Кому молиться, когда твой Бог мёртв?

Резкий, сладковато-приторный запах жасмина проник в сознание, потревожив и без того беспокойный сон. Не успев открыть глаза, Ци Жун почувствовал, как шёлковая лента непривычно сдавливает шею, врезаясь в гортань при каждом движении. Он не задумываясь потянулся рукой к узелку, ощущая под подушечками пальцев плотную, почти живую фактуру ткани. "Туго затянут," — проскрежетало в голове, пока он приоткрывал глаза. В комнате было по-прежнему темно, воздух стоял спёртый, насыщенный ароматом воска, дыма и этой проклятой пыльцы. Неудивительно: в Призрачном Городе, погружённом в немую, беспросветную скорбь, отродясь не бывало дня, а теперь, казалось, и сама тьма стала гуще, тяжелее, вязкой, как смола. Окинув взглядом мрак, едва разрываемый полоской света из-под двери, и убедившись, что поблизости нет Князя, Лазурный соскочил с кровати: босые ступни встретили леденящий пол из тёмного, отполированного дерева. Он осмотрелся в поисках своей одежды — тёмных, вышитых серебром шелков. Ничего не найдя, он рывком распахнул дверцы платяного шкафа. Внутри пахло кедром и пустотой. Лишь несколько призрачных силуэтов белых ханьфу да пара шёлковых рубашек молочного цвета висели на деревянных вешалках. — Чёрт! — выругался демон, с силой дергая с вешалки одну из одежд. Тонкая ткань глухо шуршала в его пальцах. Накидывая её на себя, он путался в множестве коварных тесёмок и скользких завязок, которые будто жили своей жизнью. — Я только время теряю! Он подошёл к двери, уперся ладонью в гладкую, прохладную поверхность и толкнул изо всех сил. Дверь не дрогнула, не издала ни звука – будто была не из дерева, а из цельной каменной глыбы. Лазурный сжал тонкими пальцами аккуратную резную ручку — холодный металл, изогнутый в форме спящего дракона — и потянул на себя. Безрезультатно. Тогда он осмотрелся вновь — глухие стены, ни окон, ни щелей — демон с разбегу ударил дверь плечом. Глухой удар отозвался болью в кости. — Блять! Гребаный сучий сын! Выпусти! — его крики, грубые и отчаянные, разбивались о немую, непробиваемую древесину в такт яростным ударам кулаков. Костяшки трещали, на коже проступали ссадины. Дверь бесшумно растворилась перед ним ровно в тот миг, когда Ци Жун заносил для нового удара руку. Он буквально провалился в пустоту дверного проёма, и его запястья тут же сомкнула знакомая, неумолимо-железная хватка. Хуа Чэн сделал пару шагов вперёд, и дверь за его спиной захлопнулась с тихим щелчком. В тусклом, медовом свете масляной лампы перед ним стоял Лазурный. Белое ханьфу беспомощно струилось по полу, цепляясь за ноги, лента мертвой змеёй плотно обвивала тонкую шею, а широко распахнутые чёрные глаза, лишённые привычной подводки, казались больше, беззащитней и смотрели на него снизу вверх. — Гэ-гэ… тебе приснился кошмар? — его голос звучал приглушённо-вязко, успокаивающе и нежно, как сироп, но это лишь обжигало нервы Ци Жуна. Кошмар? Да он видел его наяву, в каждом предмете этой комнаты, в каждом вдохе этого воздуха. Как бы ему хотелось сейчас вбить кулак в эту влюблённую, безумную физиономию. Но нет. Нужно придерживаться плана. Играть. Сейчас. Лазурный выпрямил спину, ощущая, как холст одежды натирает кожу, и отвел взгляд в сторону. — Да… неприятный сон, — Ци Жун заставил свой голос звучать ровно, нарочито мягко, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду. — А, проснувшись, обнаружил себя запертым. Странно. Хуа Чэн лишь растянул губы в беззвучной, тёплой улыбке, притягивая его ближе: — Моё Высочество… тебе не о чем переживать. Пока ты здесь — всё будет хорошо. В словах Непревзойденного не было ничего страшного, но для его пленника они звучали низким, гулким эхом угрозы в тишине комнаты. «Ты не сможешь сбежать» — вот то, что слышал Лазурный. Он молчал. Слова нужно было ещё подобрать, а с этим у Ци Жуна всегда были проблемы. Он каждой порой кожи, каждым мускулом ощущал, как чужой взгляд — тяжёлый, изучающий, словно товар на витрине — блуждает по его телу, останавливаясь на скулах, на линии губ, на биении пульса у виска. Что он ищет? Почему молчит? Лазурный прервал гнетущую, звенящую тишину, с усилием вытягивая собственную руку из крепкого хвата: — Что-то не так? Почему ты так смотришь? — он медленно поднял глаза и столкнулся с чужим взглядом — горящим, как тлеющий уголёк в пепле. Хуа Чэн провёл свободной рукой по чужим волосам, зацепив пальцами чёрную, словно крыло ворона, прядь, грубую и спутанную после сна: — Твои волосы. Они отросли и запутались, нужно привести их в порядок. Присядь. Он лёгким движением кисти указал на низкий табурет из тёмного дерева напротив огромного, в резной раме, зеркала. Пальцы, сжимающие запястье, разомкнулись, но через секунду горячая ладонь легла на его талию, заставляя вздрогнуть. Тело отозвалось на нежеланное прикосновение мгновенно: демона бросило в жар, под кожей запрыгали мурашки, а к горлу, сдавленному лентой, подступил плотный ком. Руки его сжались в кулаки, он стиснул зубы до хруста, делая глубокий дрожащий вдох и прикрывая глаза. Спокойно, Жун. Тебе нужно выбраться отсюда. Выбраться целым. Лазурный сковано, как марионетка, проследовал к табурету и молча сел, ощущая холод дерева через тонкую ткань. Хуа Чэн взял с резного столика, уставленного странными безделушками, небольшую нефритовую шкатулку цвета весенней травы и, открыв её, достал широкий деревянный гребень. Встав за спиной Ци Жуна, он медленно запустил тонкие пальцы в густую, непокорную копну тёмных волос: острые, идеально очерченные ногти мягко впились в кожу головы, прочертили линии, и по спине Ци Жуна пробежал ледяной, противный холодок, сменившийся жарким стыдом. Он снова поднял взгляд в зеркало, и снова зря — Князь пристально наблюдал за каждым его движением в отражении, его единственный глаз не моргал, изучая эмоции на чужом лице. Его руки двигались машинально, разделяя волосы на пряди с математической точностью и проходясь гребнем по каждой, ритмично, почти гипнотически. Демон смотрел на лицо Князя в отражении — на бледную кожу, чёрную повязку, прикрывающую один глаз, на слишком яркие губы — и не мог отвести взгляд. Ему казалось, стоит лишь моргнуть, дрогнуть ресницей, и Хуа Чэн тут же, этим же гребнем, перережет ему горло. Внезапно, в руках Непревзойденного холодно блеснул отражённый свет — сталь длинных, изящных ножниц. Ци Жун мгновенно среагировал, вскочив с табурета, словно его ударило током, и резко обернулся. Инстинкт самосохранения перечеркнул все его шансы на побег: — ТЫ ЧЁ УДУМАЛ, ВАНДАЛ?! Хуа Чэн, не меняя выражения, устало, словно родитель, уставший от проделок непослушного ребенка, выдохнул: — Твои волосы отросли, нужно постричь их.,— он протянул ладонь с ножницами к волосам Лазурного, лезвия тихо щёлкнули в воздухе. — Не беспокойся, я сделаю это аккуратно. Лицо Ци Жуна залило густой алой краской от ярости. Наглость. Чудовищная, беспредельная наглость. Решать за него. Трогать его, отрезать то, что он годами отращивал. Совсем оборзел. Демон со всего размаху ударил снизу по чужой ладони, выбивая ножницы, и завопил вновь, совершенно вырываясь из хлипкого каркаса своего образа, забыв о своей игре. — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! КТО ПОЗВОЛИЛ ТЕБЕ ВООБЩЕ КО МНЕ ПРИКАСАТЬСЯ?! — возмущению не было предела, демон, прерывисто хрипя, выкрикивал всё, что приходило в голову, когда как Князь, не торопясь, спокойно поднял упавшие ножницы, положил их на тумбу и сделал два шага вперёд. Стремительно. Уверенно. Без права на отступление. Он впечатал своего непокорного Принца в стену и накрыл его холодные, пересохшие от крика губы своими, жадно, отчаянно, с голодом восьмисотлетнего ожидания целуя. Лазурный, который секунду назад проклинал всю родословную Князя до седьмого колена, замер. В груди что-то сжалось больно и коротко, дыхание перехватило. Чужой язык, горячий, настойчивый, против воли сплетался с его собственным. Нежное прикосновение ладони обожгло щёку. Ци Жун с отвращением сомкнул зубы, почувствовав во рту тёплый, медный привкус чужой крови, и изо всех сил толкнул Князя в грудь, прерывая поцелуй. На нём не было лица — лишь маска леденящего, абсолютного шока. Алой, живой струйкой с уголка рта стекала кровь Непревзойденного. — Не-на-ви-жу, — процедил Лазурный сквозь зубы, чеканя каждый слог, тихо, но так чётко, что слова, казалось, высекали искры из воздуха. В следующее мгновение тонкие, длинные пальцы с острыми, словно лезвия, когтями со свистом прошлись по щеке Хуа Чэна, оставляя три параллельных, глубоких полосы, которые в тот же миг наполнились тёмной, почти чёрной кровью. — Жалкий отброс. Как был мусором под ногами у всех, так и остался. Зря я не добил тебя тогда. Слова демона висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые, звучали настолько искренне, с такой глубинной, копящейся веками неподдельной ненавистью, что… Хрустальный пузырь, в который Хуа Чэн заключил свой рассудок, треснул с тонким, пронзительным звоном. И сквозь трещины он узрел не лик божества, а морду демона — искривлённую злобой, знакомую до тошноты. Жалкую подделку. Грубую, ядовитую, ненавистную подделку. Мгновение кристальной, пронзительной ясности было страшнее любого безумия. И в этой ясности не было места ни любви, ни надежде. Только ярость — на самого себя за то, что поддался обману, и на этот обман — за то, что он не был реальностью. Он схватил свою подделку, свою ошибку, свою разбитую надежду и впился пальцами в её глотку, чувствуя, как под ногтями рвётся шёлк ленты, а кожа теплеет. Крепкие пальцы сжимали хрупкую шею с такой силой, что на белой ленте тут же распустились маленькие, ужасающе яркие кровавые маки. — Действительно, зря, — прошипел он прямо в побелевшие, беззвучно открывающиеся губы демона, продолжая давить. Дыхание Хуа Чэна было горячим и прерывистым, пахло кровью и чем-то диким, первобытным. Ци Жун не мог дышать. Комната поплыла, растворилась в тёмных, смазанных пятнах, в груди разрывалась паника, а в ушах стоял глухой нарастающий гул собственной крови. Он царапал руками по лицу, по рукам Хуа Чэна, но его силы таяли с каждой секундой. И тогда, в самый последний миг, когда чёрные пятна уже совсем съели зрение, он услышал — нет, почувствовал, — как пальцы на его шее дрогнули. Не ослабли. Задрожали. И хватка вдруг стала… неуверенной. Словно тот, кто душит, забыл, зачем это делает. — Нет… — это был не крик, а сдавленный стон, сорвавшийся с губ Князя Демонов. — Нет, стой… не уходи… Пальцы разжались. Ци Жун рухнул на пол, захлёбываясь внезапно хлынувшим в лёгкие воздухом, острым и обжигающим, как лезвия. Сквозь слёзы он увидел, как Хуа Чэн стоит над ним, сжав свои окровавленные руки в кулаки, дрожа всем телом. В его единственном глазу не было ни ярости, ни ненависти. Там был ужас. Чистый, неподдельный ужас ребёнка, который только что чуть не сломал единственное, что у него есть. — Я… я не хотел… — Хуа Чэн упал на колени рядом с ним, его голос был тихим и испуганным. — Только… не уходи. Пожалуйста.