Спикизи

      Гостиная Годжо тонула в стерильно-белом свете, который сейчас казался Мегуми невыносимо острым, и он ощущал себя под ним как на операционном столе. Он сидел на диване, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи. Его знобило. Лицо опухло и покраснело, а глаза жгло от соли и усталости. Каждое слово Юджи всё еще пульсировало в висках раскаленным железом, и, кажется, он никогда в жизни еще не чувствовал себя таким потерянным и униженным.       Сатору мерил комнату шагами, похожий на загнанного в клетку белого леопарда. Он нервно дергал воротник футболки, а его взгляд за темными очками хаотично метался от окна к двери. Сугуру стоял у высокой столешницы, методично заваривая крепкий чай, он был предельно собран, но так же предельно напряжен.       — Я же давно говорил отцу сдать его копам! Я знал, что Тодзи — гниль, — выплюнул Сатору, резко развернувшись на пятках. — Знал, что он вляпался в дерьмо. Хорошо что я костьми лег, чтобы успеть вытащить вас с Цумики из Сайтамы прежде чем он окончательно полетел башкой.       Он раздраженно взъерошил белоснежные волосы и продолжил тревожно ходить по комнате. От его повторяющихся движений у Мегуми закружилась голова.       — Но, ебать, наркобарон? Покушения? Дележка районов? Я думал, он просто неудачник и мелкий наемник, который спит в обнимку с бутылкой и проститутками. Кто мог подумать, что он так глубоко в этом дерьме, и что он настолько замарает им своих детей.       Мегуми на диване вздрогнул. Сатору тут же осекся, бросив на него виноватый взгляд, но ярость в нем не угасла.       — И Юджи… — Годжо зло прищурился. — Да разве ты мог знать, что именно Тодзи заказал Сукуну? Ты не должен нести на себе бремя этого ублюдка, как он мог так сказать? Как он мог в тебе сомневаться? Да как он!..       — Сатору, тише, — мягко, но твердо перебил его Гето, подходя к Мегуми и ставя перед ним кружку с дымящимся чаем. — Твой гнев сейчас не поможет, нам нужно сначала разложить все по полкам. И Юджи… я думаю он просто был в шоке.       — В шоке?! — взвился Сатору, его голос сорвался на крик. — Сугуру, он довел Мегуми до истерики! Я все понимаю, но каким образом родство с Тодзи делает Мегуми кем-то другим? Как!       Гето вздохнул, опускаясь на край журнального столика напротив Мегуми. Его взгляд был спокойным, сочувствующим.       — Послушай, — Сугуру обратился к Мегуми, игнорируя мечущегося за спиной Годжо. — Юджи совершил огромную ошибку, выбрав окольные пути и держа тебя в неведении. Но посмотри на это с его стороны. Его брат, единственный член семьи, два года лежал овощем. И тут он узнает, что виновник — отец парня, которого он любит. Это психологический капкан. Он не со зла, Мегуми, я уверен. — тише продолжил Сугуру, накрывая ладонью дрожащие пальцы Мегуми, сжимающие кружку. — Он явно разрывается и не знает, что ему делать, хоть это и не оправдывает его решение не поговорить с тобой прямо. Может… ему казалось, что скрывая правду, он спасает ваши отношения.       Мегуми нахмурился. «Отец парня, которого он любит» — как Гето может говорить это так уверенно? Юджи еще ни разу не говорил вслух, что любит его.       — Спасает?! — Сатору подлетел к ним в секунду. — Да он его уничтожил! Смотри как его действия сказались на их отношениях, которые он «спасал». Защищаешь его? После того, как он бросил Мегуми в этом дерьме?       — Я не защищаю его поступок, я пытаюсь объяснить мотив, — Гето выпрямился, его голос стал холоднее. — Если мы сейчас будем видеть в Юджи врага народа, мы пропустим момент, когда они совсем друг друга потеряют. Юджи сейчас мечется между преданностью брату и чувствами к Мегуми. Ему тоже тяжело.       — Ах, ну конечно тяжело! Но, видишь ли, тяжело думать здраво, когда мой ребенок сидит здесь разбитый после того как проревел два часа. — выкрикнул Годжо.       Тут он резко остановился и саркастично вскинул брови, смотря на Сугуру с каким-то вызовом, словно совсем позабыв о присутствии Мегуми в комнате.       — Нет, в этой ситуации я больше всего поражаюсь этой внезапной избирательной щепетильностью Юджи. Когда они с Ютой встречались, он едва ли не шугался от него. А теперь, когда появился Мегуми, они внезапно лучшие друзья? И стоило Сукуне открыть глаза, как Юта первым оказывается там!       Каждое слово Сатору вбивало очередной гвоздь в гроб Мегуми, и он тут же поежился, почувствовав новую волну озноба.       — Сатору, не подливай масла в огонь, это другое, — Сугуру тяжело вздохнул и тревожно покосился на Мегуми. — Кенто сказал… Юта платил большую часть больничных счетов, пока Сукуна был в коме. Так что неудивительно, что он находился там. Это не имеет связи с их отношениями, Сатору, не выставляй это как прямой от них вызов Мегуми, не делай еще хуже.       Мегуми опустил взгляд в свою кружку, глядя на темную, неподвижную гладь чая. В груди снова засаднило от густого, едкого чувства поражения.       Опять Юта.       Юта на десять шагов впереди. Юта — спаситель, Юта — благодетель, Юта заслужил быть рядом с семьей Юджи без сомнений и возражений. На его фоне Мегуми казался дефектом, ошибкой системы.       — Даже так, две недели у Юджи было, да? Как он узнал об этом. И что, он и не думал поговорить с Мегуми об этом в течение этого времени, сколько еще бы он молчал? И как только Мегуми сам требует ответ, то его просто выставляют за дверь!       Мегуми поднял голову. Слезы снова подступили к глазам, но он сглотнул их.       — Он не выставлял меня, — тихо произнес он, и оба замолчали, переводя на него взгляд. — Я сам ушел. Потому что… потому что Гето прав, ему тяжело. Может ему даже просто смотреть на меня тяжело. Если я желаю, чтобы он меня понял, я тоже должен постараться его понять. Он хочет, чтобы я дал ему время… Я дам ему время.       Но тут он схватил горячую кружку крепче и непроизвольно раскрыл глаза от внезапно нахлынувшей решимости.       — Я сам посажу Тодзи, — голос Мегуми прозвучал неестественно звонко в тишине гостиной. — Я пойду в полицию. Гето, я же могу? Я дам показания. Если он правда монстр, а я прямой продолжатель его рода, это мой долг. Я не позволю Юджи смотреть на меня как на соучастника.       — Ни в коем случае! — Сатору буквально подлетел к нему, хватая за плечи и заглядывая в глаза с пугающей интенсивностью. — Мегуми, включи голову! Какие показания? О чем? О том, что он был дерьмовым папой? Ты ничего не знаешь о его бизнесе, ты вот буквально час назад узнал, чем он вообще занимался все эти годы. Твои слова для них — пустой звук, а для Тодзи повод вспомнить о твоем существовании.       — Сатору прав, — Сугуру подошел ближе, его брови беспокойно свелись к переносице. — Хоть я в полиции только пять лет, я уже видел достаточно чтобы тебе уверенно сказать, что простыми благородными порывами таких преступников не посадишь. И есть еще кое-что, о чем ты забываешь в этом порыве самоотверженности. Цумики.       Мегуми замер, и его лицо побледнело еще сильнее. Имя сестры всегда действовало на него отрезвляюще.       — Ты ведь помнишь, что она заставила Тодзи подписать отказ от прав. Она официально твой опекун, и у нее уже через месяц свадьба, верно? А семья Норитоши всегда под прицелом общественного внимания. Если ты сейчас начнешь ворошить дело Тодзи сам, объявишься его сыном и твое имя всплывет в криминальных сводках, пресса сожрет Цумики заживо вместе с ее новой семьей. Ты разрушишь это все ради того, чтобы что-то доказать Итадори?       Мегуми бессильно опустился обратно на диван, стыдясь своего эгоистичного порыва. Цумики заслужила жить без тени их общего проклятия, он не имел права портить это, когда она столько проделала, чтобы Мегуми жил в сладком неведении.       — Послушай меня внимательно, — Сатору опустился перед ним на корточки, убирая руки с его плеч и накрывая ими его колени. — Вы с Цумики выстроили свою жизнь сами как можно дальше от Тодзи, вы своя семья, у вас своя жизнь. Вы — не его продолжение. Даже не верится, что мне приходится это объяснять.       Сатору нервно поправил очки и добавил тише, но его голос звучал уверенно, и у Мегуми пошли мурашки по коже:       — Не смей рушить это только потому, что кто-то слепо засомневался в тебе. Если Юджи не видит, кто ты такой на самом деле, если он не способен отделить тебя от того, что ты не контролируешь — это его трагедия, Мегуми. Не твоя. Я не могу позволить тебе рисковать всем, тем более после того, как я все время наблюдал, как тщательно ты над этим работал.       Мегуми закрыл глаза и откинулся на спинку дивана, чувствуя, как его снова затапливает бессилие. Тишина в гостиной затянулась, становясь почти осязаемой. Сатору продолжал сидеть на корточках напротив, его присутствие ощущалось как гарантированная безопасность, как живой щит. Тут Сугуру, наконец, отставил свою чашку и заговорил уже твердо:       — Если хочешь, я поговорю с Кусакабэ, — произнес Гето, потирая переносицу. — Он главный по наркооблавам в северном секторе. Если Сукуна действительно решит дать официальные показания против Тодзи… — Сугуру перевел взгляд на Мегуми, его глаза за сузившимися веками светились спокойной решимостью. — Я попрошу его держать меня в курсе. Думаю тебе будет легче, если ты хотя бы будешь знать, что происходит. Но для этого, Мегуми, нам нужно, чтобы ты был в безопасности, никаких глупостей.       Сатору согласно кивнул, его голос смягчился.       — Мегуми, послушай нас. Тебе также стоит держаться подальше от Юджи, хотя бы на несколько дней. Он сейчас… — Сатору замялся, подбирая слово, — нестабилен. Он мечется и чувствует себя виноватым, в таком состоянии он будет только ранить тебя снова и снова, даже не желая этого.       — Перестань прокручивать это в голове, — добавил Гето, подходя ближе и кладя руку Сатору на плечо, словно замыкая их общий круг вокруг Мегуми. — Ты ни в чем не виноват. И ты не виноват в том, что Юджи разрывается между двумя полюсами. Ему надо пройти через это, но ты не обязан подставляться под него. Всё будет хорошо. Просто доверься нам.       Мегуми поднял на них глаза. Два самых сильных человека в его жизни стояли перед ним, готовые выстроить стену между ним и всем миром. Это должно было приносить облегчение, но в груди всё равно щемило.       — Держаться подальше от Юджи… — тихо повторил он. — Хорошо. Я постараюсь.       — Вот и славно, — Сатору ободряюще взъерошил его волосы. — А теперь дуй спать, понял? Сугуру тебе уже постелил.       Мегуми медленно поднялся с дивана, чувствуя, как свинцовая тяжесть в ногах понемногу уступает место усталости. Слова Сатору и Сугуру не стерли всего потрясения, что он испытывал, но они дали ему право на передышку. Право не сражаться за свою значимость хотя бы ближайшие несколько часов.       Он побрел в сторону гостевой, едва переставляя ноги. На пороге комнаты он замер. Рука уже лежала на дверной ручке, но Мегуми не выдержал и обернулся.       Они всё еще стояли в центре залитой белым светом гостиной; Сатору, высокий и взъерошенный, с очками, нелепо сдвинутыми на лоб, и Сугуру, все такой же спокойный и надежный. Увидев, что он обернулся, они оба ободряюще улыбнулись. Мегуми почувствовал, как уголки его собственных губ непроизвольно дернулись вверх.       — Да иди уже, — фыркнул Сатору, замахав руками. — Если через полчаса не будешь видеть десятый сон, я приду и дам чем-нибудь тяжелым по голове, точно захрапишь.       Мегуми закатил глаза. На душе потеплело.

.

      Спустя три дня, Мегуми впервые переступил порог своей собственной квартиры. Здесь пахло застоявшимся воздухом, пылью и тоской — всем тем, от чего он так отчаянно бежал в теплые, нагретые от солнца объятия Юджи. Эти два месяца он почти не ночевал здесь, превратив свой дом в склад ненужных вещей. Удивительно, как мало на самом деле времени прошло со времени, когда Мегуми отказывался вылезать из своей квартиры, а теперь ему меньше всего на свете хотелось сюда возвращаться.       Мегуми щелкнул выключателем, жмурясь от резкого света, и замер.       На диване, свернувшись в неудобной позе, спал Юджи. На нем была растянутая серая толстовка, которую Мегуми любил надевать по утрам. Итадори выглядел измотанным: под глазами залегли глубокие тени, щетина стала заметнее, а губы во сне были плотно сжаты, словно он даже в забытьи продолжал вести с кем-то спор.       Ярость, холодная и колючая, мгновенно вытеснила усталость. Мегуми шагнул к дивану и одним резким движением сдернул с него покрывало.       — Какого черта ты здесь делаешь? — голос Мегуми прозвучал как удар хлыста.       Юджи подскочил, дезориентированный, хлопая глазами. Он едва не свалился на пол, судорожно вдыхая воздух.       — Мегуми?.. — он хрипло прочистил горло, пытаясь сфокусировать взгляд. — Слава богу. Ты… ты не отвечал на звонки. Годжо-сан сказал, что ты у него, но потом ты ушел, и я… я места себе не находил. Я пришел сюда, я… надеялся найти тебя.       — Нашел? Поздравляю, — Мегуми швырнул покрывало в кресло. — А теперь уходи. У нас нет тем для разговоров, которые стоило бы обсуждать в три часа ночи в моей гостиной.       — Есть! — Юджи вскочил, сокращая расстояние. От него сильно пахло больницей — этим неистребимым запахом антисептиков и вечно холодных коридоров. — Мегуми, то, что я сказал тогда… про твоего отца… я был не в себе. Я был на грани срыва. Но я… ни в коем случае не считаю тебя таким, как он!       — Не считаешь? — Мегуми горько усмехнулся, глядя прямо в покрасневшие глаза Итадори. — Ты врал мне! Как я могу быть уверен, что ты прямо сейчас не врешь? Я ведь сын своего отца, нет? Ты сам это сказал, Юджи. Не пытайся переписать собственные слова.       — Я просто боялся! — выкрикнул Юджи, делая шаг к нему. — Я боялся, что…       — Я даже не хочу это слушать. Уходи.       Мегуми развернулся и стремительно вышел из комнаты, чувствуя свое бешеное сердцебиение в глотке. Но он даже не дошел до спальни, как тяжелые, быстрые шаги Юджи за спиной отозвались в полумраке коридора глухим эхом, и прежде чем он успел схватиться за дверной косяк, сильные руки обхватили его поперек груди. Юджи притиснул его к себе со спины, наваливаясь всем весом, отчаянно и грубо.       — Пусти! — выкрикнул Мегуми, и его голос сорвался на хрип. — Убирайся, Итадори! Я не хочу тебя сейчас видеть!       Мегуми извивался, бил локтями назад, пытаясь попасть под дых, вкладывая в каждое движение все. Наверное, он хотел сделать Юджи больно. Так же больно, как было ему самому.       — Не пущу, — рыкнул Юджи, перехватывая его запястья. — Мегуми, да подожди же! Послушай меня!       Они ввалились в спальню, сбивая напольную вазу, которая с жалобным звоном рассыпалась на осколки. Мегуми толкнул Юджи, и они оба рухнули на кровать. Мегуми оказался сверху и сразу вцепился в воротник толстовки Юджи, сминая ткань в кулаках. Его лицо было мокрым от слез, а глаза горели лихорадочным, безумным блеском.       — Ты ненавидишь меня! — вскрикнул он, прежде чем впиться в губы Юджи поцелуем, который больше походил на нападение.       Мегуми целовал его яростно, наотмашь, кусая нижнюю губу Юджи. Ослепленный обидой, он с силой сомкнул зубы и тут же почувствовал, как мягкая ткань нижней губы Итадори поддается, и через мгновение на языке расцвел густой, металлический привкус.       Мегуми приник еще теснее, жадно сглатывая горячую, соленую кровь Юджи, словно самый сладкий сок. Это было красивое, пугающее единение — теперь Юджи буквально пульсировал внутри него, смешиваясь с его собственным дыханием. Мегуми чувствовал, как капля крови скатывается по подбородку Итадори, пачкая светлую простынь, но это только подстегивало его исступление. Юджи не сопротивлялся. Он лежал под ним, принимая эту боль как заслуженную кару. Его мозолистые и тяжелые руки благоговейно скользнули вверх по спине Мегуми, прижимая его к себе теснее. И Юджи молчал, позволяя Мегуми выплескивать всё свое отчаяние через этот кровавый поцелуй.       Мегуми начал задыхаться, и Юджи обхватил лицо Мегуми ладонями, заставляя того чуть приподняться. Между их губами натянулась тонкая алая нить.       — Детка, растерзай меня, если хочешь, — прошептал Юджи, и его опухшая разорванная губа окрасила зубы в нежно-розовый. Он осторожно перехватил запястья Мегуми и прижал его ладони к своей шее. — Задуши меня.       Мегуми словно ослеп. В его ушах звенел тяжелый, рокочущий гул крови в висках. Пальцы Мегуми, испачканные на кончиках в чужой крови, сомкнулись на широкой, обжигающей шее Итадори с пугающей готовностью.       Под ладонями он ощутил раскаленное ядро жизни. Его шея была мощной, литой, как ствол молодого дуба; под пальцами Мегуми отчетливо перекатывались тугие жгуты мышц, а сонная артерия билась так неистово, словно рвалась наружу. Тук-тук, тук-тук — Мегуми чувствовал этот ритм всей поверхностью ладоней, словно держал пульс Юджи в своей власти.       Мегуми надавил сильнее, подаваясь вперед, нависая над Итадори всем своим весом. Его зрачки расширились, затапливая радужку голодной темнотой. Он смотрел на Юджи сверху вниз, и внутри него разверзлась бездна. Юджи, который с их первой встречи стал едва ли не вдвое больше от изнурительных тренировок, который обладал сокрушительной, почти звериной мощью — он мог бы сломать Мегуми пополам одним движением бедер, мог бы раздавить его гортань, просто захлопнув ловушку своих рук.       И именно это осознание — того, что Юджи позволяет это делать — ударило Мегуми в самый пах обжигающим разрядом. В солнечном сплетении скрутился тугой узел постыдного, темного возбуждения. Это было сладостное безумие: чувствовать собственную хрупкость на фоне этой горы мышц и одновременно осознавать свою абсолютную власть над ним. Мегуми внезапно понял, что он жаждет этой боли. Он был бы не против, если бы Юджи сейчас перехватил его руки и сломал ему запястья, если бы он прекратил эту пытку неопределенности, просто уничтожив Мегуми в своих объятиях. Умереть в его руках казалось сейчас высшей формой доверия.       — Ты… — выдохнул Мегуми, и его хватка стала судорожной, почти фанатичной. — Зачем, Юджи?       Юджи не сопротивлялся. Напротив, он выгнулся навстречу, подставляя горло под этот жест обладания, его лицо начало наливаться багровым жаром, а взгляд стал затуманенным, темным от нахлынувшей, почти экстатической покорности. Он смотрел на Мегуми сквозь пелену слез и нехватки кислорода с бесконечной нежностью и сжимающим сердце обожанием. Капля крови с разбитой губы Юджи медленно скользнула по большому пальцу Мегуми, смазывая линии жизни на его ладони.       — Давай… — прохрипел Юджи, и его кадык мучительно красиво дернулся под пальцами Мегуми.       Мегуми затрясло. Вид этой добровольной капитуляции хищника перед жертвой был слишком интимным, слишком обнаженным. Он резко, словно обжегшись, разжал ладони.       Юджи жадно и хрипло хватал ртом воздух, а Мегуми обессиленно рухнул ему на грудь, пряча пылающее лицо в изгибе его шеи, где уже алели отпечатки его пальцев. Возбуждение пульсировало в теле Мегуми тягучим, горячим свинцом, смешиваясь с едким чувством стыда.       — Ты псих, — простонал он. — И я тоже. Ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной…       Юджи, все еще содрогаясь от рваного дыхания, не дал Мегуми утонуть в этом стыде. Его ладонь тяжело легла на затылок Фушигуро, зарываясь пальцами в черные пряди и мягко, но настойчиво принуждая его поднять голову.       — Иди ко мне, — выдохнул Юджи прямо в его приоткрытый дрожащий рот.       Они снова столкнулись в поцелуе, но теперь ярость сменилась густой, тягучей патокой нежности, от которой у Мегуми заложило уши. Юджи целовал медленно, мучительно медленно, в то время как его ладони начали свое такое же неспешное, сводящее с ума паломничество: мозолистые пальцы скользнули по лопаткам Мегуми, спустились к прогибу поясницы и с собственнической жадностью сжали ягодицы, плотно вжимая его в свои напряженные бедра.       Мегуми рвано, гортанно застонал, когда руки Юджи снова поползли вверх, ныряя под футболку и оглаживая чувствительные ребра. Возбуждение, до этого дремавшее тяжелым свинцом в солнечном сплетении, вспыхнуло ослепительным белым фосфором, перерастая в почти болезненный голод.       Они раздевались в вязком полумраке спальни как в лихорадке, в спешке путаясь в ткани, словно каждый лишний сантиметр одежды был личным оскорблением. Мегуми чувствовал исходящий от Юджи жар, завороженно мазал глазами его сексуальные, татуированные руки.       Когда последний барьер рухнул, Мегуми, ведомый сладким инстинктом, сам перекинул ногу через бедра Юджи и насадился на него одним уверенным, сокрушительным движением, и из глаз хлынули искры от того, насколько это было больно и хорошо. Горло сдавило от острого, пронзительного удовольствия, заставив Мегуми запрокинуть голову назад, подставляя свою тонкую шею под невидимый нож этого безумия.       Юджи рыкнул, его руки мертвой хваткой вцепились в талию Мегуми, удерживая его, направляя, принимая в себя каждую крупицу его боли и отчаяния. Мегуми двигался на нем почти с лихорадочной скоростью, словно пытаясь вырваться из собственной кожи или, наоборот, врасти в Юджи навсегда. Его ладонь, дрожащая от напряжения, упиралась в твердое колено Юджи, а другая вжималась в стальной, взмокший от пота пресс Итадори, чувствуя каждое сокращение его мышц.       Мегуми запрокинул голову, ловя ртом скудный кислород, и его взгляд упал на шею Юджи. Там, в неверном свете проникающих в окно фонарей, расцветали страшные и прекрасные отпечатки его собственных пальцев — багровые, отчетливые пятна на золотистой коже. Его личный почерк.       И в этот момент Мегуми пронзила острая мысль: он хочет такие же. Он всегда был брезглив и скрытен, никогда не позволял партнерам оставлять на себе следы, считая это унизительным посягательством на его независимость. Но сейчас, содрогаясь от каждого толчка, он до боли в суставах желал, чтобы Юджи пометил его. Он хотел носить отпечатки его зубов и синяки от его тяжелых ладоней с гордостью, как самое дорогое ожерелье.       Юджи зарычал, его голос сорвался на низкий, животный стон, и он сжал талию Мегуми с такой сокрушительной силой, что у того перехватило дыхание. Мегуми зажмурился, почти молясь, чтобы эти пальцы впились еще глубже, чтобы на его бледных боках остались отчетливые, налитые синевой синяки.       — Сильнее… — выдохнул Мегуми, срываясь на хрип, и его движения стали еще более рваными, исступленными.       Он насаживался на Юджи, чувствуя, как внутри всё плавится от этого неистового ритма. Юджи подавался навстречу, его татуировки в полумраке казались живыми существами, вьющимися по рельефным мышцам. Мегуми чувствовал себя на грани обморока, ему было так хорошо, что он желал умереть прямо сейчас, чтобы это чувство было последним, что он запомнит. Это было безумно, греховно красиво.       Юджи вдруг перехватил его еще крепче и единым мощным движением приподнял его бедра, меняя угол и диктуя свой собственный, сокрушительный темп.       — Любимый… — этот шепот сорвался с разорванных губ Юджи вместе с горячим дыханием, обжигая кожу Мегуми.       Юджи начал вбиваться в него с такой безумной скоростью, что у Мегуми поплыло перед глазами. Потолок спальни превратился в хаотичное переплетение теней, стены качнулись, и ему на мгновение показалось, что его тело сейчас просто откажет. Он захлебывался стонами, впиваясь ногтями в плечи Юджи, пытаясь удержаться на плаву в этом шторме.       И именно в этот момент, Мегуми пронзила внезапная, ледяная вспышка осознания. Любимый. Это самое близкое к признанию, что получал от него Мегуми, и оно брошено вот так, во время секса. Горло Мегуми внезапно сдавило от резкой печали. Она пришла неожиданно, смешиваясь с экстазом, горькая и тяжелая.       Мегуми зажмурился, чувствуя, как по вискам катятся слезы — уже не от боли или удовольствия, а от этого щемящего и внезапного одиночества. Он прижался лбом к плечу Юджи, отвечая на его толчки с еще большим отчаянием, стараясь запомнить этот звук, этот голос, ощущение Юджи внутри него, пока реальность не отобрала его обратно.       Юджи сбился с ритма, его сердце под ладонями Мегуми билось так, словно прямо сейчас выпрыгнет из груди, а на лбу выступила испарина. Он задыхался, чувствуя, как сладостное оцепенение и жар уже подступают к самому краю, лишая возможности соображать. Его пальцы на чужих бедрах судорожно сжались, ногти впились в кожу.       — Я сейчас… — прохрипел он, голос сорвался на животный рык. Юджи попытался перехватить бедра Мегуми, намереваясь выйти из него. — Детка, я…       Но Мегуми не позволил. Он подался вперед, вжимаясь грудью в мокрый от пота торс Юджи, и с внезапной появившейся силой покрепче сел на него, замыкая бедра в замок. Его ногти глубоко вонзились в плечи Итадори, удерживая его на месте, не давая сбежать от него.       — В меня… — выдохнул Мегуми прямо в его горячее ухо, содрогаясь от предвкушения. — Юджи, кончи в меня.       Мегуми хотел принять в себя всё: его страсть, его семя, его сомнения и его любовь, которую Юджи признавал только в этой темноте. Он хотел чувствовать этот жар глубоко внутри, как доказательство того, что хотя бы в эту секунду они — единое целое.       Юджи замер на мгновение, его глаза расширились, встретившись с лихорадочным, молящим взглядом Мегуми. В этом взгляде было столько доверия, что у Итадори окончательно сорвало тормоза. Он гортанно вскрикнул, его спина выгнулась дугой, и он с силой рванул Мегуми на себя, сдаваясь этой просьбе.       Мир для Мегуми взорвался белыми искрами. Он почувствовал, как внутри разливается обжигающая, пульсирующая густота, заполняя его до краев. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Юджи и задрожал в финальной конвульсии, чувствуя, как его собственное тело окончательно сдается этой сокрушительной, страшной нежности.       Они замерли, спаянные этим моментом, пока тишину спальни разрывал только звук их бешено бьющихся сердец. Тишина была не умиротворяющей, а тяжелой, как мокрая земля. Юджи не отстранялся, продолжая прижимать Мегуми к себе, но его тело, только что бывшее монолитом страсти, теперь казалось обмякшим под грузом возвращающейся реальности.       — Детка… — прошептал Юджи, и этот звук заставил Фушигуро вздрогнуть. — Прости меня. Я… Я никогда бы не стал смотреть на тебя иначе только из-за твоей родословной или еще чего. Прости, что дал тебе повод думать, что я в тебе сомневаюсь. Это не так, просто Сукуна… ну, я боюсь за его безопасность, поэтому я не хотел разглашать всем сразу, что он проснулся. Сейчас его готовят взять под программу защиту свидетелей, но он все еще еле языком шевелит, а они облепили его со всех сторон, я едва не подрался с полицейским прямо в палате! И…       Он начал оправдываться, слова сыпались из него рваным, виноватым потоком. Мегуми молча дослушал всю его тираду и с горечью заметил, что о нем Юджи сказал едва ли два предложения. Он чуть отстранился, упираясь ладонями в плечи Итадори, и заглянул ему в глаза. В полумраке спальни лицо Юджи казалось изрезанным глубокими тенями.       — Я рад, что Сукуна восстанавливается, правда. Тебе, наверное, тяжело приходится справляться со всем этим в одиночку.       Юджи наконец расслабленно улыбнулся, но Мегуми внезапно ужаснулся, что Юджи назовет имя Оккоцу. Однако вместо этого Юджи лишь радостно поблагодарил его и продолжил говорить о Сукуне, и Мегуми тихо выдохнул от облегчения.       — Правда, извини, что скрывал от тебя… Ты мне очень дорог, я бы ни за что не хотел тебя расстраивать.       Дорог. Наконец-то. Неужели все правда будет хорошо?       — Правда? — прошептал Мегуми. Его голос, севший от крика и стонов, звучал надломленно, но в нем еще теплилась последняя, безумная надежда. — Тогда докажи.       Юджи замер, перестав дышать. Его пальцы, до этого нежно поглаживавшие Мегуми по спине, замерли на пояснице.       — Отведи меня к Сукуне, Юджи, — Мегуми подался вперед, почти касаясь своими губами его губ. — Ты же уже знакомил нас до этого. Возьми меня за руку и просто скажи ему: «Это Мегуми. Он Фушигуро, и я его люблю». Больше ничего не надо. Только признай меня.       Юджи судорожно выдохнул. Этот звук был похож на всхлип, застрявший в горле. Его веки дрогнули и плотно сомкнулись, словно он пытался отгородиться от этой просьбы, как от смертного приговора.       Вместо ответа он просто сгреб Мегуми в охапку, сминая его в своих объятиях с такой сокрушительной силой, будто пытался спрятать его внутри своего собственного тела. Он уткнулся лицом в шею Мегуми, дыша часто и рвано, и сжал его так крепко, что у Фушигуро затрещали ребра.       Ну конечно. Всё это было красноречивее любого «нет». Юджи не мог. Он не был готов ради Мегуми пойти против черного пламени своего брата. Он предпочитал держать Мегуми в тайне, в тени, в безопасном коконе своей лжи, лишь бы не сталкивать два своих мира. И Мегуми подтвердил свою самую страшную догадку: Юджи знает, как выглядит Тодзи. Поэтому он не может позволить брату увидеть Мегуми — его маленькую копию, его родного сына.       Мегуми почувствовал себя разбитым и использованным. Он зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает ком, и решил рискнуть всем. Если Юджи не может сказать это первым, может быть, он ответит?       — Я тебя люблю, — прошептал Мегуми, едва слышно, на пробу, вкладывая в эти три слова остатки своей гордости.       Юджи лишь судорожно, со свистом выдохнул, и его пальцы на затылке Мегуми конвульсивно сжались, но губы остались плотно сомкнуты.       Мегуми закрыл глаза. Первая слеза скатилась по щеке и мгновенно стекла на золотистую кожу Юджи. Он зарыдал — тихо, беззвучно, лишь плечи мелко вздрагивали под руками Итадори. Через мгновение он почувствовал странный ритм. Грудь Юджи под его щекой начала мелко, прерывисто вздрагивать. Мегуми замер, прислушиваясь к этому внутреннему эху, и в его голове мелькнула безумная, отчаянная надежда, что Юджи тоже плачет. Среди кресел, столов и полок, посуда в пол, я тебя ловлю Ты снова прощаешь всё, а руки говорят: «Я люблю» Я опять с самолёта в самолёт, в поезда Ты опять в переезде 5 часов, не устав Я с дороги в дом, ты туда же, всё в привычных цветах Ты опять оторвёшь, не удержав, я люблю

.

      — Хочешь я прилечу?       Мегуми тихо усмехнулся в трубку от того, насколько решительно Нобара выдвинула это нелепое предложение.       — Не дури, ты же только начала практику. Делать тебе нечего кроме как летать туда-сюда из-за меня. Я же не умираю.       — Умираешь, просто медленно и с максимально кислым лицом, я уверена, — отрезала Нобара, и Мегуми услышал, как она на том конце провода нервно чиркает зажигалкой. — У меня сердце за вас двоих разрывается. Я чувствую себя так, словно бросила своего котенка на обочине дороги, а его там дождем заливает.       Мегуми закатил глаза, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу.       — Ну все, тут ты загнула. И я в порядке, Гето и Годжо приглядывают за мной как за калекой.       — О да, два главных эксперта по здоровым отношениям, — саркастично фыркнула Кугисаки, но тут же посерьезнела. Голос её стал тише. — Слушай, Мегуми… Неужели вы реально уже две недели вообще не разговаривали?       Мегуми запнулся. В горле мгновенно пересохло, а перед глазами вспыхнули рваные кадры той ночи: багровые следы на шее Юджи, вкус его крови, теплая наполненность внутри и свое позорное признание, которое теперь казалось слуховой галлюцинацией. Прошло почти пятнадцать дней с тех пор, как он слышал голос Юджи в последний раз.       — Ну… после того раза когда он объявился у меня в квартире, — он сглотнул ком, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он не стал вдаваться в подробности. — На следующий день он сказал, что Сукуну готовят к выписке. Что он забирает его домой.       Он замолчал, надеясь, что Нобаре не нужно объяснять очевидное.       — И это значит, что тебе туда вход заказан, — тихо закончила она.       — Именно.       Мегуми обвел взглядом свою гостиную. Она выглядела чужой, хотя он и жил здесь уже три года.       — Жалею только, что не успел забрать свои вещи. И свою кофеварку. И мои книги, зачем я их вообще перевез к нему. Теперь у меня дома так пусто, словно я только что переехал. Паршивенько.       — Значит… вы расстались окончательно?       Мегуми почти весело усмехнулся.       — Чтобы расстаться нам нужно было бы для начала вообще быть в отношениях.       — Моя ты киса… — Нобара шмыгнула носом, и Мегуми стало внезапно тепло в душе от того, как нежно она ему сочувствовала.       — Да всё нормально. Годжо купил мне новую кофеварку. Какую-то дорогую и слишком навороченную, она варит кофе который коня на ноги поднимет. Любит же он повыпендриваться.       — Слушай, может бросай всё и лети к нам? Хотя бы, ну, на месяц, — голос Нобары в трубке зазвучал с воодушевлением. — Мы тут с Маки обжились, квартира — отпад. У тебя всё равно работа удаленная, какая тебе разница, из какого города пялиться в монитор? Гад дэмн, тут местные пьют и тусят так, будто завтра не наступит. Тебе нужно вытравить из легких этот токийский смог, я серьезно.       Мегуми на мгновение прикрыл глаза, потирая переносицу. Мысль о том, чтобы оказаться за тысячи километров отсюда казалась вполне заманчивой. Шанхай. Шум, неоновые вывески, бесконечные незнакомые лица, среди которых никто его не знает.       — Я подумаю над этим, Нобара. Правда подумаю, — тихо ответил он и действительно взял себе на заметку посмотреть билеты.       Он перевел взгляд на настенные часы и выпрямился.       — Слушай, мне пора. Я обещал Нанами помочь сегодня. Он хочет заказать какое-то эксклюзивное американское пиво для «Спикизи», а у него с английским… ну, в общем, бедный поставщик из Орегона его не понимает. Хоть как-то буду полезен.       Нобара на том конце провода замолчала. Мегуми почти визуально почувствовал её скептический прищур.       — Ты серьезно? Возвращаешься в «Спикизи»? — её голос стал настороженным. — Мегуми, тебе нормально будет там находиться?       — Нормально, — Мегуми постарался, чтобы его голос звучал максимально ровно. — Да и Юджи взял отпуск, его там не будет. — Он сделал небольшую паузу и добавил чуть тише, почти нехотя: — К тому же… я соскучился. По Спикизи и ребятам. Не могу же я вечно прятаться.       — Ладно, герой дорамы, — вздохнула Нобара. — Иди спасай бизнес Нанами. Но про Шанхай не забывай. Маки уже успела присмотреть тебе место в одном баре у нашей больницы, там бармен — твоя точная копия, такой же душнилка, вы бы составили отличный дуэт.       Мегуми слабо улыбнулся и, попрощавшись, сбросил вызов. В квартире снова воцарилась тишина, которую он не выносил. Он накинул куртку, хлопнул по карманам на проверку наличия кошелька и сигарет, и решительным шагом вышел в коридор.

.

      Мегуми сидел за самым дальним столиком, утопая в глубоком кожаном кресле, которые установил Хайбара заместо дивана, на который оказывается кто-то из посетителей предано блевал всю ночь месяц назад, и они осознали это лишь спустя три дня. Перед ним мерцал экран ноутбука Нанами, заполненный бесконечными таблицами и спецификациями Орегоновского пива. Сине-розовый неон Спикизи мягко ложился на пальцы, вытравливая из мыслей серую тоску последних недель. Здесь, под приглушенный джаз и звон шейкеров, он внезапно почувствовал, что снова может дышать полной грудью, и ему даже стало жаль, что он так избегал возвращения. Все же это место ему родное, его стены словно дышат и улыбаются ему, настолько живым оно кажется.       Только вот присутствие Оккоцу за барной стойкой отравляло этот оазис.       Когда Мегуми только переступил порог пару часов назад, Юта буквально подлетел к нему. В его глазах плескалась эта невыносимая, безвозмездная жалость, от которой у Мегуми сводило челюсть. Юта спрашивал, как он поживает, как его здоровье, не нужно ли ему чего-нибудь… И в каждом его слове, в каждом мягком наклоне головы Мегуми чудилось скрытое торжество. Ему казалось, что Юта над ним смеется с позиции абсолютного победителя. Хотя здравый смысл и подсказывал, что у Юты на самом деле нет злых намерений. Юта просто человек, которому повезло больше буквально во всем. И все. Точно так же, как Мегуми не виноват в том, что его отец барыга и преступник, Юта не виноват в том, что он такой идеальный.       Мегуми жутко хотелось выплюнуть ему в лицо: «Не разговаривай со мной. Не подходи. Даже не смотри на меня». Но вместо этого он лишь нацепил дежурную маску спокойствия, ответил, что у него всё хорошо, и вежливо поинтересовался здоровьем самого Юты.       — Этот сорт IPA, Мегуми, — голос Нанами, сухой и деловитый, вернул его к реальности. — Говорит, что у него выраженный цитрусовый профиль, но цена логистики съедает всю маржу. Может посмотрим, нет ли у них склада в Европе, это сократило бы пошлины.       Мегуми сосредоточился на буквах, чувствуя на затылке взгляд Юты.       — Да, сейчас гляну, — он быстро застучал по клавишам, стараясь игнорировать все остальное. — Если везти через Роттердам, мы сэкономим около 15%. Но Нанами… вы уверены, что гости Спикизи готовы к такому радикальному крафту? Местный народ, кажется, предпочитает классику.       — Чем же плохо иногда рисковать?       Мегуми поджал губы и нахмурился. Верно, Юджи, чем же плохо иногда рисковать?       И тут — Мегуми даже не успел договорить про статистику, когда резкий, дребезжащий звук удара стекла о дерево заставил его вскинуть голову.       У барной стойки разыгрывалась странная сцена. Единственный посетитель, парень — высокий, щеголевато одетый блондин с нелепым боковым хвостом — нависал над стойкой перед растерянным Инумаки. В его руке опасно подрагивал тяжелый рокс, в котором плескалась темная жидкость.       — Ты че, издеваешься надо мной, коротышка? — голос блондина сорвался на визг. — Я за что бабки плачу? Ты мне льда насыпал по самые края, а вискаря тут на один лизок! Решил, что я не замечу?       Инумаки, чей бледный вид всегда делал его похожим на фарфоровую статуэтку, замер. Его тонкие пальцы судорожно дрожали, пока он тянулся к блокноту, который всегда лежал под кассой. Тоге пытался быстро нацарапать ответ, но гость, распаленный этим еще больше, ударил ладонью по стойке прямо перед его руками.       — Че ты там строчишь? Я с тобой разговариваю! У тебя че, язык отсох? Че ты молчишь как рыба, отвечай давай! — кричал он, брызжа слюной. — Сюда позовите нормального бармена, а не этого немого заморыша!       Инумаки застыл, вжав голову в плечи, его большие фиалковые глаза расширились от подступающей паники, а в зрачках отразился безоружный страх. Его пальцы так и замерли над блокнотом, не в силах вывести ни единой буквы, пока ублюдок продолжал поливать его грязью. У Мегуми сжалось сердце.       Он вскочил на ноги так резко, что кресло с грохотом повалилось на пол. Нанами решительно поднялся следом с широко раскрытыми глазами, словно он не верил, что это правда происходит. Юта за стойкой стремительно шагнул вперед, загораживая Инумаки собой, и его взгляд стал колючим, немигающим, полным холодной ярости.       — Что ты сука сейчас вякнул? — процедил Юта, и в его тихом голосе послышался скрежет металла. — Ты хоть понимаешь, на кого рот открыл?       Мегуми подошел вплотную, чувствуя, как адреналин жжет вены. Но тут он заглянул блондину в лицо и сразу застыл. Зрачки пацана были расширены до предела, почти полностью затопив радужку. Неестественный блеск, дерганые движения, беспричинная ярость…       В голову Мегуми, как раскаленный гвоздь, вонзилась мысль: наркоман. Именно таким подонкам его отец поставляет товар? Этот парень перед ним — пример его потребителя? Фушигуро Тодзи живет этим?       Эта мысль стала детонатором.       Мегуми резко рванул блондина за плечо, разворачивая его к себе, и впечатал кулак ему прямо в челюсть. Голова блондина дернулась назад, стакан вылетел из его рук, разбиваясь вдребезги о кафель, а сам он мешком повалился на стойку, снося пару чистых бокалов. В баре на мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым, рваным дыханием Мегуми. Его костяшки саднило, но это была самая сладкая боль за последние две недели.       Он уже не мог позволить себе остановиться. В глазах стояла багровая пелена, а в кулаках — гулкая, тягучая тяжесть, требующая выхода. Он вцепился в его воротник и ударил еще раз, чувствуя, как костяшки в кровь разбивают чужую губу.       — Ты, несчастный торчок… — прошипел Мегуми, замахиваясь для третьего удара. — Еще раз посмотришь в его сторону, хоть взглядом зацепишь — я из тебя душу вытрясу. Неудачник, страшный наркоша, да как ты посмел…       Он уже готов был впечатать кулак в чужую скулу, когда на плечо легла тяжелая ладонь. Мегуми дернулся, ожидая нравоучений от Нанами, ожидая, что его сейчас оттащат как сорвавшегося с цепи пса. Он уже сделал шаг назад, тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони брызги чужой крови с щеки.       Но Нанами не собирался его успокаивать. Он вдруг резко выкинул руку вперед и мертвой хваткой вцепился в этот нелепый высокий блондинистый хвост и с силой рванул парня на себя. Послышался сдавленный вскрик, а в следующую секунду Нанами, даже не меняя выражения лица, коротким и мощным движением впечатал колено точно в живот блондина. Воздух с хрипом вылетел из легких парня. Нанами не разжал пальцев на его волосах, заставляя его задрать голову к потолку.       — Улыбнись той камере в углу, — голос Нанами был ледяным, лишенным всяких эмоций. — Даже в таком разрешении твои зрачки выглядят как черные дыры. Кто тебе дал право рявкать на моих барменов, придурошный?       Он наклонился ближе, и Мегуми увидел, как в глазах Нанами вспыхнуло узнавание, смешанное с глубочайшим омерзением.       — Харута Шигемо… — Нанами прищурился. — Думал, перекрасишься, и я тебя не узнаю? Наш главный местный торчок, вот психушке будет весело тебя принять обратно. Я тебя даже за руку туда сопровожу.       Нанами, не отпуская волос Харуты, рывком потащил его к выходу, словно мешок с мусором. Шигемо скулил, перебирая ногами и пытаясь ухватиться за руку Нанами, но тот был неумолим.       — Юта, закрываемся, — бросил Нанами через плечо, уже открывая дверь ногой.       Дверь захлопнулась с тяжелым стуком. В «Спикизи» повисла звенящая тишина. Мегуми медленно обернулся к стойке. Инумаки всё еще стоял там, вцепившись побелевшими пальцами в край дерева, его била крупная дрожь. Стоящий рядом Юта смотрел широко раскрытыми глазами в упор на закрывшуюся дверь и крепко сжимал кулаки, его потряхивало от злости, и Мегуми внезапно почувствовал волну расположения к нему.       — Инумаки… — Мегуми подошел ближе, чувствуя, как его собственный гнев медленно сменяется опустошением. Он подождал, пока Инумаки поднимет голову, и показал быстрым жестом, «Как ты?»       Его глаза были влажными и все еще слегка напуганными. Он медленно протянул руку и едва коснулся разбитых костяшек Мегуми, словно пытаясь своими холодными пальцами унять их жар.       Юта шумно выдохнул и медленно разжал кулаки. Мегуми заметил, что ладони Оккоцу покраснели от того, как сильно он их сжимал. Ярость, которая секунду назад делала Юту непривычно пугающим, сменилась мягкой взволнованностью. Он обошел стойку и осторожно положил руку на плечо Инумаки, слегка поглаживая его в утешительном жесте.       — Всё хорошо, Тоге. Он больше сюда не вернется, Нанами об этом позаботится, — голос Юты звучал приглушенно, успокаивающе. Когда Инумаки обернулся к нему, он стал быстро показывать жестами: «Выйди, подыши. Я сам всё закрою. Отдохни, тебе нужно прийти в себя».       Инумаки неуверенно опустил взгляд на свои дрожащие руки. Он нервно зажевал щеку, и штанга его пирсинга плавно перекатилась на месте. Мегуми стало невероятно за него обидно, ведь он не делал ничего, чтобы заслужить такого к себе обращения, даже от такого ублюдка.       — Хочешь, прогуляемся? — тихо спросил Мегуми, делая шаг навстречу.       Инумаки поднял на него глаза. В них всё еще плескался страх, но предложение Мегуми явно показалось хорошим решением. Тоге медленно кивнул, стягивая воротник свободной толстовки повыше.       Юта перевел нечитаемый взгляд на Мегуми и еле заметно прищурился.       — Присмотри за ним, Фушигуро, — коротко бросил Юта, уже потянувшись к кассовому аппарату. — Я закончу здесь и закроюсь.       Мегуми кивнул и жестом указал Инумаки на дверь. Когда они вышли на улицу, ночной воздух Токио ударил в лицо прохладой и запахом озона после недавнего дождя. В этом году декабрь выдался совсем бесснежный, зато дождь лил практически через день. На улице было пусто, только мокрый асфальт отражал неоновые вывески.       Они шли молча. Инумаки держал руки в карманах, чуть ссутулившись, а Мегуми шел рядом, чувствуя, как пульсируют разбитые костяшки, но вместе с этим к нему пришло какое-то облегчение, словно он наконец выпустил пар.       — Извини за это, — вдруг произнес Мегуми, когда они свернули в пустую аллею. — За то, что пришлось это выслушивать. Такие, как тот чувак… — как мой отец, пронеслось у него в голове, — Они не люди. Просто мусор. Ты не заслуживаешь к себе такого отношения.       Инумаки остановился. Он медленно повернулся к Мегуми, его руки вынырнули из глубоких карманов, и он начал жестикулировать — не спеша, задерживаясь перед следующим жестом, видимо, подбирая как можно проще, чтобы Мегуми его понял.       Мегуми сосредоточенно всматривался в каждое движение. Благодаря их практикам, Мегуми уже научился связывать обрывочные знаки посложнее в единый контекст.       «Я долго работал в приватном клубе», — начали складываться в голове Мегуми слова Тоге. «Там было все по-другому. Я еще никогда не сталкивался с такой грубостью от клиентов. Это бьет сильнее, чем я ожидал».       Инумаки сделал паузу, его пальцы на мгновение замерли, а затем он продолжил, и его взгляд смягчился: «Это грустно. Но я не могу отменить того, кем я являюсь. И поэтому… я принимаю то, что сказал тот парень. Это просто часть моей реальности, ничего такого».       Внутри Мегуми всё похолодело от этих слов. Он поджал губы, чувствуя тяжелый ком в груди от несправедливости. Он попытался ответить жестами, но пальцы не слушались — их слишком сильно потряхивало от странного волнения. Его движения выходили рваными и непонятными, и он, раздраженно выдохнув, бросил это бесполезное занятие.       Вместо этого он сделал шаг вперед. Его рука, всё еще испачканная в подсохшей крови Харуты на костяшках, поднялась и осторожно коснулась подбородка Инумаки. Мегуми приподнял его голову, чтобы Тоге перестал следить за его неуклюжими жестами и посмотрел в лицо.       — Нет, Инумаки. Ты не должен этого принимать. То, что ты молчишь, не делает тебя «меньше» или «не таким», — продолжал Мегуми, и его ладонь скользнула вниз к узкому плечу Инумаки, которое он несильно сжал. — Это правда, ты — есть ты, и если ты принимаешь себя таким, какой есть, то никто на свете не имеет права тебе что-то говорить. Даже не думай принимать то, что говорят такие придурки как свою правду. Ты больше и выше этого, хорошо? Обещаешь мне?       Инумаки сглотнул. Он медленно поднял руку и обвил ладонь вокруг запястья Мегуми, которое всё еще крепко сжимало его плечо. Его пальцы были прохладными, но хватка неожиданно твердой. После он отпустил руки и принялся жестикулировать прямо перед перед грудью Мегуми. Его движения были нервными, непривычно медленными, словно было особенно важно, чтобы Мегуми понял каждое слово.       «Спасибо, что заступился за меня», — читал Мегуми в воздухе. — «Ты невероятный. Ты смелый и… самоотверженный».       У Мегуми перехватило дыхание. Он на мгновение опешил, пытаясь сообразить, не путает ли он жесты, не вкладывает ли в них свой смысл. Но Инумаки не давал ему времени на раздумья. Его взгляд, обычно спокойный и отстраненный, сейчас буквально прожигал Мегуми насквозь.       «С первой нашей встречи», — продолжал Тоге, и его пирсинги стянулись, когда он плотно сжал губы. — «У тебя всегда какая-то скрытая тревога в глазах. Тебе тяжело? Я часто беспокоюсь за тебя. У тебя очень хрупкое и большое сердце, но ты любишь им так все обволакивающе, безвозмездно… У тебя широкая душа».       Мегуми почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна.       — С чего ты?.. — сорвалось с губ Мегуми, и его голос дрогнул. — О чем ты, Инумаки?       Взволнованный, ослепленный этим внезапным потоком и отчего-то внезапно разозлившись, Мегуми подался вперед. Он почти неосознанно прижал Инумаки плечами к холодной кирпичной стене дома рядом. Его руки крепко держали Тоге за предплечья, фиксируя его руки, не давая ему продолжить. Инумаки был почти на голову ниже его, и Мегуми навис над ним пугающей тенью.       — С чего ты взял, что мне тяжело? — растерянно бормотал Мегуми, глядя в слегка расширенные зрачки Инумаки. — Почему ты говоришь мне это?       Инумаки даже не вздрогнул и все также уверенно смотрел на него лавандовыми проницательными глазами. Он мягко вывернул свои руки из хватки Фушигуро, чтобы продолжить. Его движения стали сокрушительно четкими, словно он вырезал каждый жест прямо на воздухе между ними.       Мегуми смотрел, не в силах пошевелиться, как пальцы Тоге складываются в признание.       «Ты…» — Его указательный палец замер в пространстве между ними.       Нет, не делай этого, панически пронеслось в голове Мегуми.       «Мне…» — Ладонь коснулась груди, там, где под слоем ткани бешено колотилось сердце.       Не надо.       «Очень…» — Пальцы сжались.       Не делай этого, пожалуйста.       «Сильно нравишься», — Инумаки поднес ладонь к груди, касаясь кончиками большого и среднего пальцев своей одежды в области сердца. Затем он плавно отвел руку вперед, и в этот момент его пальцы сомкнулись, словно он вытянул это чувство из самой глубины души и протянул его Мегуми.       И тут Инумаки внезапно чуть приподнялся на носках, подаваясь навстречу Мегуми, и одними губами, без единого звука, но с предельной отчетливостью произнес:       — Мегуми.       Серебристые шарики блеснули в полумраке, подчеркивая движение его губ. Мегуми почувствовал себя окончательно сокрушенным, ему стало невыносимо тесно в собственном теле. Он смотрел на пустые ладони Инумаки, которые только что протянули ему это признание, и чувствовал, как внутри всё рушится с оглушительным, но беззвучным грохотом. Он был растерян, повержен.       Его шокировала та пугающая легкость, с которой Тоге, лишенный голоса, только что разделал его вскрытую душу. Ему хватило четырех движений рук и одного безмолвного движения губ, чтобы выразить то, на что у Юджи не хватило смелости за эти бесконечные дни.       Мысль о Юджи обожгла Мегуми изнутри. Как это возможно? Где же справедливость? Он ощутил себя самозванцем, который не заслужил этой кристальной честности Инумаки.       С тяжелым, рваным выдохом Мегуми подался вперед. Его предплечья с глухим стуком впечатались в кирпичную стену по обе стороны от головы Тоге, буквально запирая его в кольце своего тела. Он опустил голову, пряча глаза, и прижался лбом к холодному лбу Инумаки.       — Зачем… — начал Мегуми, и его голос сорвался, превращаясь в жалкое подобие звука. — Зачем ты это делаешь, Инумаки? Ты ведь знаешь…       Хотя, что Инумаки знает? Они с Юджи не афишировали ни перед кем, что между ними что-то происходит (они не афишировали это даже самим себе). Разумеется, это было видно невооруженным взглядом, особенно для тех, кто наблюдал за ними с начала их знакомства. Но Инумаки пришел много позже, и особо не лез в ничью личную жизнь, если ему не говорили напрямую. Как много он знал? И даже так, почему он должен держать свои чувства в себе, если он им ничего не должен? Мегуми ведь сам только что сказал ему, что он должен принимать себя. Мегуми сам подтолкнул его к признанию. Мегуми такой дурак.       Он чувствовал, как дрожат его руки. Ему хотелось сбежать, исчезнуть, раствориться в этом зимнем холоде, но от Инумаки исходило тепло, что удерживало его на месте. Мегуми почувствовал, как внутри него вскипает ядовитый, подлый, эгоистичный голод. Ему до судорог в горле, до боли в груди хотелось снова почувствовать себя нужным.       Мегуми чуть отстранился, чтобы заглянуть Инумаки в глаза. Взгляд Тоге под длинными ресницами казался затянутым дымкой, словно выцветшие лепестки сирени. Он выражал спокойствие, принятие, уверенность и решимость. Мегуми медленно, почти боясь собственного дыхания, склонился ниже. Он едва коснулся губ Тоге, пробуя их на вкус, пробуя свое сердце на реакцию.       Инумаки вздрогнул. Его выдох — тихий, прерывистый — опалил кожу Мегуми. А затем он ответил. Его тонкие, почти прозрачные пальцы вынырнули из рукавов и бережно обхватили лицо Мегуми. Его ладони были прохладными, но на щеках стало тепло. Мегуми приник к губам Тоге уже глубже, увереннее, склонил голову и почувствовал щекой холодный шарик чужого пирсинга. Он вжимал Инумаки к стене так сильно, что костяшки пальцев, упиравшиеся в кирпич, снова начали кровить.       В голове коротким замыканием вспыхнуло: «Я не могу, это неправильно» и следом — «Господи, пусть это никогда не кончается, иначе я просто умру». Мегуми пил эту нежность, как последнее лекарство, как самый эгоистичный человек на свете.