я пахну? Ты сказал, что чувствуешь мой запах. Как я пахну? Плохо? — тихо спрашивает Шейн, все еще тяжело дыша, не сводя глаз с лица Ильи. Тот наконец отрывает взгляд от его губ и смотрит на него. Илья нежно улыбается. Легко касается его губ пальцем — раз, другой — а потом кладет ладонь ему на затылок. — Твой запах? Шейн кивает, неожиданно чувствуя волнение, что Илья вдруг скажет что-то ужасное. Как тогда объяснить его одержимость обнюхиванием Шейна? Если только он не фанат вони. Илья мычит, задумываясь, будто пытаясь оформить мысли в слова. — Когда ты возвращаешься, пахнешь плохо. Слишком много запахов. Не все плохо, но мне не нравится. Это как… — Илья сосредоточенно хмурится. Шейн мягко убирает его кудри, упавшие на лоб. — Это как… Я не могу почувствовать тебя. Я теряю тебя. Ты как не здесь. Ты пахнешь незнакомцем. Я люблю, когда ты пахнешь мной или собой. Ты вкусно пахнешь собой. Запах Шейна. Нравится, — Илья договаривает и нервно переводит взгляд с глаз Шейна на его губы и обратно, будто боится, что тот сейчас рассмеется. Шейн лишь смущенно улыбается, уставившись в шею Ильи, и играет пальцами с золотой цепочкой у него на груди. — Ты думаешь, я приятно пахну? — спрашивает он тихо, внутри разливается удовольствие от комплимента. Шейн поднимает взгляд исподлобья, глядя на Илью из-под ресниц, и кудрявый мужчина резко втягивает воздух. — Да, — он сглатывает, не зная, как еще передать, насколько одуряюще пахнет Шейн. Сначала это было как зов сирены — именно так Илья и оказался носом к земле, выслеживая, пока не нашел его. Шейн ухмыляется, и Илья довольно рокочет — от радости в его глазах, в его запахе, в его словах. — Как я пахну? — спрашивает Шейн, склонив голову. В оленьих глазках загорается любопытство. Хватка Ильи на его бедрах усиливается. Илья не знает, как облечь это в слова. Не уверен, что смог бы, даже если бы попытался. Такое трудно описать — слов казалось недостаточно, особенно с его и без того скромным словарным запасом. Запах Шейна был про воспоминания, про чувства. Про то, о чем Илья так давно забыл и даже не осознавал, что оно вообще существует — пока впервые не увидел его. Шейн тихо напевал себе под нос, сметая листья с задней веранды, совершенно не подозревая, что Илья наблюдает за ним из-за деревьев. — Теплом, — тихо говорит Илья, и Шейн озадаченно моргает. — Пахну… теплом? Как духовка? Или батареи? — нахмурившись, спрашивает он. Илья с нежностью качает головой, снова думая, как описать ощущения. — Нет, не так. Я не знаю батареи. Тепло — это как… — Илья сглатывает и мешкается. — Как дом. Шейн резко втягивает воздух, широко распахнув глаза от этого признания, а Илья внимательно наблюдает за ним. Он видит, как в его взгляде поднимается вихрь эмоций, и медленно выдыхает — понимая, что сумел донести главное, что Шейн понял. Потому что он может описать его только таким образом. Шейн пахнет теплом. Мягким теплом. Не тот огонь, от которого сгораешь изнутри.  Тепло, которого ему долго не хватало — спокойное, уютное. Как когда прижимаешься к боку любимого человека, подтягиваешь ногу к его ноге, чтобы стать ближе, или смеешься, касаясь носами. Оно окутывало кожу, мысли, сердце — мягко, словно пледом. От него становилось спокойнее. Запах не был ни приторным, ни горьким. От него не хотелось морщиться, как от большинства других. Чувствуя этот запах, хотелось повернуть голову, чтобы понять, откуда он.  Он не давил и не терялся в толпе. Он был ровным, теплым, постоянным. А Илье казалось, что он мерз целую вечность. Впервые уловив этот запах в воздухе, он замер. Волчьи уши затрепетали, мышцы напряглись — так сильно хотелось рвануть следом. Запах был легким, почти невесомым, как мимолетное прикосновение ветра. Но забыть его было уже невозможно. И тогда внутри будто что-то проснулось после долгого сна. Медленно подняло голову, сонно огляделось, сморщило нос. Он больше не был просто волком, ведомым инстинктами и щелканьем клыков. Он стал чем-то другим — тем, кем не был уже очень давно. И когда Илья нашел источник запаха, то уже не смог оставить его. Не мог оставить Шейна.  Потому что в нем проснулся человек — и вместе с этим вернулось все, что он считал давно забытым. Обрывки прошлой жизни путались в голове, чужие голоса резали слух, вспоминалось призрачное объятие — чьи-то руки, которых не было рядом так долго. Это встряхнуло его. Захлестнуло. Поначалу Илья наблюдал издалека. Приблизиться к человеку, чей запах выбивал землю из-под ног, казалось слишком опасным. Но со временем он все равно начал подбираться ближе. Осмеливался шуметь, оставлять следы. И делать кое-что еще — то, что, как он потом понял, Шейну совсем не нравилось. А теперь он обнимает Шейна. Тот смотрит на него с восхищением, с радостью, с такой любовью, что у Ильи сбивается дыхание и путаются мысли. Его нос едва заметно дергается, ловя воздух, и запах Шейна раскрывается вокруг, как весенний цветок. Илья не силен в словах и сам до конца не понимает все, что чувствует, пока заново привыкает к своей человеческой стороне, похороненной на долгие годы. Волк из него никуда не девается, даже когда он ходит на двух ногах и живет среди людей. Сколько бы он ни проводил времени с Шейном, дикий зверь все равно прячется в глубине сознания, иногда вырываясь вперед. И Илья каждый раз принимает это. Потому что его первобытная часть порой лучше понимает, чего он хочет, и не так осторожничает. А иногда это необходимо. Он знает, что Шейну нравится его дикая часть. Тот смотрит на него сияющими глазами, а Илья делает вид, что не замечает возбуждения, которое выдает его с головой. Хотя не всегда. Иногда он действует вполне целенаправленно. Так что, да. Шейн — дом и тепло. И этого достаточно. Шейн резко притягивает его к себе и целует так жадно, что Илья буквально врезается в него. — Получается, ты… — бормочет Шейн между торопливыми поцелуями, — метишь меня, чтобы почувствовать это? Поэтому? Илья не до конца понимает, о чем он, мысли плывут, потому что Шейн снова целует его, тянет за губу, тихо ноет, цепляется за его спину, будто хочет прижать еще сильнее.  — Да, — выдыхает Илья, касаясь уголка его рта, и позволяет Шейну снова втянуть себя в поцелуй с глухим стоном.  — Хочу, чтобы ты пах мной тоже. Поэтому, — добавляет он прямо в губы, скользя ладонью под футболку, проводя по горячему, напряженному животу. — Блядь… боже, — Шейн стонет, когда Илья наклоняется и играет языком с его соском.   Мысль о том, что кто-то хочет, чтобы ты пах им — и чтобы он пах тобой, — неожиданно заводит. В этом есть что-то первобытное, почти животное. От этого Шейн чувствует себя отмеченным, выбранным, связанным с Ильей так тесно, как никто другой все равно бы не понял. Шейн чувствует прилив возбуждения к члену, сердце начинает биться чаще. — Вот так я пахну? Амбра и… — он резко выдыхает, — кедр? — почти стонет. Илья стягивает с него футболку через голову, проводит языком дорожку вверх по груди Шейна и снова ловит губы. А затем рычит глухое: — Да. Он запускает руку в расстегнутые джинсы Шейна, обхватывая его возбужденный член. Шейн стонет от прикосновения, пальцы лихорадочно тянутся к поясу шорт Ильи, чтобы ответить тем же. Илья доводит их до разрядки большими руками, и они кончают одновременно с глухим стоном в раскрытые губы. Затем тяжело приваливаются к двери, пытаясь перевести дыхание. Илья нависает над Шейном всем весом, гладя его щеки. Он нежно целует Шейна и шепчет: — Я тоже скучал.