Спикизи

      Свет раннего утра пробился сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене спальни золотистые полосы. Мегуми медленно выплывал из сладкого сна; сначала он почувствовал тепло — густое, обволакивающее, исходящее от тела за его спиной. Затем — мерное, тяжелое дыхание, щекочущее затылок, и сильную руку, по-хозяйски перекинутую через его талию.       Широкая, нагретая ото сна грудь Юджи мерно поднималась и опускалась, прижимаясь к лопаткам Мегуми. Фушигуро чуть заметно пошевелился, и Юджи во сне притянул его еще ближе, утыкаясь носом в его шею и тяжело выдыхая.       Прошло ровно два месяца с той безумной ночи, когда Сатору и Сугуру окончательно (со слезами, битьем посуды, отпечатками от пощечин на щеках Сугуру и последующим праздником жизни) помирились. С тех пор в «Спикизи» воцарился странный, почти утопический порядок. Сатору, который всегда клялся, что скорее сожрет свои очки, чем пойдет к шарлатанам, теперь каждую среду дисциплинированно натягивал рубашку и ездил с Сугуру к семейному психологу. Они все еще жили раздельно, но шли к покою на удивление твердыми шагами.       Нобара и Маки внезапно для всех приняли практику в Шанхае и улетели аж на целых семь месяцев. Без их искрящей бесконечной энергии первое время в Спикизи стало как-то даже тоскливо, и Нанами явно скучал по девочкам больше всех, хоть и под дулом пистолета этого не признает. Инумаки перешел на полную ставку и уверенно стоял за стойкой. Его опыт в деле действительно был превосходным, и легенды о его быстрых руках и отменном Московском муле разнеслись уже по всей барной аллее. Мегуми практиковал с ним жестовый язык каждую неделю и уже хорошо изловчился разговаривать полными предложениями, чем невероятно гордился.       Практически каждую неделю они все по-прежнему собирались в безлюдные дни и злосчастное шампанское с водкой уже по традиции лилось рекой. Хотя в последнее время вместо попоек они чаще стали сидеть с эспрессо-тоником от Нанами и помогать обсуждать предновогодний ремонт, который, кажется, никогда не начнется и не закончится, потому что Хайбаре вечно чешется.       Все вокруг росло и находило баланс.       И, конечно, были и они. После той бурной ночи и безумия в подсобке, их жизни переплелись так тесно, словно они тем утром правда вросли друг в друга. Не было никаких официальных решений, громких признаний, просто в какой-то момент Мегуми обнаружил, что Юджи скупил все его специфические баночки и склянки для ухода, замеченные в ванной Мегуми, и аккуратно расставил их в своей. В шкафу Итадори черные худи и строгие рубашки Фушигуро смотрелись как нельзя естественней рядом с яркими спортивками и растянутыми майками хозяина. Эти два месяца были похожи на затяжной, золотистый закат, и также чередой открытий.       Юджи раскрывался все больше, слой за слоем, и внутри него скрывалась такая бесконечная глубина как если бы за привычным горизонтом океана внезапно обнаружилась бездна, полная мерцающих огней. Мегуми стоял перед этой бездной абсолютно безоружным.       Он любил так плотно, так концентрированно, что эту любовь буквально некуда было девать — она жгла внутренности, требовала выхода. Иногда, в порыве этой невыносимой нежности, Мегуми просто не мог стоять рядом. Он внезапно впивался в Юджи, обхватывал его руками так сильно, словно пытался прорасти сквозь его кожу, и мог стоять так бесконечно долго.       — Ого, детка, полегче. Ты меня сейчас раздавишь, — Юджи встречал эти порывы звонким, солнечным смехом, подхватывал Мегуми под бедра и кружил по комнате, отвечая на его исступление своей мягкой, согревающей силой.       Юджи начал называть его «детка» в шутку с глупым хихиканьем — нелепая, карикатурная пародия на героев американского сериала про студенческие братства, который они как-то посмотрели чтобы убить время. Тогда Мегуми только закатывал глаза, ворча, что это звучит глупо и говорящий это Юджи походил на тех самых мерзких frat boys. Но одной ночью, когда Юджи, задыхаясь от страсти, прошептал это слово ему в самые губы, оно верно обрело плоть и кровь, и стало настолько естественным, что Мегуми даже и не помнил, как было иначе. Теперь, только Юджи посмей обратиться к нему по имени, сердце Мегуми пропускало удар от тревоги, собственное имя из его уст звучало почти как оскорбление.       Он нежно любил наблюдать, как Юджи замирает у окна во время дождя и как завороженный кот смотрит в стекающие по стеклу капли. Он видел его трепетную, почти болезненную доброту в том, как он бережно поправляет одеяло на Мегуми среди ночи, как гладит всех животных на улице, хнычет над грустными фильмами, а на последних страницах его книг с трогательным концом неизменно находились засохшие капли его пролитых во время чтения слез. Юджи рассказывал о дедушке, о том, как в детстве он хотел стать пожарным, о своих неудачах на ринге, о своем брате Сукуне и их бесконечных похождениях, о любимых барменских приемах, о каждом своем шраме и родимом пятне.       В Юджи также жила какая-то дикая, первозданная честность. Мегуми тонул в его личности, находя в ней новые и новые грани: невероятное упорство, граничащее с самопожертвованием, тихая мудрость, трепетная нежность, абсолютная преданность.       А страсть Юджи была похожа на стихию. Юджи запечатлевал себя на коже Мегуми. В его движениях была мощь монстра, способного разрушать города, но эта мощь усмирялась ради Мегуми, становясь контролируемым пламенем. Он мог быть жадным, доводя Мегуми до исступления силой своих татуированных рук, а через секунду замирать, вдыхая запах его кожи с благоговением.              Внутри Мегуми всё выгорало дотла от любви. Ему хотелось кричать от того, насколько Юджи был больше, чем всё, что Мегуми когда-либо знал. Мегуми хотелось слиться в него, стать частью этого огромного сердца. Он любил в нем всё: от тяжелого шага до малейшего изменения интонации, и это осознание было одновременно его величайшим даром и самым тяжелым проклятием.       Но даже в самые светлые секунды, Мегуми не мог заглушить тихий шепот интуиции. Его пугало, что Юджи словно всё еще оставлял столько в себе закрытым на замок. Словно там, на самом дне мерцающей бездны, лежало что-то, что могло превратить их золотистый закат в вечную зиму.       Несмотря на всю эту обжигающую близость, они так и ни разу не завели разговор о том, чтобы стать «официальными». Никаких ярлыков, никаких клятв, вслух о чувствах — ни слова. Мегуми убеждал себя, что это правильно и принимал это как должное, боясь спугнуть эту хрупкую гармонию, не хотел спешить, не хотел давить на Юджи, зная, как сильно тому важно дать время. Но в тени этого благородного терпения росла холодная тревога: а что, если для Юджи это всего лишь затянувшийся эпизод? Что, если для него это даже не фундамент чего-то вечного, как для Мегуми?       И, конечно, был Юта.       После того, как пыль между ними троими улеглась, Мегуми даже искренне зауважал Оккоцу. Он добрый, честный, трудолюбивый, и действительно заслуживал быть кем-то большим, чем просто клеймом «бывший Юджи». Но теория неизменно разбивалась о практику как минимум раз пять в неделю.       Каждый раз в Спикизи Мегуми наблюдал, как Юджи и Юта слаженно работают за стойкой, подавая друг другу стаканы и нужный алкоголь с полувзгляда, как они хихикают над чем-то (явно же несмешным!), и Мегуми хотелось прострелить себе глаза.       Ситуация усугубилась, когда Юджи всерьез занялся кикбоксингом. Его наставником, разумеется, стал Юта, который, ну конечно, вдобавок к своему послужному списку еще и кикбоксер. Зато после этого открытия Мегуми хотя бы стало ясно, каким образом Оккоцу так ловко его избил тогда. И теперь Юджи проводил часы в зале, впитывая каждое движение Оккоцу, позволяя тому направлять свои удары, ставить блок, касаться своих потных плеч в пылу тренировки.       Мегуми едва не выл от ревности. В такие моменты он чуть ли не впивался зубами в телефон на грани истерики, набирая Нобару в ее там Шанхае.       — Я что, гребанная шутка! — шипел он в трубку, меряя шагами комнату. — «Юта сказал то», «Юта показал это»… Боже, Оккоцу щас космолет построит голыми руками, я уже не удивлюсь. Они даже в отношениях так близки не были, как сейчас, что за херня?       — Ой, Мегуми, ну клянусь, — Кугисаки тяжело вздохнула на другой стороне линии. — Юджи просто тупица, он не понимает, что делает, и что это тебя ранит. Я тебе гарантирую, они сблизились потому что как друзья им намного легче, вот Юджи и расслабился наконец. Но если ты будешь молчать и копить это дерьмо, ты рано или поздно взорвешься прямо ему в лицо. Вбей ему в его пустую башку, что тебе больно, и перестань ныть мне в роуминг!       Мегуми после ее нравоучений успокаивался ровно на пятнадцать минут, и после неизменно пускался в океан своих тревог по самые локти.       Он не знал, что интуиция о том, что эта идиллия оборвется как больно оторванный пластырь, не врала, но случится это вовсе не из-за тревожных мыслей об официальности их отношений и тени Оккоцу.

.

      Вечер среды в «Спикизи» обещал собой дегустацию домашних настоек Хайбары, и Годжо ни за что на свете не позволил бы им это пропустить, притащив Мегуми аж за час до официального открытия. Мегуми вошел в уютный полумрак синего неона следом за Сатору, привычно ожидая увидеть за стойкой яркое пятно розовых волос Юджи, которого не видел со вчерашнего дня, но пространство за баром выглядело сиротливо.       Там стоял только Нанами, методично протирающий бокалы, и с задумчивым видом расставляющий алкоголь Инумаки.       — Опа! А где Ю-один и Ю-два? — Сатору весело хлопнул ладонью по стойке, но его улыбка чуть померкла, когда он считал общее настроение. — Юджи и Юта решили устроить себе внеплановый выходной в самый разгар смены?       Нанами замер. Он медленно поднял взгляд на Годжо, затем перевел его на Мегуми, и в его глазах под стеклами очков проскользнуло нечто похожее на искреннее недоумение, густо смешанное с жалостью. Он нахмурился.       — Вы что не в курсе? — голос Нанами прозвучал глухо.       — В курсе чего? — Мегуми сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри начинает зарождаться холодный, липкий комок тревоги.       — Сукуна очнулся сегодня утром, — ответил Нанами, откладывая полотенце. — Они оба там. В больнице.       Мир вокруг Мегуми с оглушительным треском раскололся на тысячи острых осколков. Звуки бара внезапно стали приглушенными, словно он оказался под толщей воды.       Сукуна? Сукуна очнулся? И Юджи… ему ничего не сказал?       В голове Мегуми начали вспыхивать фрагменты последних двух недель, которые он, в своей слепой влюбленности, интерпретировал совершенно неверно. Юджи был сам не свой, стал похож на тень себя, натянутую до предела струну. Он почти не появлялся дома, оправдываясь затянувшимися тренировками, лишними сменами, и все чаще ночевал в больнице у койки Сукуны. Мегуми помнил, как просыпался ночью от того, что Юджи сидел на краю кровати, глядя в одну точку, а когда Мегуми касался его плеча, тот вздрагивал и измученно ему улыбался.       Тогда Итадори ему сказал, что он места себе найти не может, потому что Сукуне стало хуже. Значит, он врал? Раз Сукуна очнулся, Юджи ему врал?       Мегуми едва не затошнило. Физическая волна дурноты подкатила к горлу, заставляя его схватиться за край стойки. Его словно исключили, как посторонний элемент, как человека, которому нельзя такое доверить.       — Мегуми? — Сатору положил руку ему на плечо, возвращая в чувства, — Ты чего, ты в порядке?       Голос Сатору доносился будто сквозь слой ваты. Мегуми смотрел на свои пальцы, вцепившиеся в край лакированной стойки, и не узнавал их. Они казались чужими, безжизненными, как и всё его присутствие.       В этот момент Инумаки, до этого молча наблюдавший за ним, быстро обогнул стойку. Его тонкая, бледная ладонь легла поверх сжатых кулаков Мегуми. Тоге заглянул ему прямо в глаза и медленно, ритмично надавил на его ладони, призывая разжать хватку, и плавно показал, «Дыши». Но дышать было нечем.        Юджи не доверял ему. Мегуми даже не был удостоен чести узнать о такой грандиозной новости не из чужих уст.       Мегуми медленно убрал руку со стойки. Потрясение было настолько глубоким, что оно лишило его даже гнева. Осталась только звенящая, стерильная пустота. Его словно выбросили за борт. Он развернулся к выходу, даже не глядя на Сатору, который что-то тревожно спрашивал вслед.       

.

      Мегуми бродил по Токио как в тяжелом трансе почти четыре часа, не разбирая дороги. Город словно проглотил его и выплюнул обратно — продрогшего до костей, с гудящими ногами и абсолютно пустой головой. Он надеялся застать тишину, надеялся рухнуть в кровать и провалиться в забытье, но, едва переступив порог, он внезапно услышал ритмичные, тяжелые удары.       В гостиной горел яркий свет. Юджи, в одной майке и коротких спортивных шортах, работал над новой боксерской грушей. Его руки до самых локтей были плотно замотаны свежими белыми бинтами, поверх которых отчетливо проступали чернильные узоры его татуировок, уходящие под ткань майки. Он выглядел невероятно: взмокший, живой, с лихорадочным блеском в глазах. Почему он уже дома?       — Детка! Ты где пропадал? — Юджи даже не посмотрел в его сторону, когда Мегуми встал в дверях. Он запыхался, его голос звенел от странного, неуместного сейчас воодушевления. — Смотри, что я освоил! Юта показал мне связку, это просто нереально! Сейчас!       Почему он такой счастливый? Ах, хотя, конечно. Его брат проснулся. Это хорошие новости.       Юджи встал в стойку. Его тело мгновенно подобралось, становясь похожим на натянутую тетиву. Он сделал резкий выдох и нанес серию молниеносных ударов по груше. Глухие удары отдавались вибрацией в полу, и Мегуми чувствовал её всем телом. Юджи двигался страшно красиво. Грация, с которой это массивное, сильное тело перемещалось в пространстве, всегда вышибала из Мегуми дух. Юджи нанес резкий хай-кик, и мышцы на его бедре вздулись, перекатываясь под кожей, как живые узлы.       Но Мегуми продолжал стоять на месте, не снимая куртки. Его взгляд был пустым и безжизненным, как глазница черепа.       Юджи замахнулся для очередного удара, но его рука дрогнула, когда он наконец обернулся к Мегуми, ожидая реакции, и замер, и его лицо начало медленно меняться — от триумфа к полному непониманию и тревоге.       — Детка?.. Что-то не так?       Он так и стоял, опустив руки, совершенно забыв про грушу, которую только что отправил в мощный полет. Тяжелый кожаный снаряд, качнувшись по инерции, с глухим звуком врезался Юджи прямо в плечо. Не ожидавший удара, он потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и повалился на пол, больно ударившись о паркет.       В комнате воцарилась тишина. Юджи сидел на полу, потирая ушибленное плечо, и снизу вверх смотрел на Мегуми.       Мегуми не шелохнулся.       — Почему ты не сказал мне, что Сукуна проснулся? — тихо спросил Мегуми, сиплый от долгой прогулки на холоде.       Юджи застыл. Его пальцы, сжимавшие ушибленное плечо, замерли. Он выглядел виноватым, загнанным в угол, но также помимо этого в его глазах плескалась решимость.       — Я… прости, Мегуми… — начал он, запинаясь. — Я был на взводе от этой новости и совершенно потерял голову от счастья. Еще и столько всего, врачи, бумаги…       — И Оккоцу что, помогал тебе? — перебил его Мегуми, и его губы тронула горькая, почти незаметная усмешка. — Две недели ты говорил мне, что ему становится хуже, даже не спал со мной в одной постели. Что происходит? Ты мне врал? Что происходит, Юджи? Кто я для тебя, какая-то шутка?       Мегуми сделал шаг в комнату, и Юджи непроизвольно вжался спиной в диван, всё еще оставаясь на полу. Он выглядел непривычно маленьким даже с раздувающимися от недавней тренировки мышцами. Он тяжело дышал и даже сейчас не смотрел Мегуми в глаза.       — Нет, Мегуми, конечно это не так! Все не так, я вовсе не хотел скрывать это от тебя потому что не доверяю. Это произошло так внезапно, я трусил, так трусил и так и не успел поговорить с тобой о…       Он запнулся, и у Мегуми перехватило дыхание.       — О чем, Юджи? По какой причине ты скрываешься от меня?       Юджи наконец поднял взгляд. Его глаза покраснели, взгляд помутнел. Он разжал пальцы, которыми до белизны в костяшках сжимал собственное плечо, и бессильно уронил руки на пол.       — По той же причине, по которой ты скрывал, что твой отец наркоторговец.       Слова Юджи ударили под дых, как по той несчастной груше, нелепо висящей посреди комнаты. Комната на мгновение погрузилась в вакуум, где слышался только бешеный, неритмичный стук сердца Мегуми.       — Что? — сорвалось с губ Мегуми едва слышным шелестом.       Он замер, глядя на Юджи сверху вниз, и почувствовал, как все, о чем он знал и во что верил, осыпается сухой штукатуркой. Прошло почти восемь лет с тех пор, как он в последний раз видел Тодзи. В памяти остался лишь высокий, грузный силуэт в дверях, и холодный, безразличный взгляд. Для Мегуми Тодзи стал призраком, постыдным пятном в свидетельстве, человеком-провалом, о котором он предпочел забыть, как о страшном сне.       Он никогда особо понятия не имел, чем занимается Тодзи. Но наркоторговец?       Внутри Мегуми вскипела горькая, захлестывающая волна протеста. Ему хотелось возразить, что это ошибка, что Юджи бредит, что его отец — просто неудачник, зависимый от азартных игр, пропавший без вести от своей семьи, а не гребаный криминальный барон. И тут его внезапно осенило.       Покушение на Сукуну было совершено бандой наркоторговца, когда тот влез в его район. Его район… неужели, Сайтама?       — Откуда… — Мегуми сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как горло саднит от ледяного воздуха и подступающей тошноты. Взгляд заметался по лицу Юджи, ища хоть зацепку, хоть намек на то, что это дурной сон. — С чего ты взял, Юджи? Даже я ничего о нем не знаю. Даже если этот шут умер где-то в подворотне я бы не сразу узнал. Я понятия не имею, о чем ты сейчас.       Юджи судорожно выдохнул и откинул голову на диван.       — Сукуна искал связи и залез в Сайтаму. Ты же жил там в детстве, да? — голос Юджи звучал пугающе ровно, — И Фушигуро Тодзи держит это место в своих руках. Сукуна тупица, который делал все, чтобы мы с ним могли выжить, сунулся на его территорию. К твоему отцу. Твой отец отдал приказ устранить его.       — Откуда? Откуда ты это узнал? — Мегуми подался вперед, почти теряя равновесие, словно земля под ногами превратилась в зыбучий песок.       — Это неважно, Мегуми! Я… я хотел собраться с мыслями и осознать, что это значит для меня, и для нас.       — И что же это значит «для нас»? — Его била крупная дрожь, — Юджи, неужели ты видишь во мне просто сына барыги? В этом причина?       — Конечно нет! Но мой брат ведь… люди Тодзи покушались на Сукуну! И твой отец не просто барыга, Мегуми, он гребаный мясник!       — И мне очень жаль, что это произошло с твоим братом, Юджи, я уже говорил это! Но ты что, серьезно? — выкрикнул Мегуми. Он чувствовал отвратительное унижение. Горькая, ядовитая волна протеста захлестнула его с головой. — Ты думаешь, мы в каком-то сериале про наркокартели? Что мы дети враждующих кланов, которые «не могут быть вместе», потому что наши семьи не поделили дозу или район?! Ты в это заигрался?       — Сериал? — Юджи вдруг взорвался. Он резко сократил дистанцию, нависая над Мегуми всей своей мощью, тяжелый и чужой. — Ты себя слышишь, Мегуми? Мой брат едва не умер!       — Но он ведь жив…       — И мне что, сказать Тодзи «спасибо, что твои люди окончательно не раздробили череп моему брату»?       — Почему ты со мной так разговариваешь? — Мегуми остро хотелось разрыдаться от того, насколько он на самом деле напуган. Он слабо ударил Юджи в грудь, но тот даже не пошатнулся. — И причем тут я? Я не мой отец, а ты не твой брат! Чего ты от меня хочешь, что со мной теперь не так в твоих глазах?       — Ничего! — Юджи выкрикнул это прямо ему в губы, обжигая дыханием. Тут он увидел страх в чужих синих глазах и тут же смягчился, переходя на полушепот, — Мегуми, в этом-то и дело, я не знал, что мне делать с этим открытием. Все было так хорошо, я больше всего на свете желал бы, чтобы никогда об этом и не знать. Но теперь… во мне так много мыслей и эмоций, и я не знаю, как их утихомирить. К тому же... он ведь все еще твой отец.       Мегуми замер, пораженный этим признанием, как оголенным током. Сердце пропустило удар и заныло — тупо, тяжело. Словно он сам этого не знает. Что родную кровь не отмыть.       — Твою же мать, Юджи, а спрашивать ты не пробовал?! К тому же, я за все время нашего знакомства раз шестьдесят сказал, что не разговариваю с отцом и стыжусь его. У тебя не сложились нити в голове?       И на секунду Мегуми вдруг ужаснулся от мысли, что Юджи, возможно, знает, как выглядит Тодзи. Потому что Мегуми его точная копия, как бы сильно он ни ненавидел это. Он носит его черты, его острые скулы, его ледяной взгляд. Он носит его фамилию, а теперь несет и последствия его преступлений.       — Что я для тебя, Юджи? — Мегуми отступил, чувствуя, как стены квартиры начинают давить на плечи. — Что насчет Цумики? Ты ведь встречал ее, ты так ей понравился. Она тоже в твоих глазах теперь дочь преступника? А Годжо? Он тоже часть нашей семьи. Тебе и от него теперь противно?       — Мне не противно, хватит, Мегуми! — Юджи закрыл лицо руками, его голос дрожал от невыносимого напряжения. — Я просто потерян, ты можешь просто дать мне время все осознать и побыть с братом, которого вытащили из того света?! Есть вещи куда важнее выяснений наших отношений сейчас, прошу тебя пойми это!       Эти слова ударили Мегуми в самое сердце, дробя его в мелкую крошку. Как так? Его чувства к Юджи настолько сильные и их так много, что он правда забыл, что на свете существует что-то больше этого. Как же он ослеп.       — А что делать мне, пока я жду твой приговор? — голос Мегуми стал совсем детским, тонким от слез, которые он отказывался проливать. — Почему ты совсем не думаешь, каково мне?       Он внезапно почувствовал себя пятилетним ребенком, калачиком свернувшийся в углу кровати в ожидании, когда отец обратит на него внимание, когда он станет для него значимей всего остального хотя бы на немного, и задававший себе точно такой же вопрос. Юджи тут же зажмурился и рывком прижал Мегуми к себе, щекой прижимаясь к его виску и тяжело выдыхая, что было похоже на короткий всхлип.       — Мегуми, детка, прости меня. Конечно же я думаю о тебе, я очень беспокоюсь и я бы ни за что не поменял свое отношение к тебе за вещи, над которыми ты не имеешь контроль. Я просто хочу всё обдумать. К тому же, теперь когда Сукуна проснулся, они восстановят дело против твоего отца, и я переживаю, что это заденет и тебя.       — Да плевать мне! — Мегуми сорвался на крик, пытаясь отодвинуть Юджи от себя. — Я принесу Сукуне голову Тодзи на тарелке если надо будет! Мне плевать что будет с ним, что будет со мной! Ты же так злился, что я решил все за тебя тогда два месяца назад, а теперь спокойно делаешь абсолютно тоже самое? Что за херня, Юджи? А если бы я не начал сейчас этот разговор, ты бы дальше от меня скрывался и делал грандиозные выводы за нас обоих? Я думал я хоть что-то для тебя значу, а в итоге я как всегда просто тень своего неудачника отца, словно я и не человек вовсе!       — Это не так… Мегуми, пожалуйста, послушай, нам нужно обоим сначала успокоиться. Потом мы поговорим. Все разрешится, прошу просто дай мне время.       Юджи строил логические цепочки, возводил баррикады из здравого смысла, пока Мегуми медленно тонул в собственной беспомощности. И в этой оглушительной паузе Мегуми пронзила самая страшная догадка: Юджи даже не подумал сказать, что дорожит им. Юджи беспокоился и говорил о чем угодно, кроме того, что Мегуми прямо сейчас рассыпается на части.       Для Юджи это правда было «выяснением отношений», которое можно отложить на потом, как немытую посуду. Для Мегуми это была сама жизнь, уходящая сквозь пальцы. Тут Юджи уткнулся носом в его волосы, а затем медленно, с какой-то прощальной нежностью, коснулся губами его лба.       Этот поцелуй был мягким, как пух, и тяжелым, как могильная плита. Мегуми почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Этот поцелуй ощущался как сухое снисхождение.       Он резко, с дикой силой оттолкнул Юджи в грудь.       — Да иди ты к черту! — выплюнул Мегуми. В его глазах наконец блеснули слезы — злые, обжигающие.       Мегуми не стал ждать ответа. Он развернулся и, не видя ничего перед собой из-за застилавших глаза слез, вылетел из квартиры.       — Мегуми, стой! — крикнул Юджи вслед, но звук его голоса только подстегнул Мегуми. Он перепрыгивал через ступеньки, задыхаясь от унижения.       — Пошел ты, Итадори! — выкрикнул Мегуми уже в пустой пролет подъезда.       Иди к черту, Итадори!       Иди! К черту!       Дверь подъезда захлопнулась с тяжелым стоном, и Мегуми оказался один на один с ночным Токио. Ледяной воздух полоснул по легким, заставляя закашляться. Зрение плыло от злых, колючих слез, и он совсем не удивился, когда двери припаркованного перед подъездом седана распахнулись одновременно, и из машины вылетели Годжо и Гето. Годжо явно обрывал телефон Мегуми последние несколько часов после того, как тот ранее вылетел из Спикизи без слов, и они знали где его найти.       — Мегуми! — Сатору в два шага преодолел расстояние между ними, хватая его за плечи. Его пальцы сжались на куртке Мегуми. — Ты почему… боже, да ты весь дрожишь.       Сугуру стоял чуть поодаль. Его брови были обеспокоенно нахмурены и в глазах плескалась жалость, как когда маленький Мегуми упал с самоката и ободрал себе колено.       Мегуми поднял на них глаза. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но горло перехватило спазмом.       — Он… — Мегуми судорожно вздохнул, и этот звук больше походил на хрип раненого зверя. — Он сказал…       Мегуми зарыдал — навзрыд, до судорог в животе, пряча лицо в ладонях.