40:love

— Потому что мне просто не везёт, вот и всё, — подытожил Марк, перекладывая телефон из одной руки в другую. — Просто глобально не везёт. Наверное, глупо было такое говорить, сидя в итальянском заведении возле галереи Тейт Модерн, но он так чувствовал. Как там говорят: я художник, я так вижу? Вот примерно. За исключением того, что сам он в художники до сих пор не выбился. — Ну, началось, — отозвалась Даша, судя по звукам, что-то ища на столе за кадром. Потом подошла поближе к камере и потрясла перед ней, кажется, тушью для ресниц. — У меня вот тушь заканчивается. Я её в Москве покупала и здесь такую не нашла ещё, а в Москву снова не скоро приеду, понимаешь? Ну да. Даша уже возвращалась в Москву в феврале — а потом, весной, ей предложили новый контракт, и она снова уехала работать без возможности вот так просто залететь домой за всякими косметическими прелестями. Как это было связано с невезением, Марк, правда, плохо понимал, но звучало это действительно так себе. Особенно учитывая, что его род деятельности такой привязки к месту не предполагал. — Я тебе привезу, напомни, — вздохнул он, попытавшись вглядеться в изображение, которое тут же зарябило: Даша взяла телефон в руку и посмотрела так, что укор чувствовался даже за разделявшие их тысяч десять километров. — До сентября я тут уже другую найти успею, — сказала она. — Времени полно! И у тебя тоже. И имела в виду она, конечно, вовсе не время на покупку туши. И вряд ли время на то, чтобы скачать обратно приложение для знакомств. Марк его удалил как раз перед звонком, на эмоциях, потому что — да, ему глобально не везло. Иначе бы он сидел сейчас на свидании в кофейне через дорогу, как и договаривался. Но у того, с кем он договаривался, видимо, резко появились новые планы. Или ещё что — Марку это разузнать уже было не дано, потому что его продинамили, вот и всё. Интересно, вела ли Даша подсчёт таким его звонкам? Это ведь уже не первая неудача за последние полгода. С кем-то всё обрывалось после пары-тройки встреч, с кем-то после первой же. Сегодня вот и вовсе было разблокировано новое достижение — может, с кем-то когда-то у него уже так и было, но точно не в этот период. Давно и неправда. До сентября оставалось, округляя, три месяца. В сентябре Марк собирался в Пекин на очередную выставку — вот и повод навестить Дашу. Привезти ей тушь и ворох новых жалоб. Не забыть. Он же постоянно что-то да забывал. Горькая ирония: стоило не забыть о свидании, как забыли уже про него самого. Как в том меме: вы где, бросили, вы бросили меня, бросили… — Бывшего зато никак забыть не можешь, — напомнила Даша, завязывая волосы.  И Марк, доедающий порцию каннеллони, даже не мог этому возразить. Они приходили к этой мысли в каждом подобном разговоре, будь то переписка или, как сейчас, болтовня во время Дашиных сборов на работу. И каждый раз Марк всё-таки настаивал на том, что дело не совсем в нём и уж точно не в каких-то остаточных чувствах. Просто, как в той песне, всё напоминает о… Буквально всё — от итальянской кухни и нахождения за границей как такового до упоминания тенниса, которого в преддверии Уимблдона тут было очень много. Марк даже оставил идею пытаться построить отношения с одним парнем после нескольких свиданий, когда узнал, что он может часами смотреть теннисные матчи — совсем как тот, с кем Марк пробыл почти полтора года. Тот, кто прошлым летом, когда у Марка один за другим проваливались рабочие проекты, пропадал на те самые часы перед экраном телевизора — а потом водил его по дорогим итальянским ресторанам, как бы заглаживая вину, но по-прежнему совсем его не слушая.  Возможно, если бы Марк чаще листал модные журналы, его бы триггерили и рекламы одежды, в съёмках которых его бывший принимал активное участие. Возможно, его уже просто триггерили рекламы как таковые. Возможно, если бы он сходил к психологу, ему бы сказали, что дело всё-таки в нём самом. Даша вот говорила. Слушала его внимательно и делала выводы. А ведь она не психолог — хотя, наверное, в каждом детском тренере есть что-то от психолога. Просто удивительно, как ей хватало сил сначала утирать слёзы детишкам, бьющимся об холодный лёд, а потом раз за разом приводить в чувство Марка. Тем более после всего, что у них было и чего у них не было. — Ты даже сейчас, — начала она после его очередной тирады, поднимая с пола своего маленького белого щеночка, — вместо того кафе выбрал пойти есть пасту. Да, Даша была права: это было не первое попавшееся заведение. Марк о нём знал, и знал от… Впрочем, он слабо себе представлял, как можно было остаться сидеть там, куда к тебе так и не пришли. Какая-то грустная сцена из душераздирающих фильмов про любовь. — Зато я не выбрал смотреть теннис, — нашёлся Марк, отчаянно хватаясь за последние минуты разговора: раз Риччи — Марк, к своему стыду, не сразу вспомнил его имя — уже был на руках, значит, Даша уже была готова ехать на каток. А теннис действительно показывали в отеле, в холле на первом этаже. Ещё не Уимблдон, но что-то, его предваряющее — Марк не разбирался. — Вот и зря, — уже переходя в коридор, заключила Даша. — Такими темпами ты и на работу свою смотреть не сможешь. И ни в один музей не зайдёт, потому что они на почве выставок изначально познакомились, и в Таиланд больше не полетит, потому что они там год назад в отпуске были, и вообще. Но всё-таки… — Теннис — это другое, — сказал Марк. — Это утомительно. Судя по Дашиной реакции, он такую мысль выдал уже не впервые, но, разумеется, об этом не помнил. А ещё, судя по всё той же Дашиной реакции, им пора было закругляться. Марк как раз дожевал то, что оставалось от каннеллони, пообещал на прощание лишний раз не беспокоить, хотя Даша и начала уверять, что вовсе это не беспокойство… Всё как всегда, ничего нового. Снова и снова они становились друг для друга говорящими головами на экранах — а когда-то, давным-давно, когда жили в одном городе, пытались быть чем-то бóльшим. Только не получилось ничего. И хорошо, потому что иначе она не смогла бы теперь ему жаловаться на совсем юных фигуристок и фигуристов и бытовые сложности Китая, а он — на всех этих бывших и неслучившихся. Всё-таки не врать ни ей, ни самому себе оказалось гораздо приятнее. Хотя бы в чём-то. Потому что быть честным с самим собой — это в принципе довольно сложная задача. Гораздо сложнее, чем задача под названием «оплата счёта». Марк завозился: вытер руки салфеткой, наспех убрал в чехол эйрподсы, сложил приборы на тарелке, надеясь, что не перепутал правила этикета и, наконец, развернулся к шопперу, чтобы достать кошелёк. Только вот он не рассчитал — то ли угол наклона шоппера, то ли его уровень его заполненности. В итоге что-то из его содержимого повалилось на пол, и Марк тут же наклонился следом, удерживая шоппер так, чтобы больше из него ничего не полетело. Марк успел увидеть, что на полу оказались брошюра из Тейт Модерна, ещё не распакованная тряпочка для протирания очков с гравюрой Кацусики Хокусая из Британского музея и, конечно же, кошелёк. А когда он потянулся, чтобы начать всё это собирать, то увидел ещё чьи-то ботинки, потом чью-то руку… Чья-то рука собрала всё гораздо быстрее, чем Марк успел что-либо сообразить. Марк сначала поднял взгляд — как будто в замедленной съёмке, хотя ему, скорее всего, так показалось из-за того, что у незнакомца были слишком длинные ноги — и лишь потом выпрямился и вернулся в реальность. Брошюра, тряпочка и кошелёк уже лежали на столе, как ни в чём не бывало. А рядом со столом стоял тот самый незнакомец, показавшийся Марку с его места очень высоким. И, к сожалению, красивым и кого-то — кое-кого? — напоминающим. К сожалению — потому что Марк рассчитывал, что подобных мыслей до конца поездки здесь точно больше не допустит. Но, как выяснилось, он вряд ли умел считать. — Thank you, — кое-как зачастил он по-английски, закивав и прижав одну руку к сердцу. — Thank you, I just… — Ничего, — ответил ему незнакомец на чистом русском, и Марк сразу немного напрягся. Тот постоял так ещё несколько секунд, точно что-то обдумывая или ожидая какого-то действия от Марка, а потом вдруг отодвинул свободный стул и осторожно присел напротив. Не то чтобы Марк был сильно против, но напряжение у него от этого действия никуда не ушло. Лишь возросло. Незнакомец был его ровесником или чуть старше — хотя с каждым годом все, кто был младше Марка, начинали выглядеть всё взрослее и взрослее, и угадать возраст вот так сходу становилось всё труднее. На незнакомце была чёрная кожаная куртка, из-под которой выглядывала белая майка, а за её воротник были зацеплены большие солнцезащитные очки, смотревшиеся довольно глупо, но добавлявшие какого-то шарма. У незнакомца были такие красивые руки, что в голову не лезло ни одной приличной мысли. К сожалению — потому что Марк рассчитывал, что и на такое у него до конца поездки в голове выставлен самозапрет. Как на взятие кредитов. А ещё — потому что незнакомец говорил по-русски, и для подобного рода мыслей это был тревожный звонок. Пусть даже и в Лондоне. Кредит доверия тут было выдавать слишком опрометчиво. И вообще — они не на свидании. — Что-то… — начал было Марк, ещё не зная, как сформулировать вопрос. — Извините, — перебил его незнакомец. — У вас случайно нет павербанка? У меня разрядился телефон. И покрутил телефоном в воздухе, попутно нажимая на его боковую кнопку, как бы в качестве доказательства. Сереньким айфоном прошлого года выпуска в простом чёрном чехле. — А, — зачем-то снова закивал Марк. — Да, секунду. И тут же полез в шоппер, пряча взгляд. Итак, русскоговорящий — предположительно — ровесник, которого он видел впервые в жизни, ни с того ни с сего попросил у него павербанк. В Лондоне. В девять с лишним вечера. Марк нахмурился. — Это вы увидели, сколько у меня всего с собой, и решили, что где-то там точно должен был заваляться и павербанк? — спросил он, всё ещё не вытащив руку из шоппера. Незнакомец улыбнулся. — Услышал русскую речь, — объяснил он. — Решил больше никого не отвлекать. Ну конечно. Марк же с Дашей вслух разговаривал, причём моментами, наверное, довольно громко. На эмоциях. — И много вы… услышали? — как можно более непринуждённо поинтересовался Марк, протягивая павербанк и провод. — Я не подслушивал, — сказал незнакомец, беря павербанк, и Марку показалось, что он тактично слукавил. — Но что-то про бывшего. У Марка тут же промелькнуло в голове, что и это тоже могло стать причиной того, что обратиться он рискнул именно к Марку. Ну, как раз что-то про доверие. Потому что никакой насмешливой интонации в этих словах Марк не расслышал. Так что Марк в очередной раз кивнул, когда незнакомец поблагодарил и уже подсоединил свой телефон к павербанку — на экране загорелось изображение батарейки с красной полоской. Не соврал. Уходить он при этом явно не собирался. Марк бегло осмотрелся: столики вокруг были заняты, в основном везде сидели по двое. За один стол в отдалении усаживалась какая-то парочка — разумно было предположить, что ещё пару минут назад он был свободен. Или же занят новым соседом Марка. Или же новый сосед Марка сидел до этого с кем-то из тех, кто сейчас ел в одиночестве. Вариантов — уйма. Но почему тогда он не шёл обратно на своё место? Марк развернулся к нему и вопросительно поднял брови, и он тут же изменился в лице — Марку сложно было считать эмоцию, но она была похожа на удивление. — Вы торопитесь? — спросил тот совершенно искренне. — Я ненадолго, мне буквально нужно дождаться, чтобы он включился, и я сразу напишу, чтобы меня забрали, и… Забрали. Интересный выбор слова. — Не переживай, — перебил на сей раз Марк и тут же осёкся. — Те. Не переживайте. Как-то слишком быстро он перешёл на «ты» с человеком, о котором не знал абсолютно ничего. Включая возраст. Но тот на эту заминку никак не отреагировал — вербально. Невербальные сигналы с его стороны Марку пока разгадать было трудно. — Я свободен, — продолжил поэтому говорить Марк — и тут же понял, что снова сморозил не глупость, но… нечто. — То есть я никуда не тороплюсь. Не то чтобы фраза о том, что он свободен, имела мало отношения к действительности, но учитывая, что его жалобы на бывшего уже были услышаны, это могло быть истолковано как подкат. Или же это у Марка все мысли об одном, а другие так далеко не думают. Оставалось на это надеяться. А то этого ведь, ну… заберут… — А вы успели оплатить счёт? — дошло вдруг до Марка — раз телефон вырубился, может, и с оплатой проблема возникла? — Если что, я… — Всё в порядке, — сказал незнакомец, не дав ему договорить. — И… можно на «ты». Тут это как будто органичнее. Предложил он это не особо уверенно, но ведь правда — в английском языке же не было такого разделения на разные местоимения. Так что можно было поиграть по этим же правилам и на русском, тем более что вряд ли они ещё увидятся. Так, случайный разговор на один вечер благодаря случайно обнаружившемуся у Марка павербанку — он ведь мог и не взять его сегодня с собой. — Марк, — решил наконец представиться Марк и, привстав, протянул руку для рукопожатия. Правда, пришлось подождать ещё несколько долгих секунд, прежде чем на рукопожатие ему ответили. Незнакомец снова что-то обдумывал. Сомневался. Это же было необязательно, да? Знакомиться. А Марк поспешил, не остановил себя, побежал впереди паровоза… — Можно просто Женя, — сказал в итоге новый знакомый — как будто до этой фразы были ещё какие-то варианты, о которых Марк откуда-то должен был знать. Как будто Марк сидел и еле удерживался, чтобы не назвать его Евгением-как-его-там-по-батюшке. Ладонь у Жени была холодная и большая. А ещё у него на безымянном пальце не было кольца, но это была очередная мысль из ряда тех, которым было здесь не место. — Ну что, просто Женя, — заговорил Марк, сев обратно и попытавшись настроиться на расслабленный тон, — давно живёшь в Лондоне? — В Лондоне? — переспросил Женя, как будто они сейчас сидели где-то совсем в другом месте: выдержи он паузу чуть подольше, Марк бы в это поверил. — Нет, я тут… по делам. Он подбирал слова. И как будто высматривал в Марке какой-то подвох, хотя это Марк первый не понял, что от него можно было ожидать. — Алло, бизнес? — вспомнил картинки из интернета Марк, но Женя, кажется, не понял. — Да-да, деньги. Мем такой был. Впрочем, если Женя жил не в России, ему совсем необязательно было знать такие мемы. Может, он сегодня вообще впервые за долгое время по-русски заговорил. Может, у него в телефоне всё вообще на каком-нибудь… корейском. — Не видел, — признался Женя. Видимо, они действительно сидели в разном интернете. Если Женя в нём вообще сидел. Может, он был ярым противником соцсетей и ни разу не общался с чатом джипити. Может… Но Марк не успел мысленно прийти к очередному предположению, потому что на экране телефона у Жени загорелось фирменное надкушенное яблоко, а значит, скоро он уйдёт. Сейчас напишет там, кому надо, и всё. Вот если бы Марк выбился в художники, он мог бы написать себе на память его портрет. Потом. Хотя для этого нужно было бы долго его изучать, рассматривать, подмечать детали — как это делала, например, художница в одном французском фильме. Она должна была написать портрет героини втайне от неё, вот и набила руку так, что сказала ей потом, что теперь сможет написать её портрет в любой момент. Но Марк в художники не выбился, а если бы и выбился, то создавал бы картины совсем в другом стиле, нежели художница во французском фильме. Для таких картин не нужно было бы так досконально запоминать Женю — достаточно было бы запомнить эмоцию. Какую-то вспышку, ассоциацию. Но Марк не успел мысленно прийти ни к одной ассоциации, потому что на экране телефона у Жени загорелась заставка, и Марк отвёл взгляд, чтобы не подглядывать, пока тот вбивает пароль. И всё-таки кое-что он сумел заметить. — Классный альбом, — сказал он чуть в сторону, чтобы не отвлекать. — М? — отреагировал Женя, подняв голову. Услышал. — Альбом, — посмотрев на него, повторил Марк. — Гонфлада классный этот. На заставке у Жени была обложка альбома, вышедшего года полтора назад: огромная голова в розовом шлеме посреди пустыни. Значит, какие-то связи с русским языком у него всё-таки имелись. — А, — понял Женя — и заулыбался. Когда он улыбался, он ещё и щурился. Это можно было попробовать запомнить. — Давно не встречал человека, который бы знал, что это за исполнитель, — добавил Женя, всё ещё не вернувшись к телефону. — У меня… в окружении чаще англоязычный рэп слушают. — А ты не слушаешь? Женя мотнул головой и всё-таки забегал пальцами по экрану, наверняка набирая то самое сообщение, после которого его наконец заберут. Марк попытался его себе представить — стало совсем сложно. Ставит ли Женя скобочки в конце сообщений? Гору эмодзи? Пробелы перед запятыми? А ведь Женя мог бы спросить, слушает ли англоязычный рэп Марк, и Марк бы продолжил разговор: назвал бы любимые песни, невзначай уточнил бы, не нравится ли Жене, например, Нирвана, пробросил бы ещё пару-тройку имён известных и не очень музыкантов… пошутил бы, что, будь он спортсменом из Казахстана, мог бы пилить посты под Скриптонита после побед, как олимпийский чемпион по фигурному катанию этого года… Но — они не на свидании. И даже не на такой встрече, после которой потихоньку начинает завязываться дружба. Он же уйдёт сейчас. Заберут его, и всё. А завтра будет новый день. Вряд ли в этом новом дне будут шансы встретить ещё кого-то настолько во вкусе Марка, но это уже другая история. — Я на концерте был, — вспомнил он — и даже не сразу понял, что вспомнил вслух.  Наверное, он слишком много говорил. Женя, напротив, молчал и продолжал набирать сообщения. И вот если бы это было свидание, то Марк бы не выдержал. Поспешил бы уйти, закинул бы потом неудавшийся объект воздыхания в чёрный список и отправился бы на поиски новых приключений. А если бы всё получилось и его не игнорировали, то через час-другой они бы зависали в отельном номере без мыслей о будущем и без мыслей вообще. Но жизнь не терпит сослагательного наклонения, и Марк не мог уйти. — Он что, сюда приезжал? — вдруг удивлённо спросил Женя, подняв голову. — В Лондон? — зачем-то уточнил Марк, только потом сообразив, что почти повторил вопрос за Женей. — Нет, конечно, я в Москве ходил. Год назад. Да, прошлым летом. Один. Хотя мог бы… — Я просто подумал, что ты здесь живёшь, — объяснил Женя, и Марк уже ожидал, что после этой фразы он снова уткнётся в телефон. Но вместо этого он и вовсе заблокировал экран, не отводя взгляда от Марка. — Ну или как минимум не в России. Марку уже говорили, что ему идёт заграница. Ещё — что ему идёт Питер. Сам Марк больше склонялся к тому, что это не ему идут, а он идёт ко всему на свете напролом, не зная стоп-слова. Или зная слишком много таких слов, а потому и путаясь в них, снова и снова говоря невпопад. — Кочую, — отшутился он. — Я как перелётная птица со сбитым графиком перемещений. Птица-говорун с московской пропиской и вечным желанием объять необъятное — и принадлежать чему-то большему, чем он. — Вот и я, — слабо улыбнувшись, сказал Женя. — Только у меня график не сбитый, как ты понимаешь. Даже плотный. И вот и снова — такую формулировку выбрал, как будто Марк знал уже не только его фамилию-имя-отчество, но и домашний адрес и любимый фильм детства. — Не понимаю, — честно ответил он. — Я тебя впервые в жизни вижу. Знаю только, что ты тут по делам и что тебя скоро заберут. Марк мог бы добавить, что Женя ему кое-кого отдалённо напоминает — и чертами лица, и тем, как улыбается. Но этим кое-кем он быть не мог, потому что с этим кое-кем Марк прожил те самые полтора года, так что о таком упоминать было совсем неуместно. Тем более что Женя и так его ответу удивился едва ли не сильнее, чем потенциальному концерту Гонфлада в Лондоне. — Извини, — виновато проговорил он, опустив голову. — Я редко общаюсь с людьми, которые меня не знают, и в связи с этим не всегда понимаю, что для других очевидно, а что нужно прояснить. — Никогда не разговаривайте с неизвестными? — процитировал Марк, но тут же понял, что, возможно, его отсылку не считают. — Булгаков, «Мастер и Маргарита». — Знаю, — кивнул Женя, всё ещё уперевшись взглядом в стол. — Я читал. Что-то в его голосе всё ещё выдавало, что ему было… стыдно, что ли. За то, что он почему-то посчитал, что Марк что-то о нём мог знать. Или вообще — не стыдно, а обидно. На какие-то секунды Марк даже задумался: не могло ли быть такого, что они раньше уже встречались? Может, провели когда-то вместе ночь, а Марк и позабыл. Ну, если бы они когда-то общались, то это бы точно у Марка из головы не выпало. Он, конечно, часто подолгу игнорировал сообщения друзей и товарищей, но не забывал же их насовсем. А вот если говорить о подобного рода встречах… Да нет, тоже бред какой-то. Он всё-таки всех помнил и в нетрезвом состоянии ни с кем не спал. Ни с кем новым для себя уж точно — а остальное не имеет значения. Об остальном точно пора было позабыть. — Я вот наоборот, — всё-таки заговорил Марк, потому что молчать уже было невозможно, — всё с новыми и новыми людьми общаюсь, а со старыми всё меньше и меньше. — Издержки профессии? — предположил Женя и снова на него посмотрел, отчего Марку сразу стало чуть спокойнее. — Не знаю, — чуть пожал он плечами. А потом вдруг понял, что Жене можно рассказывать что угодно. Набалтывать всякое, пока тот ещё не ушёл, присесть на уши без зазрения совести. Завтра будет новый день, в этом новом дне у Марка не будет Жени, а у Жени не будет Марка, и все эти слова, оставшиеся во вчерашнем вечере, больше не будут иметь значения. — Я пишу об искусстве, — продолжил поэтому говорить Марк. — Выставки обозреваю, езжу вот по разным городам… и странам, ну, по возможности. И время от времени помогаю с социальными сетями одной московской галерее… в той мере, в какой это сейчас возможно. Хотя всё-таки каждое предложение давалось ему с трудом — то ли из-за того, что приходилось оговариваться на каждом пункте собственной биографии, то ли из-за непонятно откуда взявшегося волнения. А Женя слушал, слушал внимательно. Наверное, если бы не слушал, было бы легче. — Ого, — отреагировал он. — Мне по музеям редко удаётся походить. Но в начале года я был на выставке… как же… Ки… Киун… — Куинджи? — догадался Марк. Не ошибся. — Да, точно. Мне понравилось. Женя, кажется, не врал, а Марк — Марк там тоже был в начале года. В Питере. Так, заскочил ненадолго после экскурсии в корпусе Бенуа. — В январе где-то? — решил уточнить Марк. — В самом конце, да. И Марк после Жениного ответа даже выдохнул, надеясь, что сделал это не очень заметно: сам он на этой выставке был в середине января, так что там они точно пересечься не могли. Жене можно рассказывать что угодно. Но почему-то говорить у Марка толком и не получалось. Точно боялся — заведёт какую-то тему, и их тут же оборвут. — Ты про Куинджи тоже писал? — спросил всё-таки Женя, ещё пока никуда не убегая. — Нет, я… — запнулся Марк. — О другом немного пишу. Современном. Но выставка мне тоже понравилась. — Жаль. Я бы почитал, чтобы понять. — Куинджи? — удивился на этот раз Марк. — Ну, у него ведь всё завязано на работе со светом, и… — Тебя, — негромко перебил его Женя, не дав договорить. А. Вот как. Марк провёл рукой по волосам. Волнение внутри раскалилось с новой силой. Это же просто фраза. Марк так неопределённо рассказал о себе, вот Женя и дал понять, что ничего о нём не понял. Правда, о себе он и вовсе ничего не рассказал, а Марку, конечно, хотелось бы узнать хотя бы, чем он занимается, и… Но Женя вдруг отвлёкся на телефон, на котором загорелось новое уведомление, и сматерился себе под нос — Марк распознал классическое «блять», но там было и что-то ещё. — Слушай, — заговорил Женя, отсоединяя провод от телефона. — Я… — Да-да, я не задерживаю, конечно, — зачастил Марк, подумав, что тот хочет поскорее вежливо распрощаться, и потянулся, чтобы забрать павербанк. И на какие-то доли секунды их пальцы соприкоснулись. Мимолётно очень. Женя зажмурился, но тут же открыл глаза. — С тобой было приятно поговорить, — сказал он в итоге. — Рад, что ты смог меня найти, — ответил Марк прежде чем понял, как это могло прозвучать. — То есть я рад, что у меня нашёлся павербанк и я смог помочь. — Я бы с большой радостью нашёл тебя ещё раз, — чуть тише сказал Женя. — Но, надеюсь… Марк подумал, что Женя сейчас скажет: надеюсь, мы больше не встретимся. Надеюсь, это было помутнение на полчаса. Надеюсь, завтра я даже не вспомню, как тебя зовут. Но вместо этого Женя вдруг протянул ему телефон с открытыми заметками. — Если ты не против, то подскажи, пожалуйста, как тебя можно найти, — попросил он, и Марку даже показалось, что под конец фразы его голос стал подрагивать. Может, всё дело было в том, что люди вокруг постепенно собирались. Может, у него голова начинала идти кругом после длинного дня — после выставки Хулио Ле Парка, бесед на ломаном английском с различными деятелями искусств, передвижений по чужому городу. Может, он снова выдавал спонтанное желаемое за действительное — и слух подводил, и собственные глаза обманывали в отместку за ношение не самой лучшей пары линз. Марк не знал, зачем Жене хотелось найти его снова, не знал, кого Женя видел в нём — и кого стоило видеть в Жене. И тем более Марк не знал, кто же за Женей приехал и, видимо, ждал где-то там, снаружи. Но, к сожалению, Марк был совершенно не против — если здесь было о чём сожалеть.

***

Женя ему так и не написал — Марк даже проверил, не включил ли случайно блокировку на получение сообщений от незнакомых пользователей. И даже подумал, что ему это всё просто приснилось: не зря же проспал почти до обеда. Да и у Марка никаких контактов Жени в телефоне не было, потому что он уже очень торопился. Впопыхах надел солнцезащитные очки, хотя на улице уже было темно, как ночью, и почти выбежал наружу. Да, Марк был не против того, чтобы Женя его нашёл, но даже если тот об этом уже позабыл, то это едва ли была трагедия. У Марка вечером самолёт, потом ещё один, а там — дедлайны, мероприятия, показания счётчиков и пробки на дорогах. Марк не знал, сможет ли Женя его найти в таком водовороте, но в том, что самому Марку уже не светило отыскать Женю, он особо не сомневался. Всё-таки тот самый новый завтрашний день наступил, и всё шло своим чередом — а ему же просто глобально не везёт, и вряд ли что-то должно было поменяться. Марк думал об этом, собирая шоппер, чтобы выйти прогуляться. Думал, стоя перед зеркалом и надевая новую кепку. Думал, спускаясь в лифте на первый этаж, проходя по холлу. Он хотел уже быстро выйти на улицу, но почему-то посмотрел в сторону телевизора. Замер. Медленно подошёл ближе. Потому что на экране показывали того, кто накануне сказал, что с ним было приятно поговорить. Того, кто редко общается с теми, кто его не знает. Того, у кого были очень длинные ноги и красивые руки — Марк убедился в этом снова. Ведь этот кто-то сейчас стоял на корте и проверял теннисные мячи, готовясь подавать, а Марк, кажется, всё понял — или не понял ничего.