Blood Flows Through Wine

Спустя пару кадров, когда команда решила сделать паузу и пересмотреть отснятый материал на большом мониторе, Абраксас отошёл к окну. Свет софитов погас, и теперь единственным источником освещения в студии был серый, тяжелый свет, сочившийся сквозь запылённое стекло. Он стоял, прислонившись бедром к подоконнику, и смотрел на Гарри сверху вниз с тем особенным выражением, которое умел носить только он — когда презрение смешивалось с чем-то, похожим на вынужденное признание. — Довольно ироничное положение для таких, как ты, Поттер, — проговорил он холодно и язвительно, чуть склонив голову набок. Его голос, низкий и вкрадчивый, резанул по напряжённой тишине, как лезвие по стеклу. Гарри, всё ещё сидевший на полу там, где его оставили для последнего кадра, медленно поднял взгляд. Он не торопился вставать. Напротив, он откинулся на одну руку, демонстративно расслабившись в позе, которая могла сойти за вызов. — Для таких — каких, Малфой? — ответил Гарри, улыбнувшись одними уголками губ. В зелёных глазах зажглись знакомые бесенята. — А ты? Ты бы согласился оказаться на полу, Малфой? Абраксас слегка приподнял бровь — жест, который у любого другого выглядел бы удивлением, но у него превращался в акт королевского снисхождения. — Это вопрос брезгливости, — произнёс он размеренно, почти скучающе. Его идеально подстриженные ногти принялись выстукивать по подоконнику короткий, неровный ритм — единственное, что выдавало внутреннее напряжение. Тик-так. Тик-так. — Я не валяюсь на грязных полах, Поттер. Даже в художественных целях. Гарри чуть прищурился, и его улыбка стала тоньше, острее. — Возможно, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Но тут ещё выступает гордость. А ты довольно гордливый, Малфой. — Он сделал паузу, позволяя своим словам осесть в воздухе, как каплям чернил в воде. — Вопрос в другом: твоя гордость — это естественное состояние или щит, который впился в тебя же самого? Тишина упала между ними тяжёлым бархатным занавесом. На площадке никто не двигался. Ассистенты замерли с софитами, стилист застыл с пуховкой на полпути к лицу Гарри. Даже Орион, обычно невозмутимый, оторвался от монитора и смотрел на них с выражением хищного интереса. Абраксас долго молчал. Его пальцы перестали стучать по подоконнику. Он смотрел на Гарри — не сквозь него, не мимо, а прямо, впервые за всё время съёмки без попытки спрятаться за маской превосходства. — Это не щит, — сказал он наконец. Голос его был тише, чем прежде, и в нём исчезла привычная ядовитая нотка. — И не маска, Гарри. Он произнёс имя. Не фамилию, не «Поттер», с которым носился всю съёмку. Просто — Гарри. Это прозвучало так неожиданно, так интимно в этом пространстве, залитом холодным светом и пропахшем озоном, что сам Гарри на мгновение потерял дар речи. Но прежде чем он успел ответить — или даже понять, хочет ли он отвечать, — в студии раздался звонкий, властный голос. — Как всегда прекрасны, — произнесла Вальбурга из-за монитора, и в её тоне слышалась усталая усмешка. — Поттер, отойди от Абраксаса. Будем вас по отдельности фоткать. Гарри моргнул, возвращаясь в реальность. Он не заметил, как поднялся с пола, — тело сделало это само, пока разум был занят другим. — Абраксас, — продолжила Вальбурга, не повышая голоса, но добавляя в него металла, — прекрати прожигать в Гарри дырку. Он не сахарный, не расплавится. Вальбурга Блэк — а это была именно она, потому что только она умела так разговаривать с людьми, будто каждое её слово было указом свыше — сидела в кожаном кресле перед монитором, поджав под себя одну ногу. Она была кузиной Ориона, и они почти всегда работали вместе: он придумывал безумные образы, она ловила их в объектив с точностью снайпера. Чёрные волосы, собранные в высокий хвост, острый профиль и глаза, которые видели всё — каждую фальшивую эмоцию, каждое напряжение, каждый невысказанный крик. Абраксас фыркнул — коротко, резко, явно недовольный тем, что его взгляд заметили и, хуже того, прокомментировали. Хотя, если быть честным, он и не пытался его скрыть. И это бесило его ещё больше. — Я и не собирался его плавить, — бросил он в сторону монитора, поправляя манжету рубашки с преувеличенным вниманием. — У него для этого слишком толстая кожа. — А у тебя, Малфой, слишком длинный язык, — парировал Гарри, уже успевший отойти на свою половину студии, где его уже поджидал стилист с расчёской и пудрой. — Когда-нибудь ты в него запутаешься. — Это было бы проблемой, если бы я пользовался им так же часто, как ты, — ответил Абраксас, даже не повернув головы. — Но я предпочитаю говорить по делу. Вальбурга вздохнула так тяжело, что это было слышно даже без микрофона. — Дети, — сказала она, потирая переносицу. — Мне нужны снимки, а не ваш словесный пинг-понг. Гарри, стой там, где стоишь. Абраксас, к окну, спиной ко мне. И оба — молчите. Я хочу снимать тишину. — Тишину? — переспросил Орион, выглядывая из-за плеча кузины с чашкой чёрного кофе в руках. — Ты уверена? Между ними столько шума, что его хватило бы на три съёмочные смены. — Вот именно, — кивнула Вальбурга, не отрываясь от монитора. — Поэтому я и хочу её снять. Пока они оба молчат, в кадре появляется то, что они пытаются спрятать. И это, — она подняла взгляд на Гарри и Абраксаса, стоящих по разные стороны студии, — это единственное, что здесь по-настоящему интересно. Гарри отвернулся первым. Он смотрел в стену, на которой висели образцы тканей, и думал о том, как странно прозвучало его имя из уст Абраксаса. Не «Поттер», которым его клеймили, как прокажённого, а просто — Гарри. Как будто они были знакомы не несколько часов, а целую вечность. Абраксас же стоял у окна, спиной ко всей студии, и смотрел на серое небо. Его пальцы снова застучали по подоконнику — тик-так, тик-так — и он никак не мог заставить их остановиться. За монитором Вальбурга подняла камеру. И в тишине, на которую она так надеялась, раздался первый щелчок затвора.