Blood Flows Through Wine

Тишину в просторной, слабо освещенной гостиной нарушал только негромкий, влажный звук, да прерывистое дыхание девушки, опустившейся перед креслом на колени. Абраксас Малфой откинул голову на мягкую кожу, взгляд его, холодный и рассеянный, блуждал где-то по линии потолка. Он не смотрел на нее. Он позволял происходить. Сначала её движения были прямыми, исследующими: от основания к голове, твердо и плавно, правая рука работала как точный механизм. Потом левая, добавляя вращательные, круговые поглаживания, создавая ритм. Ладони её были теплыми, почти жаркими на прохладной коже. Потом она наклонилась ниже, и тепло её рта сменило тепло рук. Глубоко, до самого горла, заставляя мышцы его шеи непроизвольно напрягаться, а потом - меньше, лишь кончиком, играючи, концентрируясь на самой чувствительной части, мягким, скользящим языком. Все это время его собственная рука, бледная, с тонкими, но сильными пальцами, была погружена в гущу её длинных кудрявых волос. Он не ласкал их. Он сжимал. Жестко, у корней, чувствуя под пальцами структуру каждого локона, направляя её голову туда, куда считал нужным, задавая темп, глубину, почти безжалостно. Её покорность, её старание были для него фактом, не более значимым, чем качество обивки кресла. Он не чувствовал ровно ничего, кроме давящей, знакомой пустоты в груди. Никакой волны удовольствия, никакого животного наслаждения. Лишь физическое свидетельство процесса. Он не позволял себе чувствовать. Это была транзакция. Она - одна из многих «дам лёгкого поведения», как он мысленно, с презрением, их обозначал. Алкоголь, что стоял нетронутый на столике рядом, не мог пробить эту броню бесчувствия. Он не открывался всем попало. Его душа, если она у него еще была, была заперта в глухом, ледяном склепе. Он был ублюдком. И это был единственный неоспоримый факт его существования, якорь в этом море тотальной скуки. Внезапно резкий, пронзительный звук нарушил монотонный ход события. Вибрация смартфода на столе заставила его повести глазами. На экране горело имя: «Том». Мгновение холодной ясности. Том Реддл. Не просто агент. Нечто вроде друга, если Абраксас вообще был способен на дружбу. Темный гений, который выстроил его карьеру в моделинг-бизнесе с пугающей скоростью и эффективностью. Конечно, связи семьи Малфой, депутатов, капитал - все это было фундаментом. Но Том был архитектором. Он видел потенциал в этом красивом, пустом сосуде и наполнил его нужными контактами, контрактами, имиджем. Они были друг другу полезны. Абраксас = идеальное лицо, Том = невидимый кукловод. Раздражение, первая живая эмоция за вечер, кольнула его. Он всё ещё не отпустил волосы девушки, наоборот, сжал их сильнее, на корне, заставив её вздрогнуть и принять его глубже, почти до спазма, будто наказывая за это вторжение. Свободной рукой он потянулся к телефону и поднес его к уху. Голос, который послышался в ответ, был низким, ровным, абсолютно бесстрастным и лишенным каких-либо следов сонливости, будто Том и не думал ложиться. В нём никогда не было ни суеты, ни эмоциональных всплесков. – У тебя завтра фотосессия для Vortex в десять ноль-ноль. Адрес уже в твоём календаре. Опоздание исключено. Твой креативный директор будет в ярости, а я не намерен его успокаивать за твой счёт. Ни приветствия, ни извинений за час ночи. Чистая, конкретная информация, произнесенная как приговор, без упоминания Гарри. И тут же, не дожидаясь ответа, отключение. В ухе Абраксаса щелкнули короткие гудки. Он медленно опустил телефон, его пальцы ещё сильнее впились в тёмные кудри. Глаза, до этого пустые, теперь сузились, в них вспыхнул холодный, ядовитый огонек. – Вот ведь чёрт... — выдохнул он тихо, не столько в пространство, сколько себе под нос. Раздражение кипело в нём, смешиваясь с вечной пустотой. Взгляд его упал на девушку, которая, смущённая паузой, замерла в неуверенности. Раздражение нашло мгновенный выход. Он не оттолкнул её. Наоборот, движение его руки в её волосах стало ещё более властным, требовательным, диктующим. Молчаливый приказ продолжить, вернуть всё в прежнее, контролируемое русло, где была только физиология и никаких мыслей о завтрашней съёмке, о Томе, о бесконечной, выхолощенной мишуре его жизни. Он снова откинулся в кресло, но теперь его челюсть была напряжена, а взгляд, устремленный в потолок, выражал не просто скуку, а тихую, всепоглощающую злость на весь мир, который, как и эта девушка, вечно чего-то от него хотел. На следующий день Абраксас проснулся словно по внутреннему будильнику — за двадцать минут до того, как механическая стрелка должна была совершить свой утренний переполох. Это была старая привычка, выработанная годами идеальной дисциплины: организм сам знал, когда пора включаться в игру. Он приподнялся на локте, и утренний свет, сочившийся сквозь тяжёлый бархат портьер, лёг на его лицо серебристой полосой. Медленно, с грацией существа, у которого каждая минута подчинена расписанию, он откинул одеяло и опустил ноги на пушистый ковёр. Тапочки из мягкой кожи ждали своего часа у ножки кровати — идеально ровно, словно их выставили на смотр. Абраксас скользнул в них и бесшумно, почти паря, направился к гардеробной. Огромные створки красного дерева распахнулись, открывая взору ряды костюмов, словно солдаты на параде: чёрные, графитовые, с едва уловимой полоской, вечерние и дневные. Рука Абраксаса, не колеблясь ни секунды, легла на вешалку с угольно-чёрным костюмом. Шерсть была такой тонкой и плотной, что казалась шелковистой на ощупь. Когда он облачился, ткань облепила фигуру с безупречной точностью портновского снимка: широкие плечи пиджака переходили в идеально простроченную талию, брюки падали на ноги ровными струящимися линиями, скрывая стремительность движений под маской аристократической небрежности. Белая рубашка, накрахмаленная до состояния лепестка лилии, ослепительно контрастировала с мраком ткани, а тёмный галстук он затянул быстрым, отточенным движением пальцев. В зеркале напротив отразился не просто человек, а иллюстрация к понятию «с иголочки» — ни складочки, ни пылинки, ни намёка на человеческую неидеальность. Он вышел из дома без завтрака, лишь пригубив воды из хрустального стакана. В машине, салоне которой пахло кожей и дорогим парфюмом с нотами бергамота, Абраксас позволил себе откинуть голову на подголовник и прикрыть глаза. Ехал он без особого энтузиазма. Работа есть работа, даже если она — вершина модного олимпа. Но сегодняшний съёмочный день не вызывал в нём того холодного азарта, который обычно заставлял кровь двигаться быстрее. Студия встретила его привычным гулом: щёлкали затворы камер на тестовых кадрах, витал запах кофе и озона от осветительных приборов. Как только порог студии переступила высокая фигура в безупречном костюме, суета вокруг приобрела оттенок почтительной субординации. Помощники замерли, координатор тут же выступила вперёд, чтобы проводить. Его отвели в святая святых — гримёрный коридор, где за каждой дверью творилась магия превращения. И тут, словно материализовавшись из воздуха, перед ним возник Орион Блэк. Модельер был сама экстравагантность: его наряды были известы по всей Британии иза своей нестандартности но в то же время красоты. — У тебя опять какая-то безумная идея, Блэк? — без тени приветствия проговорил Абраксас, равняя свой шаг с шагом дизайнера. Голос его был низок и ровен, в нём слышалась усталая снисходительность к творческим порывам гения. Орион усмехнулся углом рта, сверкнув глазами. — Вполне возможно, что и так. Кто знает, где заканчивается безумие и начинается гениальность? Он толкнул дверь гримёрки и жестом пригласил Абраксаса войти. Тот переступил порог, уже готовый к привычному ритуалу: кресло визажиста, кисти, пудра, яркий свет ламп. Но в этот раз взгляд его сразу же прикипел к фигуре, уже занявшей место у зеркала. В кресле напротив, том самом, где обычно сиживал он сам, сейчас полулежал молодой человек. Он был полной противоположностью всему, что олицетворял собой Абраксас. Взъерошенные чёрные волосы падали на лоб, а в зелёных, как молодая весенняя трава, глазах горел тот самый живой, дерзкий огонь, который не купишь ни за какие деньги. Но не глаза поразили Абраксаса. Взгляд его упал на шею незнакомца. На смуглой коже, чуть выше ключицы, красовалась татуировка. Лилия. Но не геральдический, благородный цветок, а окровавленная. Тонкие чёрные линии лепестков были словно забрызганы алыми каплями, стекающими вниз, к самому сердцу. Одинокая капля застыла на самом кончике лепестка, готовая сорваться. Это было вызывающе, дерзко и… интимно одновременно. Парень, заметив вошедшего в отражении зеркала, не обернулся. Он лишь скользнул взглядом по идеальной фигуре Абраксаса, по его безупречному костюму, по его холодному, точно высеченному из мрамора лицу. И на его губах расцвела та самая противная ухмылка — насмешливая, знающая себе цену, не признающая никаких авторитетов. Он смотрел на Абраксаса не как на живую легенду подиума, а как на очередную картинку, которую предстоит обыграть. — Малфой, — бросил парень, и в одном этом слове прозвучало всё: вызов, насмешка и странное, почти враждебное любопытство. Голос его был низким, с хрипотцой, словно он только что проснулся или прокричал всю ночь на концерте. Абраксас замер на долю секунды, изучая отражение. Перед ним был не просто модель. Перед ним был тот, с кем ему предстояло делить свет софитов. Тот, чья аура — дикая, необузданная, пахнущая озоном и мятежом — сейчас врывалась в его выверенный, стерильно чистый мир. Абраксас почувствовал, как где-то в глубине его ледяного спокойствия шевельнулось что-то острое, похожее на интерес. Он медленно, с королевской грацией опустился в соседнее кресло, не сводя взгляда с наглеца. Пальцы его расслабленно легли на подлокотники, и только стальной блеск в серых глазах выдавал напряжение. — Поттер, — так же ровно и коротко ответил он, принимая правила игры. В гримёрке повисла тишина, наполненная электричеством. Визажисты замерли с кистями в руках, чувствуя, что сейчас между этими двумя родилось нечто большее, чем просто знакомство по съёмочной сетке. Началось противостояние. Или, быть может, нечто иное, что только предстояло узнать в свете юпитеров и под прицелами фотокамер. Дверь гримёрки захлопнулась за Орионом с мягким, но неумолимым щелчком, отрезая их от внешнего мира и оставля в пространстве, наполненном зеркалами и ярким светом, но при этом стоя облакатившись на дверь, не уходя на всякий случай. Тишина повисла между ними тяжёлым, почти осязаемым пологом. Абраксас сидел в своём кресле с безупречной прямой спиной, его отражение в зеркале казалось портретом кисти старых мастеров — холодное совершенство, выписанное маслом. Рядом, в каком-то полутора метрах, Поттер полулежал, демонстративно расслабившись, и в его зелёных глазах плясали черти. — Не ожидал тебя здесь увидеть, Поттер, — наконец произнёс Абраксас, беря со столика флакон с тональным кремом и рассматривая его с таким видом, будто тот был единственным достойным внимания предметом в комнате. — Я думал, твой удел — дешёвые каталоги и реклама джинсов на задворках модного мира. Гарри усмехнулся, проведя пальцем по краю своего кресла. — А я думал, Малфой, что такие, как ты, уже вышли из моды. Слишком правильные, слишком выхолощенные. Как музейный экспонат — на него смотреть интересно, но в руки брать боязно, — он перевёл взгляд на своё отражение и поправил и без того идеально лежащую прядь волос. — Оказывается, Ориону нравится играть с контрастами. Живая энергия и... ледяная скульптура. Абраксас медленно поставил флакон обратно на столик. Движение было нарочито спокойным, но костяшки его пальцев на мгновение побелели. — Живая энергия? — переспросил он с ледяной вежливостью. — Ты про этот балаган на своей шее? — он кивнул на окровавленную лилию. — Дешёвый эпатаж, рассчитанный на тех, кто путает вульгарность со смелостью. Настоящий стиль не нуждается в крике, Поттер. Он говорит шёпотом. — А настоящая жизнь не терпит шёпота, Малфой, — парировал Гарри, подаваясь вперёд и вторгаясь в личное пространство соперника. — Ты такой же, как твой костюм — безупречный снаружи и мёртвый внутри. Интересно, ты вообще способен на эмоции или у тебя там, — он ткнул пальцем в сторону груди Абраксаса, — вместо сердца лежит ещё один шёлковый платок? Визажистка, рискнувшая приблизиться к Гарри с пуховкой, замерла на полушаге, не решаясь вмешиваться в эту перепалку. Воздух в комнате, казалось, загустел от напряжения. Абраксас перехватил руку Гарри в воздухе — его хватка была стальной, но пальцы оставались прохладными и сухими. — Эмоции, Поттер, — произнёс он вкрадчиво, почти ласково, глядя прямо в зелёные глаза, — удел тех, кто не умеет контролировать свою жизнь. Они — роскошь, которую я не могу себе позволить. Или ты думаешь, что твоя показная дерзость — это что-то иное, чем защитный механизм? — он слегка сжал пальцы, прежде чем отпустить руку Гарри, словно та была чем-то нечистым. — Мы оба знаем, кто ты есть на самом деле. Выскочка, пробившийся наверх благодаря случаю, а не таланту. Гарри отдёрнул руку, но взгляда не отвёл. Напротив, его глаза вспыхнули ещё ярче. — Случай? — хрипло рассмеялся он. — Ты хоть раз в жизни работал, Малфой? Хоть раз выкладывался так, чтобы от усталости падать? Чтобы кастинг за кастингом, отказ за отказом, пока кто-то наконец не заметил не просто красивую картинку, а человека? — он резко встал, возвышаясь над сидящим Абраксасом. — Ты родился с серебряной ложкой во рту, с фамилией, которая открывает любые двери. Я — нет. Всё, что у меня есть, я взял сам. Зубами выгрыз. — И поэтому ты так отчаянно пытаешься доказать всему миру, что ты существуешь? — Абраксас даже не шелохнулся, глядя на Гарри снизу вверх с выражением снисходительного превосходства. — Эти татуировки, эта нарочитая небрежность, этот вызов во взгляде — всё это кричит: "Посмотрите на меня! Я не такой, как эти пустые манекены!" Но ты забываешь одну простую вещь, Поттер. Те, кто действительно чего-то стоит, не нуждаются в том, чтобы на них смотрели. Они сами выбирают, кто достоин их взгляда. На мгновение в комнате повисла тишина, тягучая, как патока. Гарри стоял, сжав кулаки, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, быстро спрятанную за новой волной гнева. Однако вмешался Блэк — может вы уже прекратите?– голос Ориона был недовольным, каждый раз, абсолютно каждый раз когда они находились вместе дольше секунд начинались разборки – ведёте себя как кошка с собакой. Абраксас медленно поднялся, одёргивая идеальный пиджак, на котором не было ни пылинки. — Надеюсь, ты понимаешь, Блэк, что я работаю исключительно с профессионалами, — холодно произнёс он, проходя мимо Гарри и задевая его плечом с такой силой, что тому пришлось сделать шаг в сторону. — Постарайся не портить кадры своими... эмоциями, и я не животное в отличие от некоторых. — Не дождёшься, Малфой — бросил ему в спину Гарри, и в его голосе звенела сталь. — Это ты постарайся не замереть, когда увидишь в объективе настоящую жизнь. Они вышли в студию, и свет софитов залил их серебристым сиянием. Постановщики засуетились, выставляя кадр. Абраксас встал у окна, опираясь рукой о подоконник, его профиль на фоне серого неба был безупречен, как гравюра. Гарри бросили на пол, у его ног, в позе, полной пренебрежения к правилам. Но когда объективы направились на них, между ними действительно пробежала та самая молния. Два мира, столкнувшиеся в одной точке. Две правды, каждая из которых считала себя единственно верной. И где-то в глубине души каждый из них уже знал: сегодняшняя съёмка станет только началом.