Спикизи

      Месяц назад.       Воздух в кабинете был пропитан запахом дешевого табака и застоявшегося кофе. Кусакабэ сидел за столом, заваленным бумагами так высоко, что казалось, они вот-вот погребут его под собой. Он поднял взгляд на Юджи — слегка измотанного, с покрасневшими от недосыпа глазами, и едва заметно кивнул.       — Спасибо, что связался со мной, Юджи-кун. Мы ждали, когда врачи дадут сигнал. Наконец-то Сукуна начал проявлять признаки сознания… это меняет всё.       Юджи нервно сцепил пальцы в замок, чувствуя, как под кожей перекатывается напряжение.        — Вы... вы будете восстанавливать дело? Теперь, когда он может заговорить?       Кусакабэ криво усмехнулся, доставая из верхнего ящика помятую пачку сигарет, но, бросив взгляд на Итадори, так и не закурил.        — Восстанавливать? Юджи-кун, я его и не закрывал. Это дело — моя личная цель, моя страсть, если хочешь. Я столько лет ждал, когда в этой стене появится трещина.       Он с глухим стуком бросил на стол массивную серую папку. На обложке стоял гриф «Наркооблава Сайтамы».       — Сукуну избили не просто случайные отморозки, — Кусакабэ подался вперед. — Его едва не превратили в овощ люди Тодзи. Акция устрашения, показательная порка для тех, кто лезет не в свои дела. Ну, или не в свой район.       Юджи замер. Имя прозвучало чуждо, колюче.        — Что еще за Тодзи?       Кусакабэ вскинул бровь, в его глазах промелькнуло удивление, смешанное с профессиональной холодностью.        — А, верно. Я же не просвещал тебя в подробности дела. Тодзи — самопровозглашенный король Сайтамы. По крайней мере, король всех её торчков. Человек-призрак. Он держит за горло половину префектуры.       Детектив медленно, почти торжественно, раскрыл папку.       — Мы собирали на него досье годами. Даже просто его имя и фамилию доставали кровью и потом…       Юджи опустил взгляд на верхний лист. Первое, что ударило его под дых — это цвет глаз. Глубокий, пронзительный синий. Его любимый цвет. Цвет неба перед грозой, который он привык видеть каждое утро на подушке рядом с собой.       А потом он увидел лицо.       Тот же разлет бровей. Тот же острый подбородок. Та же холодная, отстраненная красота, которая сводила его с ума. Фотография была старой, зернистой — Тодзи в молодости — но сходство было убийственным. Только на губах незнакомца с родными чертами лица играла насмешливая, самодовольная усмешка, а поперек них на уголке засела полоска глубокого шрама. В глазах плескался холод, жестокость, настолько отличный от спокойного моря в глазах Мегуми.       А потом его взгляд упал на выведенные под фотографией буквы и у него остановилась сердце. Фушигуро Тодзи.       В кабинете стало нечем дышать. Мир вокруг него мелко вибрировал, рассыпаясь на куски.        — Это... — выдохнул Юджи, во рту разливалась горечь. — Этого не может быть.       — Ты о чем, Юджи-кун? Ты его знаешь? — Кусакабэ прищурил глаза и наклонился ближе.        По позвоночнику Юджи стекал ледяной пот. Вопрос Кусакабэ повис в воздухе тяжелым свинцовым грузилом. Перед глазами всё плыло: зернистое фото шрамированного убийцы двоилось, накладываясь на образ Мегуми, который только сегодня утром сонно щурился от солнца и перебирал пальцами пряди волос Юджи.       — Я... — Юджи сглотнул, чувствуя, как язык прилипает к гортани.       Голос разума кричал: «Скажи ему! Скажи, что ты встречаешься с его сыном! Скажи, и, возможно, ты спасешь их обоих!» Но следом пришел другой страх. Если Кусакабэ узнает, Мегуми станет рычагом к его отцу, детектив не оставит его в покое.       — Я... просто не ожидал, что у него такая... — Юджи судорожно выдохнул, пытаясь придать лицу выражение шока, а не ужаса. — Такая обычная фамилия. Фушигуро. Я думал, у таких королей преступного мира что-то более... претенциозное.       Кусакабэ несколько долгих секунд не сводил с него цепкого взгляда.       — Да, фамилия как фамилия, — Кусакабэ наконец откинулся на спинку стула, и Юджи незаметно выдохнул. — Он взял её у своей жены. Говорят, это был его единственный шанс соскочить с криминальной дорожки еще в молодости, но, как видишь, натура взяла свое. Женщина умерла, и Тодзи окончательно сорвался с цепи.       Детектив постучал пальцем по папке.       — У него есть дети, но они исчезли из системы лет десять назад, как он отказался от родительских прав. Старшая девчонка от второго брака и пацан. Скорее всего, она переписала братишку на себя и они уехали с Сайтамы. Либо... — Кусакабэ помрачнел. — Либо они уже давно часть его «семейного бизнеса». И если это так, Юджи-кун, то твой брат перешел дорогу не просто бандиту, а целому клану.       Юджи стало нестерпимо душно, а звуки улицы за окном превратились в белый шум. «Часть его семейного бизнеса» — ударило наотмашь.       Перед глазами поплыли яркие, болезненно-светлые вспышки воспоминаний о дне, когда он познакомился с Цумики и ее женихом. Она улыбалась искренне, мягко, протягивая им корзинку яблок, аккуратно накрытую льняным платком. Она казалась воплощением покоя, ангелом-хранителем за спиной Мегуми.       Она знает? — эта мысль жгла внутренности Юджи. — Знает ли она, какой монстр их отец? Он сглотнул. Знает ли... Мегуми?       Юджи вспоминал, как темнеют глаза Мегуми, когда он злится. Как беспокойно он всегда спит. Каждая деталь обретала уродливый, кровавый подтекст. Но он также не раз говорил, что стыдится своего отца и ненавидит его. Юджи должен ему верить, иначе как он может даже смотреть в эти любимые глаза?       — Скорее всего, они просто хотели сбежать подальше от такой жизни, — глухо произнес Юджи, больше обращаясь к самому себе, чем к детективу. — Дети не выбирают родителей. Они не могут быть за это в ответе.       Кусакабэ скептически хмыкнул, потирая щетинистый подбородок.       — В этом мире, Юджи-кун, яблоко от яблони падает так близко, что иногда срастается корнями. Тодзи не тот человек, который отпускает свое имущество. А дети для него именно имущество, ресурс. Особенно пацан, он родился от первой жены Тодзи, которой он ноги целовал. Если он унаследовал хладнокровие папаши, то кто знает на какую кривую дорожку он свернул, идя по его стопам. Он ведь все еще сын своего отца.       Юджи до боли впился ногтями в ладони. Хладнокровие. Его первым впечатление о Мегуми было то, какой он хладнокровный, спокойный и расчетливый. Но ведь это было до того, как он на самом деле узнал его! Мегуми — вспышка, лесной пожар, в нем теснится столько чувств и эмоций, он полон любви и нежности. Мог ли наследник наркобарона целовать Юджи с таким огнем, будто каждый раз прощался навсегда?       И тут Юджи прошиб холодный пот. Доверие.       Юджи думал, что они дошли до той точки, где между ними уже нет секретов. Почему Мегуми ему не говорил?       Он судорожно сглотнул горькую слюну. Понятно, что никто не захочет хвастаться отцом-преступником, никто не вывалит криминальное досье своей семьи за ужином. Но все же... неужели Мегуми просто не доверял ему достаточно? Или, что еще страшнее, — неужели он молчал, потому что оберегал этот секрет как часть своей истинной натуры? Но нет, невозможно. Юджи уже бредит и ему нужно успокоиться.       Кусакабэ подался вперед, и свет настольной лампы подчеркнул глубокие морщины на его лице. Он затянулся не зажженной сигаретой, словно пытаясь даже так вытянуть из неё хотя бы каплю никотина, и его голос понизился.       — Есть одна вещь, которую тебе нужно уяснить про Тодзи, Юджи-кун. Этот человек — стихийное бедствие. И у него есть одно золотое правило, которое позволило ему оставаться в тени все эти годы.       Кусакабэ сделал паузу, глядя Юджи прямо в глаза.       — Тодзи не оставляет свидетелей.  Никогда.       Юджи похолодел.       — Но... Сукуна... — выдохнул он, и его голос сорвался.       — Именно, — Кусакабэ с силой захлопнул папку, и звук этот прозвучал как выстрел. — Сукуна — единственный. То, что он выжил... это либо чудо, либо просто ошибка наемников. Но для Тодзи это — незавершенное дело. Опасный хвост, который нужно обрубить. Хотя мы не можем знать наверняка, знает ли Тодзи вообще, что Сукуна живой, но все равно, пока мы не закроем его, Сукуна все еще опасности. И ты тоже.       Юджи гипнотизировал взглядом закрытую папку и внутри него всё кричало от невыносимого диссонанса. Его Мегуми. Как он может быть плотью и кровью этого чудовища? Как он может быть частью мира, который едва не уничтожил его, Юджи, семью?       — И если Тодзи все же узнает, что Сукуна приходит в себя, — продолжал Кусакабэ, не замечая внутренней катастрофы Юджи, — он придет за ним. Я обеспечу, чтобы он попал под программу защиты свидетелей как можно скорее. По прогнозам, Сукуна должен очнуться в течение двух-трех недель, верно?       Юджи затошнило. Он впускал Мегуми в палату Сукуны. Мог ли Мегуми быть приманкой с самого начала? Неужели их встреча в баре была не случайностью, а частью плана? Годжо, который его привел... Годжо тоже член их семьи, неужели и он...?       Он резко поднялся, едва не опрокинув стул.       — Я... мне нужно идти. В больницу. — Юджи не смотрел на детектива, опасаясь, что тот прочитает правду в его расширенных зрачках.       — Иди, — Кусакабэ махнул рукой, снова углубляясь в бумаги. — Держи меня в курсе и береги себя. Не забивай себе сильно голову. Но помни, Юджи-кун: будь осторожен с теми, кого подпускаешь близко.       Юджи вылетел из кабинета, не чувствуя ног. Он шел по коридорам участка, в ушах звенело, а перед глазами плыло как при температуре.       На улице Юджи сорвался на бег, не разбирая дороги, пока легкие не начало жечь от холодного декабрьского воздуха. Звон в ушах не утихал, превращаясь в монотонный гул, сквозь который прорывались слова Кусакабэ: «Ресурс», «Семейный бизнес», «Сын своего отца».       Он бродил по Токио до самых сумерек. Город расплывался перед глазами неоновыми пятнами. Юджи смотрел на прохожих в бреду и искал в их лицах подвох. Сколько из них также скрывают страшные тайны? Он забрел в какой-то парк, сел на скамейку и долго смотрел на свои ладони. Те самые ладони, которыми он обнимал нежное лицо Мегуми.       Меняет ли это что-то? — этот вопрос бился в черепе, как пойманная птица. — А если он даже не знает... если он просто заложник этой фамилии? Юджи лелеял эту мысль как последнюю надежду и наконец смог успокоить бешено бьющееся сердце. Он обязан верить Мегуми, которого так нежно любит. Но тут клеймо парных татуировок на правой руке навязчиво напомнило ему, что он также обязан быть верен своему брату, своей единственной семье. Как же ему разорвать себя надвое?       Когда Юджи наконец дотащился до квартиры, на город уже опустилась густая, тяжелая ночь. В прихожей стояла мертвая тишина. Юджи не стал включать свет, стянул кроссовки и на ватных ногах прошел в спальню. Мегуми уже спал. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторах, его лицо казалось высеченным из мрамора. Красивое. Хрупкое. Невероятное.       Юджи замер у края кровати. Он смотрел на Мегуми и чувствовал, как внутри него борются два зверя. Один хотел рухнуть на колени, разбудить его и умолять, чтобы тот оказался непричастен ни к чему; второй велел бежать, не оглядываясь, потому что этот парень — самая красивая и опасная ловушка в его жизни.       Он медленно опустился на свою половину кровати, не раздеваясь. Пружины едва слышно скрипнули. Мегуми зашевелился, потревоженный движением. Он не открыл глаз сразу, лишь издал тихий, гортанный звук — не то стон, не то вздох. Почувствовав знакомый жар тела рядом, он, как кот, потянулся навстречу, инстинктивно ища тепла. Его рука легла Юджи на грудь, а растрепанная макушка уткнулась в плечо.       — Юджи?.. — голос Мегуми был густым, охрипшим от сна. — Где ты пропадал? Прости, я сам не заметил как отключился.       Юджи ничего не ответил. Он лишь крепче обхватил Мегуми за талию, притягивая его к себе. Он зарылся лицом в разогретую ото сна шею Мегуми, вдыхая его запах — родной, успокаивающий, пахнущий лавандовым гелем для душа и их домом. Как такое может быть?       Внутри Юджи все больно разрывалось на части, и он зажмурился до красных пятен перед глазами.       Мегуми почувствовал насколько Юджи напряжен. Его дыхание было неровным, а хватка почти отчаянной. Он окончательно проснулся, приподнялся на локте и растерянно заглянул Юджи в глаза, пытаясь разглядеть его лицо в густом полумраке.       — Юджи, что такое? Что-то случилось?       Итадори замер. Правда комом встала в горле, горькая и неподъемная. Он не мог разрушить их хрупкий мир, не сейчас. И тогда он выдал первую ложь, которая пришла в голову — полуправду, ставшую его щитом.       — Сукуне... — Юджи запнулся. — Ему становится хуже. Прогноз... плохой.       Как же сильно Юджи ненавидит врать.              Лицо Мегуми мгновенно изменилось. Вся сонливость исчезла, сменившись острой, пронзительной тревогой. Он тут же обхватил лицо Юджи ладонями — его пальцы были нежными, теплыми. Мегуми смотрел на него с такой искренней, неприкрытой жалостью, что Юджи захотелось удариться головой об стену от собственной подлости.       — О боже, Юджи... — прошептал Мегуми. — Мне так жаль. Мне ужасно, ужасно жаль. Иди ко мне.       Он притянул Юджи к себе, укладывая его голову на свою грудь, и начал медленно поглаживать его по волосам, баюкая, как ребенка. Юджи слушал ровный ритм сердца Мегуми и чувствовал, как внутри него разверзается бездна.       Все не так, Кусакабэ заблуждался. Разве продолжатель жестокого рода Тодзи был бы способен так сострадать? Юджи дурак, раз он мог даже усомниться в этом.       Все будет хорошо, — думал Юджи, вцепляясь пальцами в футболку Мегуми. Но пульсирующее сомнение и тревожность все равно не отпускали, все норовясь вырвать из него пробивающее ребра сердце. Только теперь это внезапное потрясение, гнетущее его весь день, свернула в другом направлении.       В семье Итадори не практиковали нежность. Дедушка и Сукуна были сделаны из одного куска железа и упрямства. Они могли ломать руки обидчикам Юджи, могли молча отдать последнюю чашку риса, но признаться в любви? Юджи хорошо помнил, как в пять лет, насмотревшись сентиментальных сказок, он подошел к деду и звонко выдал, что любит его. В ответ ему в лоб прилетел домашний тапок, а ворчливый старик только пробурчал: «Не мели чепухи».       Несмотря на жесткое воспитание характера от обоих членов его семьи, Юджи вырос с огромным сердцем, но совершенно не умеющим давать этим чувствам выход вслух. Для Юджи любовь всегда была чем-то, что проявлялось в действиях, она не имела звука. Она имела вкус горячего бульона, когда он болел, и тяжесть руки Сукуны на его плече после очередной драки в школе.       Эти слова — это то, что ты носишь глубоко под ребрами, как заряженный пистолет, о котором никто не должен знать. Если ты их озвучиваешь, то выстреливаешь, теряя патроны.       И Юджи любил Мегуми так сильно, что пугало. Эта любовь копилась внутри него, как пар в перегретом котле. Ему было бы легче признания схватить Мегуми за плечи, содрать с себя кожу и грудную клетку и показать, что внутри он весь состоит из одной только нежности к нему.       Сейчас, глядя на сонного Мегуми, Юджи чувствовал, что его буквально разрывает. Его молчание о правде, его ложь, накладывались на его неспособность сказать ему как он его любит.       «Я никому тебя не отдам. Я люблю тебя так сильно, и мне страшно от того, чья кровь течет в твоих жилах», — думал он. — «Я люблю тебя так сильно, что готов убить твоего отца своими руками, лишь бы ты никогда не узнал, что он сделал с моим братом».       Но, Юджи был уверен, Мегуми и без его слов знает, что любим им. Иначе он бы его прямо спросил его так ли это. Это приносило Юджи немного облегчения.       И все же, ему все равно необходимо было излить все эти эмоции во что-то осязаемое, пока его не разорвало на части.       Тут его осенило.       — Детка... — Юджи осторожно убрал теплые ладони от своего лица и приподнялся на локтях.       — М-м? — Мегуми смотрел на него снизу вверх, его глаза в полумраке казались бесконечно глубоким беззвездным небом.       — Я схожу на пробежку, — Юджи сел на кровати, избегая прямого взгляда. — Голова раскалывается, мне нужно проветриться. Иначе я не усну.       Мегуми растерянно моргнул, его рука всё еще тянулась к тому месту, где только что была голова Юджи.       — Юджи, сейчас ночь. На улице холодно...       — Самое то, — перебил его Итадори, уже лихорадочно натягивая сброшенную куртку. — Прости. Поспи, не жди меня, хорошо?       Он быстро поцеловал опешившего и сонного Мегуми в щеку и выскочил из спальни прежде, чем Мегуми успел возразить.       Юджи вылетел из подъезда, и ледяной ночной воздух тут же ударил в легкие, вытесняя запах дома и тепла Мегуми. Он чувствовал, как внутри него вскипает невыносимая смесь из всего на свете, которая больше не помещалась под кожей. Но он прекрасно знал, что поможет ему не потерять голову и контроль над собой. А также то, что лучше всех слов на свете докажет Мегуми его любовь.       Он достал телефон на бегу, пальцы дрожали от адреналина и холода. Отыскав нужный контакт, Юджи нажал на вызов. Гудки тянулись вечность.       — Мелкий, ты время видел? — голос Ураумэ был сухим и пропитанным глубоким раздражением. — Если ты не при смерти, я вешаю трубку.       — Ураумэ, — выдохнул Юджи, едва не срываясь на крик от волнения, перекрывая шум ветра в трубке. — Ты на студии? Мне нужно прийти. Сейчас. Можешь... можешь набить мне кое-что? Прямо сейчас?       На том конце повисла тяжелая пауза. Юджи слышал, как Ураумэ медленно выдыхает.       — Ты что, ебанулся? Или обкурился? — в его голосе прорезалось искреннее недоумение. — Час ночи, Юджи. Мне по-твоему пиздец как делать нечего, кроме как сидеть ночами в студии и ждать ненормальных?       — Ну... да?       — И ты чертовски прав, шкет, — Ураумэ усмехнулся. — Приходи. Буду ждать не больше пятнадцати минут.       Юджи сбросил вызов. Сердце бешено колотилось в груди.       Он запрыгнул в вызванное такси, и тепло печки ударило в лицо, заставляя кожу гореть. Он прижался лбом к стеклу, и холод ночного воздуха просочился сквозь кожу, пытаясь остудить лихорадочный бег мыслей. Внутри него, под ребрами, билось что-то дикое. Он закрыл глаза, попытаясь восстановить образ Мегуми до мелочей.       Каким бы зверем он был?              Сначала пришел образ черного кота. Существо из сумерек и бархата, грация которого была сродни тени, скользящей по краю крыши. Юджи видел его взгляд — темно-синий, подернутый дымкой безразличия, под которым скрывалась острая наблюдательность. Этот кот не давался в руки, но если он позволял себе коснуться тебя — это была высшая милость.       Но нет, не то.        Может быть, пес? Молчаливый страж, рожденный из самой густой тени. Юджи представлял его стоящим в дверном проеме — недвижимый, верный до последнего вздоха, скалящий зубы на угрозу. Это была преданность, граничащая с самопожертвованием.       Но пес был слишком предсказуем в своей ярости. В Мегуми же таилась тонкая, почти хрупкая красота.       Тогда — черный лебедь. Птица трагического благородства, крылья которой были сотканы из ночного шелка. Холодное создание, парящее над гладью темной воды.       Юджи судорожно выдохнул. В голове всплыл олень — лесной принц с печальными глазами. Тонкие, сильные ноги, готовые в любой миг сорваться в бег, и ветвистые рога — венец из острых шипов, способный стать смертельным оружием. Мегуми был таким: настороженным, чутким ко всему.       Нет, всё не то, — думал Юджи, когда такси, шурша шинами по мокрому асфальту, притормозило у темного, зияющего окнами здания студии.       Он вспомнил руки Мегуми. Длинные, изящные пальцы, чьи жесты напоминали ритуал. Это должно быть нечто большее.       Юджи вышел из машины, ледяной дождь смывал с лица остатки сомнений. Он знал, что должен запечатлеть.       Ураумэ открыл ему дверь. Он выглядел слегка потрепанным, но все таким же крутым, каким Юджи помнил его еще подростком. Белые волосы до плеч с окрашенными в красный прядями, облегающая водолазка с накинутым сверху белоснежным хаори, два колечка проколов на нижней губе, невозмутимый и отстраненный взгляд. В ярком свете ламп студии его глаза казались огоньками тлеющих сигарет.       — Ну, малявка? — он ухмыльнулся уголком губ и растрепал мокрые волосы Юджи в привычном жесте. Юджи уже перестал поправлять его лет пять назад, позволяя ему дальше называть его мелким шкетом даже будучи на голову ниже. — Вываливай, что ты там напридумал в своей больной голове.       Юджи стащил куртку и, отчего-то застеснявшись, отвел взгляд.       — Набей мне черного волка.

.

      Ураумэ умело водил пальцами с безупречным маникюром над поверхностью планшета. В тишине студии слышался едва уловимые щелчки стилуса об экран, когда он начал набрасывать первые контуры мощного загривка.       — Черного волка, значит? — протянул Ураумэ, и в его голосе промелькнула привычная насмешливая нотка. — И кто же этот загадочный зверь? Твой дантист? Или, может, сосед, который помог тебе донести пакеты до двери?       Юджи, уже привычно хозяйничая в углу студии, нажал на кнопку кофемашины. Аппарат отозвался бодрым урчанием и запахом пережженных зерен.       — Да-да, — Юджи коротко рассмеялся, прислонившись спиной к стойке. — Ты никогда не перестанешь, а?       Ураумэ никогда не упускал возможности подначить его за «сентиментальный зверинец». На левой руке Юджи жили символы, которые он собирал как обереги. Он любил хранить на себе всех дорогих себе людей в виде теневых зверей. Для Юджи кожа была дневником, где чернила заменяли слова, которые он никогда не мог произнести.       — Это мой парень, — тихо добавил Юджи, смущенно разглядывая пенку в чашке. — Мы... ну, в общем, это серьезно.       Ураумэ наконец оторвался от планшета и вскинул бровь. Его взгляд скользнул по плечам Юджи, скрытыми под воротом футболки.       — Парень? А что случилось с той ланью на твоем плече? — он хмыкнул, возвращаясь к рисованию. — Я думал, ты до конца жизни будешь носить этот символ своего Юты.       — Мы расстались, — Юджи вздохнул, ставя чашку кофе перед мастером. — Уже пару месяцев как.       Ураумэ одобрительно кивнул, даже не глядя на напиток.       — Наконец-то. Честно говоря, я удивлен, что вы не разбежались еще в тот день, когда ты узнал, что он импотент.       — Он не импотент! — громко возразил Юджи, вспыхнув до кончиков ушей. — Он асексуал, Ураумэ, это вообще другое. Ты звучишь как старик. Просто... ну, нам намного лучше быть друзьями.       — Асексуал, импотент — для моей машинки разницы никакой, — хмыкнул Ураумэ, наконец делая глоток кофе и едва заметно морщась от того, какой он горячий.       Он отставил чашку и, не оборачиваясь, ткнул пальцем в сторону визитки, приколотой к стене над рабочим столом.       — Запишу тебя на лазер к своей двоюродной сестре. Она выжжет твою лань за пару сеансов. Сделаем тебе скидку как самому бестолковому клиенту.       Юджи закатил глаза так сильно, что на мгновение увидел собственные мысли. Он оперся о край стола, наблюдая, как на планшете Ураумэ прорисовываются глаза волка.       — Я не собираюсь её выводить, — твердо отрезал Юджи. — Не надо меня никуда записывать. Юта всё еще мне важен. Я не должен стирать его из своей жизни.       Ураумэ на секунду замер, и кончик стилуса завис над экраном. Он медленно повернул голову, глядя на Юджи своим фирменным вечно утомленным взглядом.       — Ты слишком мягкий для своей фамилии, шкет, — проговорил он низким, почти серьезным голосом. — Твой дедушка больше половины жизни прослужил десантником, брат коллекционирует шрамы и разбитые кости как трофеи, а ты татуировки бьешь по своим друзяшкам.       Юджи задумчиво замолчал, теребя ушко своей кружки, и Ураумэ сжалился над ним, потянувшись через стол и ткнув его кулаком в бок.       — Ладно уже, не кисни, я пошутил. Наоборот хорошо, что в вашей жуткой семейке хотя бы ты вышел душкой. И если этот твой «волк» заставил тебя припереться ко мне с безумными глазами в час ночи под дождем, значит, он правда того стоит.       Он повернул планшет к Юджи. С экрана на него смотрел зверь — опасный, дикий, с лохматой шерстью, которая внизу рассыпалась угольными тенями, и глазами, в которых, несмотря на монохром, Юджи сразу узнал теплую бездну глаз Мегуми. Удивительно, как точно Ураумэ передал его взгляд просто по поверхностным описаниям Юджи. Он действительно был лучшим в своем деле.       — Похож на твоего принца? — Ураумэ прищурился. — Или добавить ему больше... хладнокровия?       Юджи замер, глядя на рисунок. Он внезапно возненавидел это слово, которым Кусакабэ описывал Тодзи. Мегуми, красивому до смерти, не нужно это хладнокровие.       — Добавь цветов? — севшим голосом попросил Юджи. — Может... лилии?       — Лилии... — Ураумэ закатил глаза, но послушно принялся черкать дальше. — Ты неисправим. Скоро попросишь меня набить тебе Искорку на все бедро. Пока садись в кресло, Ромео. Будем делать тебе больно.              — Где будем размещать этого зверя? — спросил Ураумэ спустя время, отложив планшет, и начал подготавливать трансферную бумагу. — У тебя там есть отличное место над локтем. Или можем на плечо, только это прямо рядом с твоей ланью, надеюсь они не покусают друг друга в таком соседстве.       Ураумэ бросил на Юджи короткий, испытующий взгляд, ожидая привычного «ну, давай где-нибудь поскромнее». Но Итадори даже не задумывался.       — На лопатку, — твердо сказал Юджи, расправляя плечи. — На всю правую лопатку.       Ураумэ опешил. Он даже перестал протирать спиртом рабочую поверхность и нахмурился, глядя на Юджи так, будто у того внезапно выросла вторая голова.       — Ты хоть понимаешь, шкет, какой это объем? — парень вздохнул. — Лопатка — это не предплечье. Это будет больно. Это тебе не памятная открытка, это уже полноценный манифест.       — Я уверен, — Юджи встретил его взгляд, и в его глазах не было ни капли сомнения. — Я хочу, чтобы он был там. Словно он всегда со мной, за спиной, даже когда я его не вижу.       Ураумэ долго молчал, всматриваясь в лицо Юджи. Наконец он коротко хмыкнул и покачал головой.       — Сукуна бы тобой гордился, — пробормотал он, надевая свежие перчатки. — Или прибил бы на месте за такое расточительство кожи. Ладно, упрямый придурок. Снимай футболку и ложись на живот. Раз так хочешь, чтобы этот волк охранял твой хребет — устрою тебе самую незабываемую ночь в твоей жизни.       Юджи послушно стянул одежду. Он лег на кушетку, чувствуя кожей прохладу медицинских простыней, и закрыл глаза. Ураумэ сосредоточенно прикладывал трансферную бумагу к спине Юджи, тщательно разглаживая её по широкой лопатке. Его пальцы двигались с хирургической точностью, но язык оставался таким же острым, как и иглы в его наборе.       — Ты сказочный дурачок, Юджи, — проворчал он, отклеивая бумагу и проверяя, ровно ли отпечатался контур зверя. — Я в жизни не пойму этой тяги клеймить себя именами или рожами партнеров. Любовь проходит, шкет. Гормоны утихают, вы ссоритесь из-за немытой посуды и расходитесь. А эта херня останется на тебе навечно. Будешь потом в сорок лет объяснять своим детям, что это за собака у папы на спине и почему она плачет лилиями.       Юджи уткнулся лицом в сгиб локтя, чувствуя, как по коже пробегает холодок от антисептика. Он слушал ворчание Ураумэ и печально улыбался в темноту своих закрытых глаз.       Сколько ты Ураумэ ни болтал, Юджи хорошо помнит этот хищный оскал тигра с полосками на морде, недвусмысленно копирующими татуировки на лице его брата. Тигра, затаившегося среди снежных сугробов, который занимал всё левое бедро Ураумэ. Он набивал его сам себе, заперевшись в своей студии, выкручивая ногу в неестественных позах, не прерываясь ни на секунду, в ночь, когда Сукуну нашли полуживым, больше похожего на груду окровавленного мяса, чем на человека.       Юджи почувствовал, как сердце сделало кульбит и застряло где-то в горле. Холод антисептика на спине внезапно показался ледяным дыханием самой смерти. Ураумэ не знает, что прямо сейчас вбивает в его кожу образ сына человека, который едва не забрал у них Сукуну.       Его накрыло волной тошнотворного стыда. Ураумэ был верен Сукуне с религиозной, пугающей преданностью. Если бы он хоть на секунду узнал, чью фамилию носит этот «волк», он бы вскрыл Юджи спину этой иглой, считая это актом высшего предательства.       У Юджи сжало сердце. Он чувствовал себя предателем всех и всего на свете. Паника начала подступать к горлу горячим комом и Юджи дернулся, едва не сбив трансфер.       — Эй, шкет, дыши, — прикрикнул Ураумэ, прижимая свободную руку к его пояснице, фиксируя на месте. — Ты чего затрясся? Рано еще, я даже не нажал.       Раздался резкий, сухой треск машинки. Первая игла вошла в кожу на самой верхушке лопатки. Боль была острой, как удар током. Она прошила Юджи насквозь, выбивая из головы все мысли. Юджи до боли закусил губу, впиваясь пальцами в обивку кушетки. Эта физическая агония внезапно стала его спасением.       — Вот так, — пробормотал Ураумэ, его голос стал ровным и почти медитативным, как всегда во время работы. — Раз уж ты решил, что он тебе нужен — терпи.       Юджи выдохнул, чувствуя, как с каждой новой точкой чернил его паника превращается в тупое, покорное оцепенение. Он будет нести эту тайну. Никто не узнает, какой он трусливый предатель, если он просто никому ничего не расскажет. Он обязательно защитит Мегуми.              Первый час прошел в вязком, гипнотическом ритме. Жужжание машинки стало фоновым шумом, отделяющим их от остального мира, тонущего в дожде. Юджи лежал неподвижно, привыкая к жжению в лопатке, и чувствовал, как внутри него кристаллизуется почти родственная нежность к человеку, который сейчас методично протыкал его кожу иглами.       — Ты ведь знаешь... — Юджи заговорил не сразу, уткнувшись в изгиб локтя, его голос звучал глухо. — Знаешь, что Сукуна скоро очнется? Сказали две-три недели.       Ураумэ лишь неопределенно хмыкнул, не отрываясь от работы. Его рука двигалась плавно, выписывая острый разворот волчьего уха. В студии воцарилось долгое молчание, прерываемое только стрекотом металла. Юджи закрыл глаза, представляя лицо брата — неподвижное, бледное, опутанное трубками, которое он видел почти каждый день в течение бесконечных месяцев.       — Ты подумал... что сделаешь первым делом? — снова подал голос Юджи. Ураумэ замер на секунду, вытирая лишние чернила салфеткой, а затем снова включил машинку.       — Первым делом я оторву ему ноги, — сухо бросил он. — Чтобы этот придурок снова не влез куда попало.       Юджи коротко, хрипло рассмеялся, и это движение отозвалось острой вспышкой боли в спине. Ураумэ не умел в нежность еще больше, чем дед, но в этой угрозе любви было больше, чем в любом сентиментальном признании.       И теперь, когда финишная прямая была уже видна, Юджи чувствовал невероятное облегчение. Совсем скоро их молитвы будут услышаны и Сукуна вернется к ним. Юджи к тому времени уже будет знать, что делать, как встать надежной стеной между его двумя мирами, как сохранить всех себе дорогих людей рядом с собой.       Он почувствовал себя почти счастливым в этой своей наивной решимости, пока игла Ураумэ медленно входила в кожу, закрепляя образ волка — символ его самой большой любви и самого опасного секрета.       Спустя почти семь часов, прерываемых лишь короткими перекурами на лестнице и наспех съеденными сэндвичами с горьким кофе, жужжание машинки наконец смолкло. В студии воцарилась звенящая тишина, если только не считать шум все не унимающегося дождя за окном. Вовсю уже рассветало. Ураумэ с хрустом потянулся, разминая затекшую шею, и отложил инструмент.       — На сегодня хватит, — отрезал он, снимая испачканные перчатки. — Собирайся, шкет. Твой лимит боли на эти сутки исчерпан.       — Как хватит? — Юджи подорвался с кушетки, шипя от резкой боли в спине. — Мы же только контур добили и тени начали! Давай еще немного, я вытерплю!       Ураумэ, не церемонясь, отвесил ему подзатыльник свободной рукой.       — Сказал «хватит», значит — хватит. Твоя кожа уже как пережаренный стейк, она больше не принимает пигмент. Вернешься через три дня, когда спадет основной отек. И не перечь мне, вообще охамел мелкий, я же лучше знаю.       Юджи недовольно натянул футболку, которая тут же неприятно липла к пленке, которой Ураумэ накрыл свежую рану. Ему хотелось, чтобы всё было готово завтра, сейчас. Он уже представлял, как придет к Мегуми, снимет одежду и покажет ему с гордостью этот манифест.       — Я хотел сделать сюрприз... — стыдливо пробормотал он, застегивая куртку. — Как можно скорее.       Ураумэ насмешливо вскинул бровь, протирая рабочую поверхность.       — Если хочешь сюрприз, а не гниющую язву на всю лопатку, то забудь о скорости. Чтобы всё забить и чтобы это выглядело презентабельно, нам понадобится минимум две недели. И это при условии, что ты будешь за ней ухаживать.       Ураумэ подошел ближе и, прищурившись, окинул Юджи взглядом сверху вниз.       — И еще кое-что, Ромео, — Ураумэ хмыкнул. — Попроси своего волка сдерживаться в постели. Раз уж он так любит хватать тебя за спину и расцарапывать в порыве страсти, то на ближайший месяц вам придется сменить позу. Если он занесет инфекцию в свежую работу — я ему лично пальцы переломаю.       Юджи замер, а затем вспыхнул до самых корней волос. Жар залил лицо, уши, шею. Он даже не знал, что там до сих пор виднелись следы, ведь сам не видел свою спину. Мегуми действительно был большим любителем царапать ему лопатки.       — Я... я... — Юджи запнулся, не зная, куда деть глаза от смущающей прямоты Ураумэ.       — «Я-я», — передразнил его Ураумэ, выталкивая его к выходу. — Вали домой. И мажь спину мазью, а не слюнями своего принца. Жду через три дня.       Юджи ехал в такси, прислонившись разгоряченным лбом к стеклу. Тело ломило от усталости, лопатка пульсировала ровным, глухим жаром, но на губах блуждала дурацкая, совершенно счастливая улыбка. Семь часов боли стоили того, чтобы увековечить Мегуми как часть его плоти.       Дома было тихо, пахло уютным, сонным покоем, которое в его квартиру принес с собой Мегуми. Юджи на цыпочках пробрался в спальню, даже не пытаясь снять футболку — риск потревожить свежую работу был слишком велик. Он осторожно опустился на край матраса, стараясь не морщиться от того, как ткань зацепилась за край пластыря.       Мегуми зашевелился, почувствовав его присутствие. Не открывая глаз, он привычным, полусонным жестом потянулся к Юджи.       — Где ты был? Уже утро. — пробормотал он, притягивая Итадори к себе.       Юджи мягко обнял его в ответ, утыкаясь носом в растрепанные черные волосы. В этот момент Мегуми, окончательно устраиваясь поудобнее, закинул руку Юджи за плечо и с силой прижался ладонью прямо к правой лопатке.        — Ох-х... — Юджи непроизвольно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, и его тело натянулось, как струна.       Боль была такой яркой, будто Ураумэ всё еще продолжал вбивать тень уха волка.       — Юджи? — Мегуми мгновенно напрягся, его голос стал чище. — Что с тобой? Ты весь горячий.       — Всё хорошо, детка, просто... — Юджи судорожно сглотнул, осторожно перехватывая запястье Мегуми и уводя его руку подальше от своей спины. — Просто мышцу потянул на пробежке. Старая травма дала о себе знать. Давай еще поспим.       Мегуми что-то недовольно проворчал, снова проваливаясь в сон, но Юджи лежал, глядя в потолок, и понимал: это не сработает. Мегуми привык владеть его телом так же естественно, как своим. Скрыть от него воспаленную, кровоточащую спину в течение двух недель было задачей из разряда невыполнимых.       «Может, мне стоит сразу после сеансов ночевать в больнице с Сукуной?» — внезапно подумал Юджи.       Это был идеальный план. Он мог сказать Мегуми, что состояние брата ухудшается, что врачи просят постоянного присутствия, что он хочет быть рядом. Это было бы правдой лишь наполовину, но это дало бы время. Немного неудобства, чуть больше лжи, зато он вернется домой уже с зажившим, роскошным «сюрпризом».       Воодушевленный Юджи тут же заснул, предусмотрительно повернувшись на бок лицом к Мегуми.

.

      И две недели спустя, в четыре утра, почти ровно сутки после того, как Ураумэ вбил финальные блики в темные глаза волка и плотные тени лилий, телефон Юджи зазвонил.       Юджи не спал. Он лежал на боку, боясь потревожить заживающую спину, и прислушивался к мерному дыханию Мегуми. Под слоем хлопковой ткани и тонкой защитной пленки жило его звериное воплощение. Татуировка пульсировала тихим, живым теплом, словно второе сердце, которое Юджи вырастил специально для него. Он с глупой улыбкой представлял, что уже совсем скоро он даст татуировке зажить, и при свете свечей или в мягком полумраке ламп, он наконец снимет одежду и презентует эту гордость.       Вибрация телефона прорезала тишину спальни, как удар скальпеля. Юджи перехватил аппарат прежде, чем тот успел издать второй звук. Тенью выскользнув на кухню, он прижал холодное стекло к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается в предчувствии.       — Да? — голос сорвался на шепот.       — Юджи? Ты где? У себя или у Фушигуро? — голос Юты в трубке был лихорадочным, рваным. На заднем плане слышался шум работающего двигателя и хлесткий звук дворников.       — У себя... Что такое? — Юджи прислонился плечом к оконному стеклу, глядя на пустую улицу. И тут он широко раскрыл глаза от самой желаемой догадки.       — Сукуна проснулся!       Мир вокруг Юджи качнулся.       — Десять минут, Юджи. Я подъеду к твоему дому, — бросил Юта и отключился.       Ну конечно Юта стал первым, кому сообщили, все же эта больница принадлежала его семье. Это даже хорошо, что именно он преподнес ему эту новость. Юджи прижался лбом к стеклу, и холод ночного окна обжег кожу, возвращая его в реальность. Это было счастье, настолько острое и дикое, что оно физически причиняло боль, вытесняя из легких весь кислород. Оно мешалось с таким сокрушительным облегчением, что ноги Юджи подогнулись, и он сполз по стене кухни, хватая ртом воздух. Кошмар длиной в вечность, этот бесконечный траур при живом человеке, наконец-то закончился.       Но вслед за счастьем, ледяной волной, пришел страх. Пронзительный, парализующий ужас: а вдруг это сон? Вдруг он сейчас откроет глаза в пустой постели, и телефон окажется холодным и безмолвным, а Сукуна всё так же будет лежать среди трубок и писка мониторов? Юджи до боли ущипнул себя за предплечье. Боль была настоящей. Значит, и звонок был настоящим.       Он посмотрел на свои ладони. Они дрожали так сильно, что он едва не выронил телефон. В груди всё горело. Это было предвкушение встречи, от которой зависела вся его жизнь. Он чувствовал себя ребенком, который наконец-то дождался отца с войны. Глаза прожгли нахлынувшие слезы.       Юджи вскочил на ноги, его движения стали лихорадочными, рваными. Он бросился в спальню. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот разорвет свежие чернила на лопатке. Он замер на пороге, уже протягивая руку к выключателю, чтобы разбудить Мегуми, чтобы закричать, обнять, разделить эту безумную, пьянящую радость...       И замер. Рука безвольно опустилась.       В синеватых сумерках комнаты Мегуми казался произведением искусства из хрупкого фарфора. Его ресницы подрагивали во сне, а рука всё еще лежала на той стороне кровати, где только что было тепло Юджи.       Еще нельзя.       Ядовитая мысль прошила сознание: он не может взять его с собой. Не сейчас. Юджи почувствовал, как к горлу подступает тяжелый ком. Вот он наконец действительно встал на границе двух миров. За его спиной ждал брат — его кровь, его прошлое, его жизнь. Перед ним, на смятых простынях, спала его любовь — его сердце, его будущее, его собственный секрет.       Не сейчас.       Юджи бесшумно натянул широкую толстовку, дрожь пробралась уже на его плечи. Он бросил последний взгляд на Мегуми и выскочил за дверь, а после на улицу. Колючий холодный ветер ударил в лицо, обещая, что изменит их жизни.

.

      Когда они ворвались в больничный коридор, тишина отделения была вспорота суетой. Двери палаты были распахнуты. Медсестры быстро сновали туда-сюда, проверяя показатели на мониторах, а отец Юты, сохраняя профессиональное спокойствие, отдавал негромкие распоряжения. Юта остановился, чтобы обменяться с ним парой фраз о состоянии Сукуны, но для Юджи эти слова были лишь фоновым шумом, доносящимся из-под толщи воды.       Медсестры начали спешно покидать палату, давая ему пространство, и Юта мягко придержал дверь, пропуская его вперед.       Юджи сделал шаг, не чувствуя земли под ногами. Мир вокруг превратился в густой, вязкий туман, сквозь который он продирался к той самой кровати, ставшей для него алтарем скорби на долгие месяцы.       И он увидел его.       Сукуна больше не был похож на восковую фигуру. Он дышал — сам, по-настоящему. Его глаза наконец-то были открыты. Татуировки на лице, когда-то угольно-черные и устрашающие, теперь казались потускневшими, серыми на фоне мертвенно-бледной кожи, словно они истощились вместе с его телом.       Сукуна медленно, с видимым усилием, повернул голову на подушке. Его взгляд, всё еще слегка затуманенный лекарствами, сфокусировался на Юджи. На тонких, потрескавшихся губах заиграла слабая, едва уловимая, но такая знакомая насмешливая ухмылка.       — Привет... пиздюк, — прохрипел он. Голос был едва слышным, надтреснутым, как старый пергамент, но это был его голос.       Юджи словно ударило током. Всхлип рванулся из самой груди, разрывая легкие. Юджи, не в силах больше стоять, просто рухнул на колени прямо перед кроватью, хватаясь дрожащими руками за край простыни.       Слезы хлынули градом, горячие и неудержимые. Он уткнулся лбом в матрас рядом с рукой брата, чувствуя, как его сотрясает крупная, конвульсивная дрожь. Это было оно, это было возвращение жизни в обескровленную душу.       — Брат... — только и смог выдавить он сквозь рыдания, задыхаясь от нахлынувшего чувства. — Брат, ты вернулся... Ты здесь...       В этот момент Юджи совершенно забыл обо всем на свете.       Сукуна тяжело вздохнул, его пальцы дернулись и он накрыл подрагивающую от рыданий макушку Юджи ладонью.       — Ну и развылся, — прошептал Сукуна, прикрывая глаза. — Живой я. К сожалению.       Спустя бесконечные полчаса Юджи наконец смог взять себя в руки. Он вытирал лицо рукавом толстовки, всхлипывая уже скорее по инерции, пока Сукуна с упрямо закрытыми глазами ворчал с той самой невыносимой интонацией, которую Юджи не слышал целую вечность.       — Хватит сырость разводить, — прохрипел брат, и в его голосе, несмотря на слабость, прорезались строгие нотки. — Если не прекратишь, я сейчас обратно подохну. Имей совесть, я только что с того света, а тут ты воешь мне в ухо.       Юджи шмыгнул носом и слабо улыбнулся. Определенно он.       Юта помог приподнять спинку кровати, чтобы Сукуна мог сидеть. Движения брата были скованными, тяжелыми, но взгляд становился всё более ясным и цепким. Юджи и Юта притянули к кровати табуретки и сели рядом, словно почетный караул. В палате повисла странная пауза — смесь торжественности и недосказанности.       Сукуна медленно обвел взглядом стерильные стены, забитую дорогой аппаратурой стойку у кровати и, наконец, остановился на Юте. Тот сидел прямо, с вежливым и непроницаемым лицом.       — Ну и? — Сукуна перевел взгляд на Юджи, и в уголке его губ промелькнула тень насмешки. — Парень твой?       Юджи от неожиданности едва не свалился с табуретки.       — Нет! — Юджи замахал руками так активно, что едва не задел капельницу. — Мы друзья. И будь благодарнее, Юта...       Юджи хотел сразу сказать, что если бы не Юта и его семья, Сукуна никогда бы не получил такую палату, таких врачей и такой шанс, чтобы Сукуна не говорил ничего не подумав, но Оккоцу мягко тронул его за локоть, не давая ему закончить.       — Оккоцу Юта, — спокойно представился Юта, чуть склонив голову в знак приветствия. — Я менеджер Юджи. Он работает у нас в баре. Он отличный бармен, мы его очень ценим.       Юджи осекся, глядя на Юту. Его странное благородство, казалось, не знало краев.       Сукуна долго и внимательно вглядывался в лицо Юты, словно сканируя его на наличие скрытых угроз. Его взгляд был тяжелым, даже в таком состоянии он умудрялся давить своим присутствием. Наконец, он едва заметно кивнул.       — Менеджер, значит, — пробормотал он, снова откидываясь на подушки. — Присматриваешь за ним. Это хорошо. Пиздюк всегда умел находить неприятности на ровном месте.       Только Юджи выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает, как Сукуна, который еще минуту назад казался изможденным и слабым, резко подался вперед, отлипая от спинки кровати. Это движение далось ему с трудом, по лицу пробежала судорога боли, но внезапно сфокусированный взгляд горел так ярко, что Юджи невольно вжался в табуретку.       — Полиция, — голос Сукуны больше не был надтреснутым шепотом. — Они занимаются моим делом?       Юджи растерянно моргнул, его голос подвел его, став тонким и неуверенным:       — Д-да... Детектив Кусакабэ ведет дело. Теперь как ты проснулся, они восстановят расследование.       Сукуна оскалился.       — Нечего там расследовать, — выплюнул он, тяжело дыша. — Это сделал Тодзи. Урод, монстр ебаный... Он не только меня убить пытался, если уже не убил. У меня есть такие козыри на этого ублюдка, что его закопают под тюрьмой. Мы уничтожим его, Юджи.       Юджи почувствовал, как внутри него всё похолодело. Это был почти животный ужас. Его глупая, детская надежда на то, что Сукуна был без сознания, что он не знает, кто за этим стоит, рассыпалась в прах. Он так хотел успеть смазать углы, хотел первым рассказать про Мегуми, а после аккуратно преподнести правду... но Тодзи Фушигуро уже здесь. Он в этой палате, в каждом слове Сукуны.       Юта, почувствовав наколенную атмосферу, плавно поднялся с места. Его лицо оставалось беспристрастным, но в глазах читалось понимание и сочувствие.       — Думаю, мне стоит оставить вас двоих, — негромко произнес Оккоцу. — Вам нужно многое обсудить. Я искренне рад, что вы проснулись, Сукуна.       Он вежливо поклонился Сукуне, а затем подошел к Юджи и крепко, ободряюще сжал его плечо, словно передавая ему часть своего спокойствия.       — Я буду в коридоре, Юджи. Если что-то понадобится — зови.       Когда дверь за Ютой закрылась, тишина в палате стала оглушительной. Юджи сидел перед ним, чувствуя, как на лопатке, прямо под одеждой, горит свежая татуировка.       Сукуна впился взглядом в лицо Юджи, прищуриваясь.       — Ты чего побледнел, малявка? Ты что, уже посадил придурка? Или Ураумэ уже закатал его в бетон? Он пиздец как меня пугает, когда злится, так что я бы не удивился.       Сукуна хрипло рассмеялся, и этот звук, похожий на шелест сухой листвы, заставил волоски на шее Юджи встать дыбом. Брат выглядел торжествующим даже в больничной робе, окруженный капельницами.       — Ты... ты уверен, что это был именно он? — голос Юджи дрогнул, он отчаянно цеплялся за последнюю соломинку. — Ты уверен, что это сделал Фушигуро Тодзи?       Сукуна мгновенно перестал смеяться. Его брови взлетели вверх, а взгляд стал острым и холодным. Он медленно наклонил голову набок, не сводя глаз с лица брата.       — Откуда ты знаешь его фамилию? — вопрос прозвучал негромко, но в нем слышалась скрытая угроза.       Юджи почувствовал, как невидимая рука сдавила ему горло. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как футболка на спине, пропитанная лимфой от свежей татуировки, неприятно липнет к коже.       — Кусакабэ... — выдохнул он, стараясь не отводить взгляд. — Детектив Кусакабэ. Он рассказал, когда встречался со мной чтобы открыть дело. Он годами собирал на него досье. Он словно ждал твоего пробуждения больше нас всех, Сукуна.       На лице брата расплылась широкая, хищная улыбка. Он снова откинулся на подушки, и в его глазах вспыхнул опасный азарт.       — Вот оно как... Значит, у нас есть союзник в законе. Идеально. Мы с ним сработаемся. Я дам ему всё, что нужно, чтобы скормить им этого ублюдка.       Юджи чувствовал, как внутри него всё кричит. Паника, которую он подавлял, прорвалась наружу самым нелепым образом. Прежде чем он успел себя остановить, он выпалил:       — У него есть дети.              Сукуна нахмурился, и его лицо на мгновение стало непроницаемым. Он посмотрел на Юджи так, будто тот внезапно заговорил на иностранном языке.       — И что с того? — холодно спросил он. — К чему ты это ведешь?       — Просто... — Юджи запнулся, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. — Просто они ведь не виноваты. В том, что он такой.       Сукуна снова хмыкнул, и в этом звуке было столько неприкрытого презрения, что Юджи стало физически плохо. Брат подался вперед, вглядываясь в лицо Юджи с какой-то пугающей проницательностью.       — Не виноваты? Юджи, ты как был наивным щенком, так им и остался. Яблоко от яблони, понимаешь? Я уверен его выродки совершенно точно такие же исчадия ада, как и он сам. Ты думаешь, у такого монстра могло родиться что-то человеческое? Да они, небось, уже в десять лет кошек душили. Все, заебал, хотя бы сейчас не бипикай мне мозги.       Юджи молчал, боясь пошевелиться. Исчадие ада. Если бы только Сукуна знал, что это исчадие сейчас спит в постели Юджи.       Сукуна прищурился, и его взгляд скользнул по плечам Юджи.       — Ты какой-то дерганый. Ты че, я же пошутил, когда сказал, что обратно подохну. Можешь дальше плакать, а то сейчас взорвешься.       Железный, лишенный тени сомнения тон брата внушал почти физический трепет, заставляя Юджи чувствовать себя крошечным перед лицом этой ярости. Но за этим страхом, за ледяными словами о мести, Юджи чувствовал ту самую хриплую, надтреснутую любовь, по которой он изголодался по этому долгому времени без него.       Юджи не выдержал. Он подался вперед, наплевав на то, как сильно Сукуна не любил когда Юджи набрасывался на него с нежностями. Он зарылся лицом в его колени, чувствуя через тонкую больничную ткань пугающую остроту костей. Юджи плакал навзрыд, и эти слезы были одновременно и молитвой благодарности, и криком ужаса перед грядущим. Эти слезы были горьким коктейлем из невозможного счастья и ледяного, парализующего страха. Он плакал по Сукуне, чьи руки снова ощущались живыми, и по Мегуми, чье имя ощущалось как запрет. Он скучал по беспощадному тону брата, по этой жестокости так же сильно, как и по любви. Ему не хватало этого давления, этой уверенности Сукуны, за спиной которого он прятался всю свою жизнь. Сукуна всегда был непоколебимым авторитетом, особенно после смерти деда. И Юджи почувствовал себя беспомощным, который не посмеет пойти против его воли.       Сукуна молча, с какой-то непривычной, почти забытой бережностью, положил ладонь на затылок Юджи. Его ладонь — костлявая, сухая, — едва ощутимо перебирала розовые пряди, и в этом жесте было столько невысказанного прощения за слабость, и столько любви, что Юджи задохнулся от нежности.       Именно в этот момент, когда тишину палаты нарушали лишь глухие всхлипы Юджи, дверь распахнулась. На пороге, залитый мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп коридора, стоял Ураумэ. Он замер, затаив дыхание; белоснежное хаори окутывало его плечи, словно упавший с небес сугроб, а на лице, обычно застывшем в маске ледяного безразличия, сейчас отражалась целая палитра неистовых, сокрушительных чувств.       Юджи приподнял заплаканное лицо, всё еще не отрываясь от колен брата, и шмыгнул носом, глядя на вошедшего. И сразу расплылся в широкой улыбке. Он не видел сейчас лица Сукуны, но чувствовал, как напряглись мышцы на его ногах, как изменился ритм его дыхания. Юджи был уверен, что Сукуна тоже улыбается.        — Пришел всё-таки, — негромко произнес Сукуна. В его голосе было столько внезапного облегчения, что по спине Юджи пробежали мурашки.

.

      Юджи шел домой, и каждый шаг по шумному городу отдавался в его теле глухой вибрацией. Он отказался от предложения Юты подвезти его — ему жизненно необходимо было почувствовать подошвами асфальт, вдохнуть этот сырой, колючий зимний воздух, почувствовать себя реальным человеком. Голова гудела, словно внутри бился потревоженный рой ос.       Он достал телефон, и его пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение тепла рук брата, набрали номер Кусакабэ.       — Он пришел в себя, — выдохнул Юджи в трубку, и это признание сорвалось с губ облачком пара.        — Знаю, мне звонили. Поздравляю, парень. Это чудо, — голос детектива зазвучал по-отцовски гордо. — Великий день для нас.        — Кусакабэ... — Юджи замялся, сбавляя шаг у железной ограды парка. — Он... он так сильно ненавидит. Только проснулся и уже разбрасывается страшными фразами. Как бы он не убил никого.       Кусакабэ на том конце негромко, понимающе хмыкнул.        — Юджи-кун, послушай старого копа. Буквально последнее воспоминание твоего брата — это как его избивали люди Тодзи. Конечно он будет рычать и неистовствовать. Оставь это нам. Твое дело — быть его братишкой, следить, чтобы он вовремя ел и не забывал дышать между своими разглагольствованиями. А правосудие... это наша грязная работа. Просто дай ему время остыть.       Юджи поблагодарил его, но облегчение, обещанное детективом, так и не пришло. Кусакабэ не видел того пламени, что горело в глазах Сукуны. Он не знал, что «исчадие ада», о котором грезил брат, — это самое нежное и чистое, что случалось с Юджи в жизни. Он дошел до своего подъезда и замер. Он не был готов заходить. Вместо этого он присел на край мокрой скамейки за углом дома и закурил. Сигаретный дым, горький и густой, смешивался со смогом.       У Юджи кружилась голова. Как долго он сможет скрывать его? Как уберечь Мегуми от этой неистовой ненависти и руки правосудия?       «Фушигуро». Эта фамилия теперь звучала как приговор. Просто сам факт, что Мегуми носит ее, делает его мишенью на карте Сукуны. Как законная добыча.       И тут, среди этого серого хаоса, Юджи прошибло.       Откровение, торжественное и ослепительное, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Юджи замер, сигарета застыла в миллиметре от его губ.       Но если он перестанет быть Фушигуро?       Сердце Юджи пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отдаваясь в висках. Его осенило. Единственный способ вырвать Мегуми из этой кровавой хроники, гарантированный способ сделать его неприкасаемым для собственного брата — это дать ему свою фамилию.       Сукуна не пойдет против носителя фамилии Итадори, верно?       Юджи почти задохнулся от этой безумной, нелепой, но по его мнению кристально чистой логики. Цумики также скоро выйдет замуж за Норитоши и уйдет под фамилию Камо. Тодзи окончательно лишится власти над своими детьми. Вся связь с грехами их отца будет оборвана одним росчерком пера.       — Пожениться... — прошептал Юджи, и эта мысль была настолько торжественной и правильной, что у Юджи закололо в кончиках пальцев.       Он введет Мегуми в свою семью, сделает его частью монолита, который Сукуна так яростно защищает.        Юджи вскочил со скамейки, чувствуя, как по всему телу разливается невероятная, лихорадочная решимость.        Он вбежал в подъезд, перепрыгивая через ступеньки. Ему хотелось ворваться, упасть в это тепло, потонуть с головой. Юджи распахнул дверь, готовый обрушить на Мегуми весь этот пылающий ворох новостей, страхов и безумных планов, но его встретил лишь неподвижный, застывший воздух, и тишина.       Мегуми не было дома. Юджи вспомнил, что сегодня в Спикизи Хайбара разливает свои экспериментальные настойки. Видимо, Мегуми ушел туда. Юджи замер в прихожей, и его лихорадочный порыв начал медленно остывать, оседая тяжелым осадком где-то в районе солнечного сплетения. Трусливое, но спасительное облегчение накрыло его с головой. У него появилось время, чтобы успокоиться и подумать.       Он медленно прошел в гостиную и, не зажигая света, с глухим выдохом рухнул в глубокое кресло, закрывая лицо ладонями.       Дурак. Какой же ты дурак, Итадори Юджи, — эхом отозвалось в мыслях.       Они вместе чуть больше двух месяцев. Короткий, пронзительный миг, сотканный из робких улыбок и долгих взглядов в темноте. Согласится ли Мегуми — гордый, независимый, эмоциональный, но при этом закрытый — связать свою жизнь с кем-то так скоро? И, что еще страшнее, но оправдано, согласится ли он сделать это по такой причине? Мегуми заслуживал не вынужденного повода, а искренности. Он заслуживал кольца, подаренного на рассвете из чистой любви, а не из-за того, что его хотят защитить непонятно от чего. Это было бы почти преступлением — навязать ему этот союз, просто чтобы унять своих внутренних демонов и показать его брату.       — Черт... — Юджи откинул голову на спинку кресла, глядя в серый потолок. — Чертовы эмоционально недоступные Итадори.       Вся его жизнь была пропитана их тяжелым, не терпящим возражений контролем. Дед, чьи слова всегда были короткими и колючими. Сукуна, чей авторитет был непререкаем, как закон природы. И вот ему двадцать пять, а он всё еще ощущает себя тем растерянным подростком, который не знает, как просто поговорить о чем-то по-настоящему важном. Как подобрать слова, которые не ранят? Как рассказать о Тодзи, о Сукуне, не разрушив ту хрупкую, едва зародившуюся сказку?       Нужно было ломать этот сценарий. Пора было перестать быть малявкой, который прячется в благоговейном страхе за спиной старшего брата и тени их дедушки. Пора было думать своей головой и защищать свое счастье так, как умеет только он.       Взгляд Юджи упал на новенькую боксерскую грушу, одиноким часовым стоявшую в центре гостиной. Сейчас было бы полезно выпустить пар.       Он поднялся, стянул тяжелую, пахнущую больницей толстовку и переоделся в майку. Перед зеркалом он задержался на секунду, проверяя, плотно ли ткань прилегает к лопатке, чтобы надежно скрыть черного волка, его заживающий подарок, его тайную клятву. Затем он взял бинты.       Движения были механическими, успокаивающими. Слой за слоем он туго наматывал белую ткань на костяшки пальцев, чувствуя, как с каждым витком его решимость становится более холодной и осознанной. Он не будет давить на Мегуми. Но он поговорит с ним. Начнет с малого, а к остальному... к остальному они придут вместе.       Юджи подошел к груше, принял стойку и сделал глубокий, обжигающий выдох.              Юджи вколачивал в грушу всю ту лихорадочную смесь чувств, что бурлила в нем все это время. Глухие, плотные удары отдавались в костях, и с каждым из них ему казалось, что он выбивает из себя липкий страх. Бинты туго стягивали кисти, скрывая татуировки на предплечьях, и эта тяжесть в руках была единственным, что удерживало его в реальности.       В этот момент он чувствовал себя почти всесильным. Сукуна проснулся, мир больше не стоял на паузе, а в голове Юджи уже созрело откровение — безумный, грандиозный, спасительный план, который сделает Мегуми его частью. Навсегда. От этой мысли сердце пустилось вскачь, обгоняя ритм его собственных ударов.       Когда в замке повернулся ключ, Юджи даже не обернулся сразу. Ему хотелось показать эту мощь, это воодушевление, эту жизнь, которая снова била в нем ключом.       — Детка! Ты где пропадал? — выдохнул он, не сбавляя темпа. Его голос звенел, он почти захлебывался этим дурацким, словно неуместным сейчас счастьем. — Смотри, что я освоил! Юта показал мне связку, это просто нереально! Сейчас!       Юджи встал в стойку. Тело подчинилось мгновенно, превращаясь в натянутую тетиву. Резкий выдох — и он обрушил на грушу серию ударов. Он чувствовал себя хищником: быстрым, точным, опасно живым. Мышцы перекатывались под кожей, и он знал, что сейчас выглядит именно так, как хотел — сильным, способным укрыть Мегуми от любой бури. Финальный хай-кик с глухим стуком впечатался в снаряд, заставляя тяжелую кожу содрогнуться.       Он повернулся, сияя, ожидая увидеть привычный теплый восхищенный взгляд или хотя бы ворчание о том, что он слишком шумит. Но вместо этого Юджи наткнулся на невидимую стену.       Мегуми стоял в дверях, не снимая куртки, и его лицо... Юджи никогда не забудет это выражение лица. Его взгляд был пустым, ледяным и абсолютно безжизненным. В этой яркой, залитой светом гостиной он казался призраком, которого Юджи нечаянно вызвал своими ударами.       Весь триумф Юджи начал осыпаться сухой штукатуркой. Лихорадочный блеск в глазах сменился холодной, липкой тревогой, которая за секунду добралась до самого позвоночника.       — Детка?.. Что-то не так?       Юджи так и замер с опущенными руками, полностью потеряв нить реальности. Тяжелая кожаная груша, которую он только что отправил в полет, вернулась по инерции и с глухим, издевательским звуком врезалась ему прямо в плечо. Мир перевернулся. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с грохотом повалился на паркет. Боль в ушибленном боку была резкой, но она была ничем по сравнению с тем, как больно было смотреть на Мегуми снизу вверх.

      

The skyline falls as I try to make sense of it all

I thought I'd uncovered your secrets, but turns out there's more

You adored me before

Oh, my good looking boy