walk him like a dog (or a wolf)

Шейн решает приоткрыть Илье завесу своей жизни вне коттеджа, чтобы тот ненароком не решил, будто он неудачник, который живет один в лесу, без работы и друзей. Не то чтобы Илье было до этого дело, но все же.  Именно поэтому он включает на Youtube хайлайты прошлого сезона. Изначально он собирался показать только несколько моментов — просто тыкнуть на себя в экране и сказать: «Это я играю в хоккей», — а затем переключить на что-то другое. Но Илья заинтересован больше, чем Шейн ожидал.  Он наблюдает, как Илья наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, не сводя глаз с него на экране. Каждый раз, когда Шейн врезается в борт, мышцы Ильи напрягаются, а изо рта вырывается тихое, недовольное рычание. Похоже, игра его полностью захватила — он тыкает в пульт, включая следующие ролики. — Это хорошо. Я смотрю, — просто отвечает Илья, когда Шейн говорит, что им не обязательно продолжать. Оборотень убирает пульт куда подальше и продолжает просмотр. «Ну, по крайней мере, ему не скучно, — думает Шейн. — Вот было бы неловко. А так даже приятно». Наблюдать за тем, как Илья смотрит на него, тоже чуть волнительно. Шейн вдруг представляет, как бы он выглядел на льду. У Ильи есть все для этого: отличное телосложение, нужный уровень агрессии и скорость. Он бы точно справился. Возможно, в другой жизни они могли бы играть против друг друга: врезаться в борты, обмениваться ухмылками и подколками. Или наоборот — оказаться в одной команде: пасовать через весь лед, а потом стоять вместе под душем в раздевалке. Шейн на секунду представляет Илью в душе — как его руки скользят по телу, а мыльная пена стекает по мокрой коже. Упс, кажется, он слишком увлекся собственными фантазиями. Илья косится на него с понимающей ухмылкой — как раз в тот момент, когда на щеках начинает проступать румянец, а сам Шейн ерзает на месте. — Ты выглядишь хорошо. Такой сильный, — хрипловато говорит Илья, переводя взгляд с экрана прямо на него. Шейн робко кивает, теребя торчащую нитку на пледе. — Спасибо. Я вообще-то… капитан своей команды, — отвечает он, все еще глядя вниз. — Капитан? — нахмурившись, спрашивает Илья. Шейн поднимает голову. — Да, — начинает объяснять он, активно жестикулируя, — типа… я их веду. Я босс, главный в стае, ну или что-то в этом роде. Хотя мы команда, так что не совсем… В общем, да. Он морщится от путаницы в собственных мыслях, но глаза Ильи вдруг загораются интересом. Тот подползает ближе и устраивается верхом на его бедрах. Шейн мгновенно забывает про нитку на пледе. — Хмм, правда? Вот это капитан? Ты капитан? — спрашивает Илья с ленивой ухмылкой, нависая над ним. Взгляд у него темнеет. — Да, — Шейн сглатывает, пытаясь понять, что Илья задумал, заметив этот блеск в его глазах. Он резко втягивает воздух, когда оборотень наклоняется ближе. — Тогда я дам капитану награду, да? За хорошую работу. Шейн не успевает ни ответить, ни вздохнуть толком, как Илья резко накрывает его губы поцелуем. Он тянет его ниже на диван и целует дальше — уже без всякой осторожности, руки скользят по телу, не давая Шейну опомниться. А на телевизоре в это время идет момент из хайлайтов: Шейн поднимает над головой кубок Стэнли.  Илья, как и обещал, награждает своего капитана — так, что Шейн в какой-то момент видит звезды перед глазами.  

***

Чуть позже, когда Шейн обмякший лежит на диване, а Илья тихо шепчет ему на ухо комплименты и оставляет мягкие поцелуи на коже, видео с победы «Метрос» сменяются чем-то другим. Шейн прикрывает глаза и не обращает внимания. В голове приятная пустота после двух оргазмов, которые Илья вытянул из него языком и пальцами.  А вот Илья замечает. Он резко поворачивает голову к экрану, и его тело над Шейном сразу напрягается. Руки на его талии вдруг сжимаются так сильно, что становится больно. Шейн приоткрывает глаза. И только тогда понимает: вибрация у него на коже — это тихое, нарастающее рычание в горле Ильи. Шейн переводит рассеянный взгляд на телевизор. На экране он сам, неподвижно лежащий на льду. Камера отъезжает: Хейден пытается ударить Марлоу, но промахивается, а потом на площадку выбегают медики с носилками. Ох, вот оно что. Шейн почти забыл об этом. Но теперь, когда он впервые видит со стороны, как его тогда жестко впечатали в борт, ключицу вдруг тянет знакомой фантомной болью. Странно смотреть, как тебя самого вырубают и вывозят со льда — Шейн вообще ничего из этого не помнит. Даже больница потом осталась смазанным воспоминанием: его тогда очень сильно накачали обезболивающими из-за сломанной ключицы. Илья выглядит по-настоящему взбешенным. Рычание не стихает. Он медленно выпрямляется, садится, не отрывая взгляда от кадра, где Шейна увозят со льда в шейном фиксаторе. Шейн мягко касается его щеки и шепчет: — Эй, все хорошо. От прикосновения Илья резко опускает голову и смотрит на него. Ноздри раздуваются от ярости, грудь тяжело поднимается и опускается. Мышцы напряжены так, будто он готов в любую секунду броситься в драку. Если бы Шейн не знал, что эта злость направлена не на него, ему стало бы по-настоящему страшно. Хорошо, что Илья не знает, где живет Марло. Шейн успокаивающе улыбается и гладит его щеку. — Все хорошо сейчас. Это было в прошлом году.  Похоже, Илья почти не слышит его. Он все еще рычит себе под нос, внимательно осматривая Шейна. Руками осторожно касается его тела: боков, бедер, живота, шеи, лица, — будто хочет проверить, в безопасности ли он. — Он ранил тебя? Илья говорит глухо, срываясь на рычание, и внимательно вглядывается в его лицо. — Да, но это была случайность, — Шейн пожимает плечами. Но для Ильи это вовсе не мелочь. Илья наклоняется ниже и утыкается носом в изгиб его шеи у плеча, бормоча прямо в кожу решительное: — Я его найду. Шейн тихо смеется — обещание звучит слишком кровожадно, чтобы воспринимать его всерьез. Илья тут же отстраняется и смотрит на него недовольно, обиженно поджимая губы. — Почему ты смеешься? Это не весело. Он тебя ранил. Илья хмурится еще сильнее, и Шейн пытается спрятать новый смешок, чуть наклоняя голову, глядя на него снизу вверх.  — Нет, все не так. Это просто… Он не хотел. Это часть игры, так бывает. Нельзя убивать человека за то, что он пытался победить. Шейн старается объяснить, но Илья, похоже, не убежден. Он на секунду смотрит в потолок, переваривая услышанное. — Часть игры? Типа… правило? — Илья снова смотрит на него, скрещивает руки на груди и чуть сильнее наваливается, усаживаясь на бедрах Шейна. — Ну нет такого правила ломать людям ключицы или доводить до сотрясения. Но силовые приемы разрешены. Рано или поздно всем «звонят в колокол». Такое бывает. Илья выглядит только более озадаченным. — Колокол? Кто кому звонит в колокол? Потом до него доходит смысл другой части фразы. — Сломал? Он сломал тебя? Он тебя сильно ранил? Шейн сглатывает. Голос Ильи становится громче, глаза темнеют, и Шейн понимает, что нужно срочно его успокоить, пока тот не накрутил себя еще сильнее. Он берет лицо Ильи в ладони, притягивая его ближе, так что они оказываются почти носом к носу. — Илья, это было давно. Я в порядке сейчас. Все зажило. Ничего страшного. Марло извинился. Сказал, что ему жаль. Ничего такого, — ласково говорит Шейн и оставляет быстрый поцелуй на его губах. — Он Марло? — тихо бормочет Илья, повторяя имя с очевидным намерением внести его в свою тетрадь смерти.  Шейн сильнее сжимает его лицо ладонями. — Илья, перестань. Не нужно ни с кем драться, ладно? Все нормально. Я в порядке. Шейн старается говорить бодро, но Илья только приподнимает бровь, губы у него все еще сжаты. — Я не дерусь. Я только выигрываю. Он говорит это спокойно, даже немного расправляя плечи. Шейн закатывает глаза, но все равно кивает с улыбкой. — Да-да, конечно. Засранец. Илья довольно мычит себе под нос и проводит пальцами по веснушкам на щеках Шейна. — Когда я встречу Марло, я тоже позвоню в колокол. Сделаю для тебя красивую песню. Он произносит это со всей серьезностью. И прежде чем Шейн успевает его отругать, Илья снова затыкает его поцелуем.  

***

Вечером они устраиваются на диване на патио. Перед ними ярко горит костровая чаша, вокруг тихо. И именно тогда Шейн решает наконец поднять вопрос, который уже несколько дней не даёт ему покоя. Илья лежит, положив голову ему на колени — редкая для него уязвимость. Но Шейн сам настойчиво уложил его так. Ему просто хотелось. И еще потому, что так можно перебирать его кудри. Шейн неожиданно обнаружил, что ему это ужасно нравится. Судя по тихому, почти мурлыкающему звуку, который раз за разом прокатывается в груди Ильи, тому тоже. Шейн решает, что момент вполне подходящий. — Где ты был раньше? До того, как пришел сюда… в коттедж?  Он едва не говорит «ко мне», но вовремя останавливается — не хочет усложнять вопрос. Глухое урчание в груди Ильи на секунду стихает. Он чуть шевелится. — Где я был? — тихо спрашивает он. — Да. Ты всегда жил в лесу? — мягко уточняет Шейн, не переставая играть с его волосами. Он чувствует, что вот-вот пересечет границу, но все же хочет знать. Илья знает о нем много, Шейн об Илье — почти ничего. Ничего о том, кто Илья на самом деле. Да, он знает его привычки, что ему нравится и что нет, какие слова он любит, как у него загораются глаза, когда его называют засранцем. Но это все на поверхности. Что же скрывает настоящий Илья? Илья некоторое время молчит. Потом чуть поворачивает голову и утыкается носом в оголенное бедро Шейна, глубоко вдыхает и только после этого отвечает: — Нет. Не всегда. Руки Шейна на секунду замирают в его волосах, потом снова начинают медленно перебирать пряди. Значит, Илья не всегда был тем самым волком, который бродит по лесу? Шейн как-то автоматически решил, что так и было — сначала с родителями, а потом уже один, когда вырос. Но, похоже, все не так просто. — Почему не всегда? Где ты был до этого? Илья тихо прочищает горло и начинает рассеянно выводить пальцами какие-то линии на колене Шейна. — Все… сложно. Я не… я не все помню. Только часть. Я долго был в лесу, — Илья запинается, подбирая слова. — Не помню, когда и как туда попал. Я был там очень долго. Шейн просто сидит и терпеливо слушает. Почесывает Илье затылок, подбадривая продолжать. — Когда я был в лесу, там не было меня. Просто волк. Только когда я тебя видел, я начинаю вспоминать. Это странно. Как будто спал и просыпаешься. Не знаешь, как сюда попал. И сколько времени прошло. Будто где-то спрятан был. Как кролик. Он говорит тихо, чуть двигая плечами, будто пытаясь устроиться еще глубже у Шейна на коленях. Шейн слегка хмурится. Трудно представить Илью, бродящего по лесу и не понимающего, где он и как туда попал. Еще труднее представить его просто волком — не Ильей, а обычным диким зверем. Совсем не тем человеком, чья голова сейчас лежит у него на коленях. — А что ты помнишь? — тихо спрашивает Шейн, будто боится слишком громким голосом разрушить хрупкую тишину. Он вдруг чувствует, как Илья сглатывает. — Я был… — Илья протягивает руку и проводит ладонью у земли, будто показывая рост. Он явно напряжен, пытаясь объясниться. — Маленьким? Ты был ребенком? — осторожно предполагает Шейн и мягко проводит ладонью по его плечу. Илья немного расслабляется от прикосновения и тяжело вздыхает. — Да. Я был ребенком. Я думаю. Там была женщина. Хорошая. Красивая. Она улыбалась. Она красиво смеялась. Она обнимала меня. Очень теплая. Илья вдруг обрывает себя и слегка утыкается лбом в бедро Шейна, будто пытаясь успокоиться. — А потом ее нет, — шепчет он, и грудь Шейна сжимается от боли. — Думаю навсегда. Я помню боль. Я грустный. У меня есть цепочка, — Илья осторожно проводит по цепочке на груди. — Потом злость. Плохие лица. Плохие слова. Я маленький. Я чувствую себя маленьким. Люди говорят слова, я не понимаю. Как по телевизору иногда. Он с болезненной гримасой повторяет слово маленький, которое Шейн подсказал ему раньше. — Меня никто не обнимает. Мне не тепло. Мне холодно. Я холодный. Никого нет. Только я. Потом я вижу деревья. Много. И потом… — Илья делает паузу, и Шейн ждет продолжения, чувствуя, как к горлу подступает непрошеный ком. — Ничего. Это заканчивается. Я ничто. Я ничто. Шейн почти физически чувствует, как у него внутри что-то трескается. Сердце словно разрывается на части. Недолго думая, он утыкается носом за ухо Ильи — так же, как Илья часто делает с ним — и мягко целует его в шею, туда, где под кожей бьется пульс. Он чуть поворачивает голову Ильи к себе и видит, как тот яростно моргает, пытаясь сдержать слезы. От этого у Шейна только сильнее сжимается сердце. Он берет его лицо в ладони, осторожно целует в лоб, потом касается губами закрытых век. Илья глубоко вдыхает и крепко сжимает его запястья. — Мне жаль, — шепчет Шейн.  Он понимает, что это слово ничего не исправит. Оно слишком маленькое для тех пустот в памяти Ильи, для обрывков воспоминаний — острых, как стекло, и одновременно размытых. Мысль о том, что можно не знать, что с тобой произошло и откуда ты вообще пришел, пугает. Шейн даже не представляет, как Илья с этим живет. Илья тихо мычит в ответ, когда Шейн чуть откидывается назад. — Все хорошо. Это прошло. Все по-другому сейчас. Раньше я не помнил… а теперь помню. Ты помогаешь мне вспоминать. Чувствовать. Мне нравится. Это не всегда грустно. Бывает и хорошее. — Да, я знаю. Я рад, что ты начинаешь вспоминать. Я рад…  Шейн на секунду запинается, потом решает: к черту. — Я рад, что ты сейчас здесь. Со мной. Илья улыбается — по-настоящему — и поднимает руку, накрывая ладонью щёку Шейна так же, как Шейн держит его лицо. — Я тоже рад. Быть с тобой.